Жанр: Электронное издание
Франческо ПЕТРАРКА
Лирика
И (Итал) П30
Вступительная статья,составление и примечания Н. Томашевского
Художник Л. Ильина
й Вступительная статья, составление, переводы, отмеченные в
содержании*, примечания, оформление. Издательство "Художественная
литература", 1980 г.
ПЕТРАРКА И ЕГО "КНИГА ПЕСЕН"
Явление Петрарки огромно. Оно не покрывается никаким самым высоким
признанием его собственно литературных заслуг. Личность, поэт, мыслитель,
ученый, фигура общественная - в нем нераздельны. Человечество чтит великого
итальянца прежде всего за то, что он, пожалуй, как никто другой,
способствовал наступлению новой эпохи открытия мира и человека, прозванной
Возрождением.
Говорить о Петрарке - значит говорить о мысли и искусстве уходящего
Средневековья, говорить о Гуманизме и Возрождении, говорить о петраркизме
итальянском и европейском. Петрарка был первым великим гуманистом, поэтом и
гражданином, который сумел прозреть цельность предвозрожденческих течений
мысли и объединить их в поэтическом синтезе, ставшем программой грядущих
европейских поколений [А. Н. Веселовский. Петрарка в поэтической исповеди
"Canzonie-ге". 1304 - 1904. СПб., 1912]. Своим творчеством он сумел привить
этим грядущим разноплеменным поколениям Западной и Восточной Европы
сознание - пусть не всегда четкое - некоего духовного и культурного
единства, благотворность которого сказывается и в современный нам век.
Петрарка - родоначальник новой европейской поэзии. Его "Канцоньере"
(или "Книга песен") надолго определил пути развития европейской лирики,
став своего рода непререкаемым образцом. Если на первых порах, для
современников и младших гуманистов, Петрарка являлся великим реставратором
классической древности, провозвестником новых путей в искусстве и
литературе, непогрешимым учителем, то, начиная с 1501 года, когда
стараниями Пьетро Бембо и типографщика Альдо Мануцио Ватиканский кодекс
3197 "Канцоньере" был предан широкой гласности, началась эпоха петраркизма,
причем не только в поэзии, но и в области эстетической и критической мысли.
Петраркизм вышел за пределы Италии. Свидетельством тому "Плеяда" во
Франции, Гонгора в Испании, Камоэнс в Португалии, Шекспир и елизаве-тинцы в
Англии. Без Петрарки их лирика была бы не только непонятной для нас но и
попросту невозможной.
Мало того, Петрарка проторил своим поэтическим наследникам путь к
познанию задач и сущности поэзии, познанию внутреннего мира человека, его
нравственного и гражданского призвания.
ЛИЧНОСТЬ И ПОЭТ
В невольно возникающем при чтении Петрарки автопортрете бросается в
глаза одна черта: потребность в любви. Это и желание любить, и потребность
быть любимым. Предельно четкое свое выражение эта черта нашла в любви поэта
к Лауре, главному предмету всего "Канцоньере". Любви Петрарки к Лауре
посвящено неисчислимое количество трудов ученых и неученых, и потому
говорить тут об этом подробно не имеет смысла. С нужной полнотой читатель
все узнает из самих стихотворений. Необходимо лишь заметить, что Лаура -
фигура вполне реальная, внешняя биография ее в самых общих чертах известна
и большого интереса не представляет. О "внутренней" же рассказывает сам
поэт. Конечно, как всегда бывает в настоящей поэзии, любовь эта
сублимированная, к концу жизни поэта несколько приутихшая и едва ли не
слившаяся с представлением о любви райской, да и самим Раем.
Конкретнее в жизни Петрарки любовь к матери, к домашним (брату Герардо
и племяннику Франческо), к многочисленным друзьям: Гвидо Сетте, Джакомо
Колонна, Джованни Боккаччо и многим другим. Вне дружбы, вне любви к ближним
и вообще к людям Петрарка не мыслил себе жизни. Это накладывало
определенный нравственный отпечаток на все им написанное, привлекало к
нему, повсеместно делало своим, любимым.
Еще одна черта, которую обнажал сам поэт, за которую порой (особенно
на склоне лет) себя бичевал: это любовь к славе. Не в смысле, однако,
простого тщеславия. Желание славы у Петрарки было теснейшим образом связано
с творческим импульсом. Оно-то в большой степени и побудило Петрарку
заняться писательством. С годами и эта любовь, любовь к славе, стала
умеряться. Достигнув беспримерной славы, Петрарка понял, что она вызывает в
окружающих куда больше зависти, чем добрых чувств. В "Письме к потомкам" он
с грустью пишет о своем увенчании, а перед смертью готов даже признать
триумф Времени над Славой.
Любопытно, что любовь к Лауре и любовь к Славе между собой не только
не враждовали, но даже пребывали в тесном единении, что подтверждалось
устойчивой в поэзии Петрарки сим воликой: Лаура и лавр. Но так было до поры
до времени. В годы самоочистительных раздумий Петрарка вдруг почувствовал,
что и любовь к Лауре, и желание Славы противны стремлению обрести вечное
спасение. И вовсе не потому - а это чрезвычайно существенно для Петрарки! -
что они греховны сами по себе. Нет! просто они мешали вести тот образ
жизни, который надежно подвел бы его к спасению. Осознание этого
противоречия повергло поэта в глубокое душевное смятение, умеряемое,
впрочем, писанием трактата, где он пытался со всей откровенностью обнажить
свое душевное состояние.
Конфликт этот был лишь частным случаем конфликта более общего и
философски более значимого: конфликта между многочисленными радостями
земного бытия и внутренней религиозной концепцией.
К земным радостям Петрарка относил прежде всего окружающую природу.
Он, как никто из его современников, умел видеть и наблюдать ее, умел
наслаждаться травой, горами, водой, луной и солнцем, погодой. Отсюда и
столь частые и столь любовно написанные в его поэзии пейзажные описания.
Отсюда же тяга Петрарки "к перемене мест", к путешествиям, к возможности
открывать для себя все новые и новые черты окружающего мира.
К несомненным земным радостям относил Петрарка и веру в красоту
человека и могущество его ума. К ним же он относил любое творческое
проявление: будь то в живописи (сошлюсь на его суждения о Симоне Мартини И
Джотто), в музыке, философии, поэзии и т. д.
За эти существеннейшие качества человека Петрарка благодарил Творца.
Но эти же качества могли явиться и причиной гибели человека.
Тут надо сказать два слова о личной религиозности Петрарки.
Предписаниями религии он Не манкировал. Соблюдал их неукоснительно и без
рассуждения, в дебри теологии не встревал. Но и отказа от радостей жизни не
было. Многочисленные его друзья и родной и горячо любимый брат Герардо
отрешились от всего земного и уединились в своих обителях. Петрарка их
одобрял, но примеру не следовал. Молчаливо принимая созданное единым
Творцом и порой вознося ему хвалу, Петрарка был не чужд и протеста. Ведь
это именно он, Петрарка, восклицал: "...что это За мир "округ?.. Почему Ты
отворачиваться от него? Разве Ты забыл о нашей нищете и страданиях?"
Петрарка не отказывался от привилегий, связанных с его духовным саном,
но никогда не соглашался принять конкретную должность, взять на себя
обязанности по спасению чужих душ.
Петрарка был поразительно восприимчив ко всему, что его окружало. Его
интересовало и прошлое, и настоящее, и будущее. Поразительна и широта его
интересов. Он писал о медицине и о качествах, необходимых для полководца, о
проблемах воспитания и о распространении Христианства, об астрологии и о
падении воинской дисциплины после заката Римской империи, о выборе жены и о
том, как лучше устроить обед.
Петрарка превосходно знал античных мыслителей, но сам в области чистой
философии не создал ничего оригинального. Критический же его взгляд был
цепок и точен. Много интересного им написано о практической морали.
Сторонясь мирской суеты, Петрарка жил интересами времени, не был чужд
и общественных страстей. Так, он был яростным патриотом. Италию он любил до
исступления. Ее беды и нужды были его собственными, личными. Тому множество
подтверждений. Одно из них - знаменитейшая канцона "Италия моя". Заветным
устремлением его было видеть Италию единой и могущественной. Петрарка был
убежден, что только Рим может быть центром папства и империи. Он оплакивал
разделение Италии, хлопотал о возвращении папской столицы из Авиньона в
Вечный город, просил императора Карла IV перенести туда же центр империи. В
какой-то момент Петрарка возлагал надежды на то, что объединение Италии
будет проведено усилиями Кола ди Риен-цо. Самое страшное для Петрарки -
внутренние распри. Сколько усилий он приложил, чтобы остановить
братоубийственную войну между Генуей и Венецией за торговое преобладание на
Черном и Азовском морях! Однако красноречивые его письма к дожам этих
патрицианских республик ни к чему не привели.
Петрарка был не только .патриотом. Заботило его и гражданское
состояние человеческого общежития вообще. Бедствия и нищета огорчали его,
где бы они ни случались.
Но ни общественные и политические симпатии, ни принадлежность к
церковному сословию ае мешали основному его призванию ученого и литератора.
Петрарка отлично понимал, что для этого нужна прежде всего личная свобода,
независимость (тут и он мог бы воскликнуть, что "служены; муз не терпит
суеты")- И надо сказать, что Петрарка умел находить ее повсюду, где ему
доводилось жить. Кроме, понятно, Авиньона - этого нового Вавилона, - за что
он ненавидел его еще и особенно, Именно благодаря такой внутренней свободе
- хотя иной раз дело и не обходилось без меценатов - Петрарке удалось
создать так много и так полно выразить себя и свое время, хотя многое до
нас дошедшее осталось в незавершенном, не до конца отделанном виде. Но тут
уж свойство самого поэта: тяга к совершенству заставляла его возвращаться к
написанному все вновь и вновь. Известно, например, что к таким ранним своим
произведениям, как "Африка" и "Жизнь знаменитых мужей", он возвращался
неоднократно и даже накануне смерти.
Петрарка был не только великим писателем, но и не менее великим
читателем. Так, произведения античных авторов, которые он читал и
перечитывал с неизменной любовью, были для него не просто интересными
текстами, но носили прежде всего отпечаток личности их авторов. Расставаясь
с ними навсегда, он мог, подобно Пушкину, сказать: "Прощайте, друзья!" Так
и для нас произведения Петрарки носят отпечаток одной из самых сердечных и
привлекательных личностей прошлого.
Литературу Петрарка понимал как художественное совершенство, как
богатство духовное, как источник мудрости и внутреннего равновесия. В
оценках же ее порой ошибался. Так, он полагал, что его "Триумфы" по
значимости своей настолько же превосходят "Канцоньере", насколько
"Божественная Комедия" превосходит дантевскую же "Новую жизнь". Еще он
ошибался в оценке своих латинских сочинений, кстати говоря, количественно
превосходивших писанное им по-итальянски в пятнадцать раз! В сонете CLXVI
Петрарка говорит, что, не займись он пустяками (стихами на итальянском
языке), "Флоренция бы обрела поэта, как Мантуя, Арунка и Верона". Флоренция
обрела поэта не меньшего, чем Вергилий и Катулл, и подарила его Италии и
всему миру, но именно благодаря этим пустякам.
В РАБОТЕ НАД "КАНЦОНЬЕРЕ"
Конечно же, главным произведением Петрарки является его "Канцоньере"
("Книга песен"), состоящая из 317 сонетов, 29 канцон, а также баллад,
секстин и мадригалов.
Стихи на итальянском языке (или просторечии, "вольгаре") Петрарка
начал писать смолоду, не придавая им серьезного значения. В пору работы над
собранием латинских своих посланий, прозаических писем и началом работы над
будущим "Канцоньере" часть своих итальянских стихотворений Петрарка
уничтожил, о чем он сообщает в одном письме 1350 года.
Первую попытку собрать лучшее из своей итальянской лирики Петрарка
предпринял в 1336 - 1338 годах, переписав двадцать пять стихотворений в
свод так называемых "набросков" (Rerum vulgarium fragmenta). В 1342 - 1347
годах Петрарка не просто переписал их в новый свод, но и придал им
определенный порядок, оставив место для других, ранее написанных им
стихотворений, подлежащих пересмотру. В сущности, это и была первая
редакция будущего "Канцоньере", целиком подчиненная теме возвышенной любви
и жажды поэтического бессмертия.
Вторая редакция осуществлена Петраркой между 1347 и 1350 годами. Во
второй редакции намечается углубление религиозных мотивов, связанных с
размышлениями о смерти и суетности жизни. Кроме того, тут впервые
появляется разделение сборника на две части: "На жизнь Мадонны Лауры"
(начиная с сонета I, как и в окончательной редакции) и "На смерть Мадонны
Лауры" (начиная с канцоны CCLXIV, что также соответствует окончательной
редакции). Вторая часть еще ничтожно мала по сравнению с первой.
Третья редакция (1359 - 1362) включает уже 215 стихотворений, из
которых 174 составляют первую часть и 41 вторую. Время пятой редакции -
1366 - 1367 годы; шестой редакции - 1367 - 1372 годы.
Седьмая редакция, близкая к окончательной, которую автор отправил
Пандольфо Малатеста в январе 1373 года, насчитывает уже 366 стихотворений
(263 и 103 соответственно частям). Восьмая редакция - 1373 год, и, наконец,
дополнение к рукописи, посланное тому же Малатеста, - 1373 - 1374 годы.
Девятую, окончательную, редакцию содержит так называемый Ватиканский
кодекс под номером 3195, частично автографический.
По этому Ватиканскому кодексу, опубликованному фототипическим способом
в 1905 году, осуществляются все новейшие критические издания.
В Ватиканском кодексе между первой и второй частями вшиты чистые
листы, заставляющие предполагать, что автор намеревался включить еще
какие-то стихотворения. Разделение частей сохраняется: в первой - тема
Лауры - Дафны (лавра), во второй - Лаура - вожатый поэта по небесным
сферам, Лаура - ангел-хранитель, направляющий помыслы поэта к высшим целям.
В окончательную редакцию Петрарка включил и некоторые стихи отнюдь не
любовного содержания: политические канцоны, сонеты против авиньонской
курии, послания к друзьям на различные моральные и житейские темы.
Особую проблему составляет датировка стихотворений сборника. Она
сложна не только потому, что Петрарка часто возвращался к написанному даже
целые десятилетия спустя. А хотя бы уже потому, что Петрарка намеренно не
соблюдал хронологию в порядке расположения стихотворного материала.
Соображения Петрарки нынче не всегда ясны. Очевидно лишь его желание
избежать тематической монотонности.
Одно лишь наличие девяти редакций свидетельствует о неустанной,
скрупулезнейшей работе Петрарки над "Канцонье-ре". Ряд стихотворений дошел
до нас в нескольких редакциях, и по ним можно судить о направлении усилий
Петрарки. Любопытно, что в ряде случаев, когда Петрарка был удовлетворен
своей работой, он делал рядом с текстом соответствующую помету.
Работа над текстом шла в двух главных направлениях: удаление
непонятности и двусмысленности, достижение большей музыкальности.
На ранней стадии Петрарка стремился к формальной изощренности, внешней
элегантности, к тому, словом, что так нравилось современникам и перестало
нравиться впоследствии. С годами, с каждой новой редакцией, Петрарка
заботился уже о другом. Ему хотелось добиться возможно большей
определенности, смысловой и образной точности, понятности и языковой
гибкости. В этом смысле очень интересно суждение Карло Джезуальдо (конец
XVI - начало XVII вв.), основателя знаменитой Академии музыки,
прославившегося своими мадригалами. Про стих Петрарки он писал: "В нем нет
ничего такого, что было бы невозможно в прозе". А ведь эта тяга к
прозаизации стиха, в наше время особо ценимая, в прежние времена вызывала
осуждение. В качестве образца такого намеренного упрощения стихотворной
речи приводят XV сонет:
Я шаг шагну - и оглянусь назад. И ветерок из милого предела
Напутственный ловлю...
Но вспомню вдруг, каких лишен отрад, Как долог путь, как смертного
удела Размерен срок, - и вновь бреду несмело, И вот - стою в слезах, потупя
взгляд.
В самом деле, отказавшись от стиховой разбивки и печатая этот текст в
подбор, можно получить отрывок ритмически упорядоченной прозы. И это еще
пользуясь переводом Вяч. Иванова, лексически и синтаксически несколько
завышенного.
Странно, что такой проницательный критик и знаток итальянской
литературы, как Де Санктис, не увидел этой тенденции в Петрарке. Де
Санктису казалось, что Петрарке свойственно обожествление слова не по
смыслу, а по звучанию. А вот Д'Аннунцио, сам тяготевший к словесному
эквйлибризму, заметил эту тенденцию.
Единицей петрарковской поэзии является не слово, но стих или, вернее,
ритмико-синтаксический отрезок, в котором отдельное слово растворяется,
делается незаметным. Единице же этой Петрарка уделял преимущественное
внимание, тщательно ее обра-, батывал, оркестровал.
Чаще всего у Петрарки ритмико-синтаксическая единица заключает в себе
какое-нибудь законченное суждение, целостный образ. Это прекрасно усмотрел
великий Г. Р. Державин, который в своих переводах из Петрарки жертвовал
даже сонетной формой ради сохранения содержательной стороны его поэзии.
Показательно и то, что Петрарка относится к ничтожному числу тех
итальянских поэтов, чьи отдельные стихи вошли в пословицу.
Как общая закономерность слово у Петрарки не является поэтическим
узлом. В работах о Петрарке отмечалось, что встречающаяся в отдельных его
стихотворениях некоторая "прециоз-ность" носит характер скорее
концептуальный, чем вербальный. Хотя, конечно, есть примеры и обратные.
Примером может служить V сонет; он построен на обыгрывании имени
Ла-у-ре-та:
Когда, возжаждав отличиться много, Я ваше имя робко назову - ХваЛА
божественная наяву Возносится от первого же слога.
Но некий гвлос Умеряет строго Мою РЕшимость, как по волшебству:
Вассалом сТАть земному божеству - Не для тебя подобная дорога.
Можно было бы сослаться и на сонет CXLVIII, первая строфа которого
целиком состоит из звучных географических названий.
Интересно, что этот рафинированно-виртуозный, "второй" Петрарка,
особенно бросался в глаза и многим критикам, а еще больше переводчикам. Эта
ложная репутация, сложившаяся не без помощи эпигонов-петраркистов,
воспринявших лишь виртуозную сторону великого поэта, сказалась на многих
переводческих работах. В частности, и у нас в России. Словесная вычурность,
нарочитая синтаксическая усложненность, за редкими исключениями, почти
общая болезнь.
К сожалению, репутация эта оказалась довольно устойчивой. С легкой
руки романтиков, отметивших тягу "второго" Петрарки как несомненный, с их
точки зрения, порок, этот "второй" Петрарка надолго если не заслонил, то
значительно исказил "первого" и "главного" Петрарку, который и позволил ему
стать одним из величайших поэтов мира.
В приложении к "Книге песен" даются два письма Петрарки, носящих
автобиографический характер. Они не только интересны сами по себе. Они, как
думается, помогут читателю глубже разобраться и оценить "Канцоньере". В
каком-то смысле они являются бесценным к нему комментарием.
Сам "Канцоньере" печатается в несколько необычном виде. Обычно
стихотворения, его составляющие, печатаются вперемешку, со сплошной
нумерацией. То есть так, как это было зафиксировано в упоминавшемся
Ватиканском кодексе. Печатая сборник целиком, такой порядок бесспорен.
В данном же издании полностью печатаются только сонеты - самая
известная и распространенная часть сборника. Остальные же стихотворные
пьесы (канцоны, баллады, мадригалы и секстины) - выборочно. Отобраны, как
нам кажется, наиболее значительные и интересные из них и к тому же в
переводе одного поэта. Отсюда два раздела: сонеты и другие стихотворения.
Для интересующихся творчеством Петрарки приводим самую основную
библиографию работ и изданий на русском языке.
Работы о Петрарке: А. Н. Веселовский. Петрарка в поэтической исповеди
"Canzomere". СПб., 1912; Мих. Корелин. Ранний итальянский гуманизм и его
историография, т. 2 (Франческо Петрарка. Его критики и биографы), изд. 2-е.
СПб., 1914; Р. Хлодовский. Франческо Петрарка. М., "Наука", 1974.
Основные русские издания Петрарки:
Петрарка. Избранные сонеты и канцоны в переводах русских писателей
("Русская классная библиотека" под редакцией А. Н. Чудинова, выпуск XI).
СПб., 1898; Петрарка. Автобиография. Исповедь. Сонеты. Перевод М.
Гершензона и Вяч. Иванова ("Памятники мировой литературы"). М., 1915;
Петрарка. Избранная лирика. Перевод А. Эфроса. М., 1953; 2-е изд. - 1955;
Франческо Петрарка. Книга песен (в переводах разных поэтов). М., 1963;
Франческо Петрарка. Избранная лирика. Перевод Е. Солоновича. М., 1970;
Франческо Петрарка. Избранное. Автобиографическая проза. Сонеты. М., 1974.
Н. Томашевский
СОНЕТЫ НА ЖИЗНЬ МАДОННЫ ЛАУРЫ
I
В собранье песен, верных юной страсти,
Щемящий отзвук вздохов не угас
С тех пор, как я ошибся в первый раз,
Не ведая своей грядущей части.
У тщетных грез и тщетных мук во власти,
Мой голос прерывается подчас,
За что прошу не о прощенье вас,
Влюбленные, а только об участье,
Ведь то, что надо мной смеялся всяк,
Не значило, что судьи слишком строги:
Я вижу нынче сам, что был смешон.
И за былую жажду тщетных благ
Казню теперь себя, поняв в итоге,
Что радости мирские - краткий сон.
II
Я поступал ему наперекор,
И все до неких пор сходило гладко,
Но вновь Амур прицелился украдкой,
Чтоб отомстить сполна за свой позор.
Я снова чаял дать ему отпор,
Вложив в борьбу все силы без остатка,
Но стрелы разговаривают кратко,
Тем более что он стрелял в упор.
Я даже не успел загородиться,
В мгновенье ока взятый на прицел,
Когда ничто грозы не предвещало,
Иль на вершине разума укрыться
От злой беды, о чем потом жалел,
Но в сожаленьях поздних проку мало.
III
Был день, в который, по Творце вселенной
Скорбя, померкло Солнце... Луч огня
Из ваших глаз врасплох настиг меня:
О госпожа, я стал их узник пленный!
Гадал ли я, чтоб в оный день священный
Была потребна крепкая броня
От нежных стрел? что скорбь страстного дня
С тех пор в душе пребудет неизменной?
Был рад стрелок! Открыл чрез ясный взгляд
Я к сердцу дверь - беспечен, безоружен...
Ах! ныне слезы лью из этих врат.
Но честь ли богу - влить мне в жилы яд,
Когда, казалось, панцирь был ненужен? -
Вам - под фатой таить железо лат?
IV
Кто мирозданье создал, показав,
Что замысел творца не знал изъяна,
Кто воплотил в планетах мудрость плана,
Добро одних над злом других подняв;
Кто верный смысл ветхозаветных глав
Извлек из долголетнего тумана
И рыбаков Петра и Иоанна
На небе поместил, к себе призвав, -
Рождением не Рим, но Иудею
Почтил, затем что с самого начала
Смиренье ставил во главу угла,
И ныне городку, каких немало,
Дал солнце - ту, что красотой своею
Родному краю славу принесла.
V
Когда, возжаждав отличиться много,
Я ваше имя робко назову -
Хвала божественная наяву
Возносится от первого же слога.
Но некий голос Умеряет строго
Мою решимость, как по волшебству:
Вассалом сТАть земному божеству -
Не для тебя подобная дорога.
Так будь прославлен, несравненный лик,
Услышь, к тебе с хвалою восхищенной,
Как все кругом, стРЕмлюсь я каждый миг,
Ведь Аполлон не менее велик,
Когда его листве вечнозеленой
Хвалу досТАвит дерзостный язык.
VI
Настолько безрассуден мой порыв,
Порыв безумца, следовать упорно
За той, что впереди летит проворно,
В любовный плен, как я, не угодив, -
Что чем настойчивее мой призыв:
"Оставь ее!" - тем более тлетворна
Слепая страсть, поводьям не покорна,
Тем более желаний конь строптив.
И, вырвав у меня ремяннын повод,
Он мчит меня, лишив последней воли,
Туда, где лавр над пропастью царит,
Отведать мне предоставляя повод
Незрелый плод, что прибавляет боли
Скорей, чем раны жгучие- целит.
VII
Обжорство, леность мысли, праздный пух
Погубят в людях доброе начало:
На свете добродетелей не стало,
И голосу природы смертный глух.
На небе свет благих светил потух -
И жизнь былую форму потеряла,
И среди нас на удивленье мало
Таких, в ком песен не скудеет дух.
"Мечтать о лавре? Мирту поклоняться?
От Философии протянешь ноги!" -
Стяжателей не умолкает хор.
С тобой, мой друг, не многим по дороге:
Тем паче должен ты стези держаться
Достойной, как держался до сих пор.
VIII
Среди холмов зеленых, где сначала
Облечена была земною тканью
Красавица, чтоб к новому страданью
Она того, кто шлет нас, пробуждала,
Свобода наша прежняя блуждала,
Как будто можно вольному созданью
Везде бывать по своему желанью
И нет силков, нет гибельного жала:
Однако в нашей нынешней неволе,
Когда невзгоды наши столь суровы,
Что гибель неизбежна в нашей доле,
Утешиться мы, бедные, готовы:
Тот, кто поймал доверчивых дотоле,
Влачит наитягчайшие оковы.
IX
Когда часы делящая планета
Вновь обретает общество Тел
...Закладка в соц.сетях
