Жанр: Электронное издание
Zhenidba
... фейерверк рассыпался звездами за кормой. И все это
вырисовывалось на темном фоне волн, будто в глубине кто-то колыхал складки
огненного полотнища.
Вдруг мне показалось, что в этом пламени кувыркается человеческая
фигура; я все больше различал ее, и кого же, по-вашему, я в ней узнал?
Бюшольд!
Не надо и спрашивать, хотел ли я отскочить назад. Но не тут-то было! Я
прилип к борту, словно сушеная треска, и не мог сдвинуться ни на шаг. Она же
напротив, то ныряла, то плавала кругом, то переворачивалась на спину, манила
меня к себе, звала, улыбалась, и я почувствовал, что мои ноги отрываются от
палубы, я начинаю падать, словно у меня закружилась голова, а затем
скользить на животе; я хотел удержаться - но схватиться было не за что,
хотел закричать - но голос пропал, и меня все тянуло вниз. Ах, проклятая
русалка! Волосы на моей голове встали дыбом, около каждого волоска выступила
капля пота, и я все скользил, скользил головой вниз и чувствовал, что
вот-вот упаду в воду. Проклятая русалка!
Вдруг кто-то схватил меня сзади за штаны.
"Это еще что? Олифус, ты, никак, взбесился? - сказал рулевой, подтащив
меня к себе. - Эй, двоих - ко мне, да поздоровее, покрепче! Сюда!"
Они подбежали, и во время! Я чуть не увлек его за собой в воду. Ох!
Я упал на доски палубы, мокрый как мышь, зубы у меня стучали, глаза
закатывались.
"Ну, если уж ты эпилептик, так надо было раньше об этом сказать, -
продолжал рулевой. - В таком случае мы тебя спишем на берег. Хорошенький
матрос с нервными припадками! Именно то, что надо. Барышня Олифус - как вам
это нравится?"
Меня продолжало трясти, но я заговорил:
"Нет, это не эпилепсия, это Бюшольд. Вы ее не видели?"
"Кого?"
"Бюшольд. Она была там, в воде, и ныряла в огонь, словно саламандра.
Она звала меня, притягивала к себе, это была она! Ах, проклятая русалка,
чтоб тебя!"
"Что это ты все говоришь про русалку?"
"Нет, ничего..."
- Видите ли, - перебил сам себя папаша Олифус, - если вам, сударь,
придется пуститься в долгое плавание, никогда не говорите с матросами ни о
русалках, ни о нереидах, ни о морских девах, ни о тритонах, ни о
рыбах-епископах. На земле - еще куда ни шло, на берегу матросы над этим
смеются, но в море такие разговоры им не по душе: они наводят страх. Так
что, если бы не рулевой, меня выбросили бы за борт, хлебнул бы я морской
воды.
Я уселся у основания бизань-мачты и, уцепившись за снасти, стал ждать
рассвета.
Утром мне уже казалось, что все это было сном; но меня била такая
лихорадка, что пришлось признать: ночные события происходили наяву.
Собственно, все очень просто: я ударил Бюшольд подставкой для дров, и так
сильно, что убил ее; и теперь ее душа явилась с просьбой, чтобы я помолился
о ее спасении.
К несчастью, на судах Индийской компании не было священника, иначе я
попросил бы отслужить заупокойную мессу и все было бы кончено.
Пришлось воспользоваться другим известным средством. Взяв мускатный
орех, я написал на нем имя русалки, завернул орех в тряпочку, положил в
жестяную коробку, нацарапал на крышке два крестика, разделенные звездочкой,
и с наступлением темноты бросил этот талисман в море, прочитав "De
profundis" ["Из глубин" (лат.)], а затем пошел укладываться в свой гамак.
Но едва я лег, как раздался крик:
"Человек за бортом!"
Как вы знаете, это сигнал для всех. На судне все может случиться,
сегодня с твоим товарищем, завтра - с тобой. Так что я спрыгнул с койки и
побежал на палубу.
[Image017]
Там все были в некотором замешательстве. Каждый спрашивал, кто же упал
в море? Вот я, вот ты, вот он - все на месте. Но все равно надо что-то
сделать. На любом судне, где есть порядок, всегда стоит человек с ножом
около шнурка, удерживающего спасательный буек, или около противовеса, не
дающего буйку упасть в воду. И вот этот человек уже перерезал шнур, и буек
поплыл за кормой.
Капитан тем временем приказал отпустить руль, спустить верхние паруса,
отдать фалы и шкоты.
Видите ли, так всегда делается. Когда человек упал в море, судно
ложится в дрейф; и, если не отдать фалы и шкоты, пока корабль держится к
ветру, у вас поломаются гафели и порвутся лиселя, особенно если снасти не
выбраны втугую.
В то же время на талях мы стали спускать шлюпку; взяв достаточно
толстый трос, который мог выдержать ее вес, пропустили конец сверху вниз в
полуклюз, прикрепленный к шлюпбалке. Короче, шлюпку спустили на воду.
Все собрались на корме; спасательный буек был в море; чтобы увидеть
человека, который все плыл, и плыл, и плыл, стали еще пускать ракеты.
Я ошибся, когда сказал, что человека за бортом могли увидеть; никто,
кроме меня, не видел ничего, и, сколько я ни спрашивал: "Видите? Видите?" -
другие отвечали мне: "Нет, мы ничего не видим".
Затем, оглядевшись кругом, матросы начали спрашивать:
"Странно, я здесь, и ты здесь, и он, мы все здесь. Кто же видел
человека, упавшего за борт?"
И все отвечали:
"Не я... не я... не я..."
"Но в конце концов, кто кричал "Человек за бортом!"?"
"Не я... не я... не я..."
Никто ничего не видел, никто не кричал. За это время пловец или
пловчиха добрались до буйка, и я ясно различал человека, ухватившегося за
этот буек.
"Ну вот, - сказал я. - Он за него держится".
"За кого?"
"За буек".
"Кто?"
"Человек за бортом".
"Ты что, видишь кого-то на буйке?"
"Ну да, черт возьми!"
"Подумайте, Олифус видит кого-то на буйке, - сказал рулевой. - До сих
пор я считал, что зрение у меня хорошее; оказывается, я ошибался, не будем
больше об этом говорить".
Шлюпка двигалась к буйку.
"Эй, на шлюпке! - крикнул им рулевой. - Кто там на буйке?"
"Никого нет".
"Послушайте, мне в голову пришла мысль", - сказал рулевой, обернувшись
к матросам.
"Какая мысль?"
"Это Олифус кричал "Человек за бортом!"".
"Только этого недоставало!"
"Ну, конечно! Все здесь, и никто не видит человека на буйке; один
Олифус утверждает, что кто-то отсутствует, и один Олифус видит кого-то на
буйке; наверное, у него есть на то причины".
"Я не говорю, что кого-то из нас нет на судне; я говорю, что кто-то
держится за буек".
"Сейчас увидим: шлюпка возвращается".
В самом деле, шлюпка дошла до буйка и принайтовила его к своей корме,
так что он двигался за ней.
Я отчетливо видел сидевшего на буйке человека, и чем ближе подходила
шлюпка, тем вернее я узнавал его.
"Эй, - крикнул рулевой, - кого вы нам везете?"
"Никого".
"Как никого! - воскликнул я. - Вы что, не видите?"
"Смотрите, что это с ним? У него глаза на лоб вылезли!"
В самом деле, понимаете ли, я окончательно узнал спасенного и сказал
себе: "Ну все, со мной покончено!" Сударь, на буйке была Бюшольд, которую я,
как мне показалось, похоронил в море, засунув в коробочку из жести.
"Не везите ее сюда! - просил я. - Киньте ее в воду... Разве вы не
видите, что это русалка? Не видите, что это морская дева? Не видите, что это
сам черт?"
"Ну-ну, - сказал рулевой, - он точно помешался. Свяжите-ка этого парня
и позовите лекаря".
В одну минуту меня скрутили и уложили на койку. Вскоре появился лекарь
со своим ланцетом.
"Ничего страшного, - сказал он. - Просто мозговая горячка, только и
всего. Сейчас сделаю ему хорошенькое кровопускание, и, если через три дня он
не умрет, можно надеяться, что он поправится".
Дальше я ничего не помню, кроме боли в руке и вида собственной крови. Я
начал терять сознание, но все же успел услышать, как капитан громко спросил:
"Никого, не правда ли?"
И вся команда ответила:
"Никого".
"Ах, разбойник Олифус! Я обещаю, что высажу его на первый же берег,
который нам встретится".
В момент этого приятного обещания я лишился чувств.
IX
ДОБЫЧА ЖЕМЧУГА
- Капитан сдержал слово: я пришел в себя на суше. Осведомившись, в
какой части света нахожусь, в ответ я услышал, что трехмачтовое судно "Ян де
Витт" Индийской компании, на котором я служил, проходило мимо Мадагаскара и
оставило меня там.
Я пробыл на борту "Яна де Витта" три с половиной месяца; под своей
подушкой я обнаружил сто сорок франков, которые как раз и составляли мое
жалованье за этот срок.
Как видите, капитан действительно оказался славным малым. Он мог бы
вычесть жалованье за один месяц, поскольку в течение месяца я ничего не
делал.
За этот месяц, о котором я не помню ничего, судно подошло к острову
Святой Елены, затем, обогнув мыс Доброй Надежды, бросило якорь в Таматаве,
где меня и высадили на берег.
Поскольку я собирался обосноваться вовсе не в Таматаве, а в Индии, я
спросил у хозяина дома, в котором меня оставили, как мне туда добраться.
Оказия в Индию - большое событие в Таматаве, и он посоветовал мне
перебраться на остров Сент-Мари, где такая возможность у меня появится
скорее. Подходящее для меня судно отходило в Пуэнт-Ларре через неделю, и я
решил, если раньше случай не представится, отплыть на этом судне.
Только одного я боялся, сударь, только одно обстоятельство могло
замедлить мое выздоровление: мою жену могли случайно высадить на берег
вместе со мной.
Сами понимаете, первую ночь меня терзал смертельный страх, при малейшем
шуме я говорил себе: "Ну, все! Это Бюшольд!" - и лоб мой покрывался холодным
потом; конечно, после этого я не сразу успокаивался.
Наконец стало светать. Ничего не произошло. Я вздохнул с облегчением.
И во вторую ночь она не появилась.
И в третью тоже.
Четвертая, пятая, шестая, седьмая, восьмая ночь... Никого. Я на глазах
оживал. И когда мой хозяин спросил меня: "Ну, вы в состоянии отправиться на
Сент-Мари?", я ответил: "Уверен, что да" - и через десять минут был готов
тронуться в путь.
Мы быстро покончили со счетами: он ничего не захотел с меня взять. Я
предпочитал заплатить ему признательностью, а не деньгами и, поскольку
первой у меня было гораздо больше, чем второго, не настаивал. Мы обнялись на
прощание, и я отплыл в Пуэнт-Ларре.
Я пустился в плавание не без страха: любую рыбу принимал за мою жену. В
пути матросы хотели было забросить удочки, но я так умолял не делать этого,
что они не решились возражать.
Только сойдя на берег в Пуэнт-Ларре я вполне успокоился: родной стихией
Бюшольд было море. Но ни разу больше не встретив ее там, я решил, что она
потеряла мой след.
Тем не менее остаток пути я собирался проделать по суше. Моей стихией
стала земля: мне казалось, что здесь перевес на моей стороне. Забавно -
прежде я считал, что берег нужен только для того, чтобы запасаться пресной
водой да еще чтобы вялить рыбу.
Я нанял двух черных проводников, которые в обмен на мой складной
нож-вилку согласились отвести меня из Пуэнт-Ларре в Тинтинг. Вы понимаете, я
не хотел тратить мои сто сорок франков.
Назавтра мы вышли. Нельзя было назвать это путешествие сухопутным в
полном смысле слова; на каждом шагу приходилось перебираться через ручьи и
болота, где вода доходила нам до пояса. Время от времени нам встречались
островки, изобиловавшие дичью...
- Вы охотник? - обратился Олифус ко мне. - Да.
- Ну, так вы славно порезвились бы, окажись вы там. Цесарки, горлицы,
перепела, зеленые и синие голуби тысячами носились вокруг нас, и мы с
помощью простой палки добывали себе княжеское жаркое. В полдень мы
остановились в пальмовой рощице; наступил час обеда. Я ощипал подбитых
цесарок, негры развели огонь, мы стряхнули с деревьев несколько плодов,
каких никогда не пробовал сам король голландский, и принялись за еду.
Единственная вещь, которой нам недоставало, была бутылка доброго бордо
или эдинбургского эля. Но я, как настоящий философ, умеющий обходиться без
того, чего у меня нет, направился к ручью, чтобы напиться прямо из него.
Увидев это, один из проводников обратился ко мне:
"Вода - он невкусный, моссье".
"Черт возьми, - ответил я. - Я и сам знаю, что он невкусный, я лучше
выпил бы вина".
"Он лучше выпить бы вина, моссье?"
"Ну да! Моссье лучше выпить бы вина", - повторил я, начиная терять
терпение.
"Хорошо! Я дать ему вина".
"Вина?"
"Да, молодой вина. Идти сюда, моссье".
Я последовал за ним, бормоча себе под нос: "Ну, шутник, если ты меня
обманешь, я с тобой поквитаюсь, как только дойдем до Тинтинга".
Видите ли, я сказал "как только дойдем", потому что по пути мои
проводники могли сыграть со мной какую-нибудь злую шутку, но уж когда будем
на месте...
- Да, да, понимаю, - согласился я.
- Так вот, я пошел за ним; пройдя шагов тридцать, он огляделся.
"Идти сюда, моссье, вот он, бочка".
И показал мне на дерево.
Я снова прошептал:
"Ну, шутник, если ты меня обманешь..."
- Так это дерево, на которое он вам указал, - была равенала! -
воскликнул Биар.
Олифус уставился на него широко открытыми от изумления глазами.
- Смотри-ка! Вы это знаете?
- Да, черт возьми!
- Как вы и сказали, это была равенала, которую прозвали "деревом
путешественника". Я немало бродил по свету, но никогда прежде не видел
такого дерева; поэтому, когда он сорвал с дерева лист, свернув из него
подобие стакана и протянул мне со словами: "Держать, моссье, и ни капля не
пролить!" - я все еще повторял: "Ах, шутник!"
Сударь, он проколол кору этого дерева моим ножом, и оттуда брызнул сок,
вернее, вино или, еще вернее, ликер...
Я снял перед негром шляпу, сударь, словно эта черная обезьяна была
человеком.
Вслед за мной оба негра тоже выпили вина.
Потом я снова стал пить. Я пил бы до следующего дня, но они сказали
мне, что пора двигаться дальше. Мне хотелось заткнуть дыру в коре, чтобы не
пропала драгоценная влага, однако мои проводники объяснили мне, что равенала
растет по всему Мадагаскару и встречаются целые заросли этих деревьев.
На минуту мне захотелось остаться на Мадагаскаре, в одном из таких
лесов.
Назавтра мы были в Тинтинге. Мои проводники не обманули меня: по всему
нашему пути росли равеналы, и я продырявливал их.
В Тинтинге я познакомился с одним богатым сингальцем, торговцем
жемчугом. Как раз тогда, в марте, начинался сезон добычи и он приехал
нанимать ныряльщиков на Зангебарском берегу и среди подданных короля Радамы:
они считаются лучшими искателями жемчуга. Узнав во мне европейца, он
предложил мне руководить добычей. Мне это место подходило как нельзя лучше.
Я предложил ему испытать меня; он согласился. Две недели спустя мы бросили
якорь в Коломбо.
Нельзя было терять времени: сезон уже начался. Едва зайдя в порт, мы
снова снялись с якоря и поплыли в Кондачи - средоточие торговли острова. Мой
сингалец был одним из основных поставщиков жемчуга: у него оказалась целая
флотилия. Мы направились к острову Манар, в окрестностях которого и велась
добыча.
Наша флотилия состояла из десяти лодок, по двадцать человек в каждой.
Из этих двадцати человек десять составляли команду, остальные десять были
ныряльщиками.
Эти лодки были особенной формы, длинные и широкие; у них была только
одна мачта с одним парусом, и они сидели в воде всего на восемнадцать
дюймов.
На одной из таких лодок я был старшиной.
Я заранее предупредил моего сингальца, что совершенно не разбираюсь в
этом промысле, на зато я искусный мореход; он и сам вскоре убедился в том,
что другие старшины лодок по сравнению со мной ничего не стоят.
Но через три дня я заметил, что наши ныряльщики, если они достаточно
ловки, иногда в один день зарабатывали больше, чем я, их начальник, получал
за месяц.
Дело в том, что они получают десятую часть того, что выловят: таким
образом, если искателю жемчуга повезет и он наткнется на устричную отмель,
он может заработать десять, пятнадцать и даже двадцать тысяч франков за
сезон, то есть за два месяца; я же за эти два месяца получу всего-навсего
пятьсот франков.
Тогда я принялся изучать способ, который они использовали при ловле: в
конце концов, не боги горшки обжигают.
Каждый ныряльщик привязывал к ступням или к поясу камень весом около
десяти фунтов, чтобы побыстрее уйти в глубину; затем он бросался в воду,
держа в одной руке сетку; другой рукой он старался собрать как можно больше
раковин. Когда запас воздуха у него в легких кончался, он дергал за веревку,
соединявшую его с лодкой, и его поднимали на поверхность. Каждый член
экипажа следил за своей веревкой: ныряльщику не приходилось повторять сигнал
дважды. Именно поэтому матросов было столько же, сколько и ныряльщиков.
Добыча шла превосходно, и я жалел только об одном - что не нанялся
ныряльщиком (в Монникендаме я дольше других мог пробыть под водой, и вы
знаете, как мне это пригодилось, когда я искал дорогу подо льдом озера в
Ставерене). Единственным моим оправданием была мысль о том, что под водой я
мог встретиться с Бюшольд, а этого я боялся смертельно. Сами понимаете,
ничего хорошего из такой встречи выйти не могло: мне было бы при этом уже не
до раковин. Я предпочел бы остаться на всю жизнь старшиной лодки и получать
двести пятьдесят фунтов в месяц.
Впрочем, была еще одна вещь, которой стоило опасаться: акулы так хорошо
знали сроки добычи жемчуга, словно у них был календарь. Просто невероятно,
какое количество этих рыб кружит в Манарском заливе в течение сезона. Редкий
день проходил без какого-нибудь несчастья. Но, должен признаться, одни акулы
не удержали бы меня от того, чтобы стать ныряльщиком: это могла сделать
только Бюшольд.
Среди наших ныряльщиков была одна великолепная пара африканцев - отец и
сын. Мой сингалец получил этих негров от самого имама Маската. Мальчику было
пятнадцать лет, отцу - тридцать пять. Они были самыми ловкими и самыми
отважными искателями жемчуга. За десять или двенадцать дней, прошедших с
начала сезона, они собрали почти столько же раковин, сколько остальные
восемь ныряльщиков. Я подружился с маленьким черномазым и всегда следил за
ним, когда он был в воде; вынырнув, он складывал свою добычу у моих ног,
чтобы я стерег ее. Мальчика звали Авель.
Однажды он нырнул как обычно. Он, знаете ли, всегда оставался под водой
от пятнадцати до двадцати секунд - это огромный срок. Но на этот раз, против
обыкновения, он почти сразу дернул веревку. И что бы вы думали?! Человек,
который должен был вытащить его, был занят чем-то другим: он считал, что
бедняжка-негритенок только что прыгнул в воду. Когда я закричал: "Поднимай
его, дурак! Поднимай! Ты же видишь, там что-то случилось! Тащи!" - было,
черт возьми, уже поздно. Я увидел на поверхности воды все расширяющееся
пятно, а потом в середине этой лужи крови всплыл мальчик: он отчаянно
барахтался, и нога была отрезана у него выше колена.
В ту же минуту показался отец. Когда он увидел лицо сына и красную от
крови воду, он не заплакал, не закричал, только его лицо из черного стало
пепельным. Он поднялся в лодку вместе с несчастным Авелем, положил его на
мои колени, взял большой нож, перерезал веревку, которой сам был привязан к
лодке и, как раз в ту минуту как акула показалась на поверхности воды,
прыгнул в море.
"Смотрите, смотрите! - сказал я остальным. - Я знаю этого человека,
сейчас мы увидим нечто удивительное!"
Едва я договорил, как - трах! - акула, спинной плавник которой виднелся
над водой, ударила хвостом по воде и тоже нырнула; и вот вода закипает,
пенится, ничего не разобрать, а мальчик, с горящими глазами, кричит, позабыв
о своей ране: "Смелее, отец, смелее! Убей, убей ее, убей!" - и хочет сам
броситься в море со своей бедной, растерзанной ногой. Поверьте мне на слово,
никогда вам не увидеть ничего подобного тому, что происходило на наших
глазах; это продолжалось четверть часа - целых четверть часа. И за это время
отец не больше пяти раз поднимался на поверхность, чтобы глотнуть воздуха и
взглянуть на сына, как будто хотел сказать ему: "Ничего, не беспокойся, я
отомщу за тебя"; потом он снова нырял, и сразу же море делалось штормовым,
словно под водой началась буря. Пятно крови уже расплылось на двадцать
шагов; чудовище выскакивало из воды на шесть футов, и мы видели вывалившиеся
из его живота внутренности. Наконец море стало успокаиваться. Теперь не
человек, а акула всплывала на поверхность. У нее началась агония, она
перевернулась, отчаянно забила хвостом, исчезла под водой, снова показалась,
еще раз нырнула, а потом мы увидели под водой сверкающие серебряные блестки:
это она поднималась брюхом кверху, твердая и неподвижная, как бревно.
Акула была мертва.
Только тогда появился негр. Взяв сына на руки, он сел с ним у основания
мачты.
Судовой врач с одного французского корабля, стоявшего в бухте Коломбо,
ампутировал бедному Авелю ногу, и хозяин отдал несчастному отцу все
раковины, которые тот успел выловить.
Глядя на всплывшую акулу, на ее шестьдесят три раны, из которых две
были на сердце, я подумал: если можно драться с акулой и победить ее,
значит, можно справиться и с женщиной, даже если это русалка. Мне стало
стыдно за свою трусость; а поскольку я увидел, что собранные обоими неграми
за десять дней жемчужные раковины оценили более чем в двенадцать тысяч
франков, мне мучительно захотелось разбогатеть. В первый же раз, как
появился мой сингалец, а это происходило каждые четыре-пять дней, я стал
просить его как о милости позволить мне стать простым ныряльщиком.
Это, кажется, его не слишком устраивало.
"Олифус, - сказал он мне по-голландски. - Мне жаль, что вы просите об
этом. Вы один из лучших моих старшин; если вы согласитесь остаться, я удвою
ваше жалованье".
"Вы очень добры, - ответил я. - Но, видите ли, по происхождению я
бретонец, да еще с примесью голландской крови, поэтому, если уж я вбил себе
что-нибудь в голову, то сделал это до того прочно, что и сам выбить обратно
не могу. Я решил стать искателем жемчуга, так получилось, и так оно и будет
и по-другому быть не может".
"Ты хоть умеешь нырять?"
"О, я родился в Дании, стране тюленей".
"Что ж, посмотрим, что ты умеешь".
"Ну, за этим дело не станет!" - воскликнул я.
В одно мгновение я разделся догола, привязал к ступням камень весом в
десять фунтов, взял в левую руку сетку, как делали другие ныряльщики, не
забыл сунуть за пояс нож с удобной рукояткой, обвязался веревкой, прежде
служившей бедному Авелю, сказал себе: "Ну что ж! Если Бюшольд там, мы с ней
встретимся!" - и прыгнул в воду.
Там было примерно семь морских саженей. Я быстро опускался на дно.
Открыв глаза, я с тревогой огляделся.
Бюшольд не было, зато раковин - хоть лопатой греби.
Наполнив сетку, я дернул за веревку, чтобы меня подняли на поверхность.
С первого же раза я пробыл под водой десять секунд.
Высыпав свой улов к ногам хозяина, я спросил:
"Ну, что вы на это скажете?"
"Что ты ловко ныряешь, что ты и в самом деле можешь разбогатеть и что я
не вправе помешать тебе в этом".
Мне было немного стыдно оттого, что я так легко добился своего. Я
сравнивал свой поступок с поведением хозяина и чувствовал себя не на высоте.
"Все же, - продолжал я, - поскольку вы нанимали меня старшиной лодки, а
не ныряльщиком, вы можете брать у меня жемчуга больше, чем у других".
"Нет, - ответил он. - Мы сделаем по-другому, и я надеюсь, все останутся
довольны. Ты хороший старшина и хороший ныряльщик: будь для меня старшиной,
а для себя - ныряльщиком. Другие получают десятую часть своей добычи,
поскольку ты мне служишь, я дам тебе восьмую часть. Другими словами, семь
дней ты будешь старшиной, восьмой - ныряльщиком. Само собой разумеется, все,
что ты соберешь в этот день, останется у тебя. Согласен?"
"Еще бы!"
"Хорошо. Но, поскольку сезон уже начался, давай считать, что наша
сделка заключена неделю назад, и начинай с завтрашнего дня".
Мне оставалось только поблагодарить его: я поцеловал его руку.
Так принято в этой стране.
Я с нетерпением ждал следующего утра.
[Image018]
X
НАГИ-НАВА-НАГИНА
- Я не ошибся, - продолжал папаша Олифус, перейдя от тафии к рому. -
Лов был превосходный; за шесть дней я набрал жемчужин почти на семь тысяч
франков и не видел ни акул, ни Бюшольд.
Сезон закончился; я поблагодарил своего сингальца и предложил ему свои
услуги на следующий год. Продав жемчуг, я перебрался в Негомбо, прелестный
городок, окруженный лугами и рощами коричных деревьев.
В промежутке между двумя сезонами добычи жемчуга я собрался заняться
торговлей корицей, шалями или тканями. Устроить это мне было очень просто:
Негомбо было всего в нескольких льё от одного из главных городов острова -
Коломбо, большую часть населения которого и сегодня составляют голландцы.
Для начала я купил себе в Негомбо дом. Расходы были небольшие: за
триста франков я стал владельцем одного из самых красивых домов в городке.
Это была премиленькая хижина из стволов бамбука, связанных между собой
волокнами кокосовой пальмы; в ней был всего один этаж и три комнаты, но
большего мне и не требовалось. Потратив еще сто пятьдесят франков, я
обзавелся лучшей на всем острове обстановкой и домашней утварью: у меня были
кровать, четыре циновки, ступка для риса, шесть глиняных мисок и терка для
кокосовых орехов.
Я окончательно решил, чем мне заняться: покупать в Коломбо европейские
ткани и что-нибудь на них выменивать у бедатов.
Сейчас объясню вам, кто такие бедаты.
Это одно из диких племен, живущих в джунглях; оно независимо, не имеет
короля и добывает пропитание охотой. Эти люди не покупают домов, поскольку у
них нет ни городов, ни деревень, не строят даже самых простых хижин. На ночь
они устраиваются у подножия дерева, окружив себя колючими ветками. Если
слон,
...Закладка в соц.сетях
