Жанр: Электронное издание
Volont
...ыл дверь: он не только проснулся, но уже оделся.
- Ну вот, черт побери, явился! - сказал он, несколько минут глядя на
меня и не узнавая из-за моей новой прически. - Где ты шлялся, бродяга? Ты
заставил меня сильно волноваться. Кажется, ты, как лис, попал в капкан и
оставил там свой хвост.
- Но ведь вы сами, по-моему, не совсем равнодушны к моде, - возразил
я.
- Да, но, в отличие от тебя, не отношусь к ней с таким восторгом.
Значит, малыш, ты имел неосторожность пройти через Новый мост?
Не зная, чем занимаются на Новом мосту, я не понял шутки г-на Друэ.
Зато я рассказал ему обо всем, что со мной случилось: как я встретил на
Марсовом поле столярных дел мастера, ярого патриота, поклонника г-на
Робеспьера, как он сводил меня в Якобинский клуб, где я видел не только г-на
Робеспьера, но и Мирабо, герцога Шартрского, Шарля де Ламета, г-на де
Сийери, Шодерло де Лакло, но и певцов, поэтов, художников: Давида, Шенье,
Тальма и даже г-на де Лагарпа, друга Вольтера.
- Тьфу ты! - воскликнул он. - Ты начинаешь недурно, с герцогов,
маркизов и графов. Сударь завоевывает известность среди аристократии. Ну что
ж, тем хуже для тебя! Сегодня вечером я сведу тебя с простыми людьми.
- Значит, мы проведем вечер вместе?! - радостно вскричал я.
- Да, я поведу тебя в клуб Кордельеров. Там ты не встретишь герцогов,
принцев, маркизов, зато увидишь трех граждан, впечатлениями о которых
поделишься со мной: гражданина Марата, гражданина Дантона и гражданина
Камилла Демулена. А до этого походим по Парижу. Может быть, в столице не
будет подобного праздника лет сто.
- Больше всего, господин Друэ, мне хотелось бы увидеть Бастилию.
- Ты хочешь сказать место, где она стояла?
- Да.
- Хорошо. Позавтракаем мы в городе.
- Пойдемте, господин Друэ, скорее!
Господин Друэ превосходно знал Париж, поскольку он здесь учился и потом
приезжал сюда десятки раз. Он показал мне здание Оперы, построенное за сорок
два дня; особняк Фуллона, пустовавший после гибели хозяина; домик автора
"Свадьбы Фигаро", именем которого назвали бульвар; фабрику Ревельона, еще
носившую следы пожара; наконец, в центре площади, ровной, словно пол
танцевального зала, он показал мне некое подобие храма из листвы,
украшенного цветочными гирляндами; это сооружение увенчивало большое
трехцветное знамя, на белой полосе которого можно было прочесть начертанные
крупными буквами слова:
ЗДЕСЬ БЫЛА БАСТИЛИЯ!
Огромное скопление людей - наверное, тысяч пятьдесят-шестьдесят -
усеивало площадь, переливаясь в соседние улицы.
Все, кто не нашел или не хотел искать жилья, разбили здесь бивак, а над
бульварами были натянуты полотнища, защищавшие паломников от возможного
дождя.
Я жаждал видеть исторические места, а потому попросил провести меня к
ратуше. Мы пошли по улице Сент-Антуан; г-н Друэ показал мне крыльцо, где
растерзали де Лонэ, фонарь, на котором повесили Фуллона, угол набережной,
где убили Флесселя.
Потом мы спустились вдоль реки к Новому мосту. Когда
я увидел мост, заполненный стригальщиками и собаками - собак тоже
стригли под Тита, - до меня дошел смысл шутки г-на Друэ. Мы прошли через
Пале-Рояль и позавтракали в знаменитом кафе Фуа, где Камилл Демулен нацепил
зеленую кокарду.
Повсюду - на бульварах, на площади Бастилии, на улице Сент-Антуан, на
Гревской площади, на набережных и мостах, в парках - толпился народ, но
главное - везде царили веселье, радость, братство. Незнакомые люди
обнимались, кричали: "Да здравствует король!" - и становились друзьями;
провозглашали: "Да здравствует нация!" - и становились братьями.
После завтрака мы прошли вверх, на площадь Карусель. Она была забита
народом. Господин де Лафайет проводил здесь смотр трех батальонов
национальной гвардии из провинции.
Я привстал на цыпочки, чтобы разглядеть этого в высшей степени
популярного человека. Толпа кричала: "Да здравствует Лафайет!"
Мы пролезли сквозь решетчатую ограду Тюильри, прошли через калитку с
часами и спустились на разводной мост. Нас, словно магнитом, притягивало
Марсово поле. Там по-прежнему кипела работа: сто тысяч работников
разравнивали землю, создавая долину между двумя холмами. Работа двигалась
как по мановению волшебной палочки - за неделю был проделан гигантский труд.
Середину площади уже полностью расчистили и воздвигли там алтарь отечества;
перед Военной школой высились трибуны, где должны были сидеть король и
депутаты Национального собрания.
У деревянного моста, переброшенного через Сену перед холмом Шайо,
заканчивали постройку триумфальной арки. Невозможно было не поддаться
всеобщему порыву. Хотя наши руки вряд ли смогли сделать многое, мы, схватив
заступы и тачку, с криком "Да здравствует нация!" тоже взялись за дело.
Только в шесть вечера мы разогнули спины; нас терзал голод. Искать
ресторан было излишне: разве не было здесь, под открытым небом, булочников,
торговцев жареным мясом и картофелем, зеленщиц с их фруктами,
импровизированных кафе, где подавали кофе и спиртное? Каждый платил, если
хотел и сколько хотел. Правда, хотя подобное доверие и трогало сердца,
каждый, конечно, заплатил бы дороже, если бы ему подали счет.
В восемь вечера мы, покинув Марсово поле, по бульвару Инвалидов и улице
Плюме направились в Клуб кордельеров.
Сегодня, когда изменилось все - внешний вид и названия, - наверное,
будет небезынтересно для поколения, которое этого не видело, но хотело бы
видеть, оживить перед его глазами не только людей, но и памятники, не только
актеров той великой драмы, но и театры, где эти актеры играли свои роли.
Я уже пытался рассказать, что представляли собой якобинцы, теперь
постараюсь поведать, кем были кордельеры; читатель также заглянет в эти два
логова, откуда сверкали молнии, сначала поразившие монархию, а затем
испепелившие титанов, что метали эти молнии.
Когда-то святой Людовик, этот великий поборник справедливости,
король-монах и крестоносец-мученик, кто вершил правый суд под дубом, но умер
от чумы и был сожжен на костре, приговорил одного из своих знатных вельмож,
сира де Куси, к штрафу и на полученные деньги построил церковь и школу
кордельеров.
Как возникло это название? Если верить знатокам этимологии, во время
крестового похода Людовика Святого в Египет был сформирован полк монахов,
решительно отбивший в Дамьетте нападение неверных.
- Кто эти храбрые люди? - спросил король. Поскольку на монахах были
грубошерстные рясы, перехваченные на поясе веревкой, королю ответили:
- Люди, препоясанные веревками, государь.
Это название осталось за ними. Святой Людовик стал монахом ордена и,
вернувшись во Францию, построил для него, как мы уже знаем, школу и церковь.
Почему ветер революции всегда веет под этими мрачными аркадами? Почему
в 1300 году здесь спорили о вечности Евангелия? Почему во время пленения
короля Иоанна прево Парижа Этьенн Марсель, объявивший себя диктатором,
призывал здесь к войне против королевского двора и учредил народный клуб,
предшественник клуба восемнадцатого века? Почему кордельеры из всех членов
второстепенных монашеских орденов, основанных святым Франциском, всегда
оставались самыми республиканскими и самыми бескомпромиссными в своей
бедности, за три века до Бабёфа и Прудона мечтая об уничтожении
собственности?
Если вы пожелаете сегодня, то есть почти в середине девятнадцатого
века, отыскать эти своды, что слышали громовой голос Дантона, но все-таки
устояли, то искать их надо напротив Медицинской школы, в глубине темного
двора; их преобразовали в музей хирургии и анатомический театр.
Тринадцатого июля 1790 года это был Везувий, мечущий из кратера пламя,
угрожающий поглотить Неаполь и изменить весь мир. В наши дни это всего лишь
сольфатара, то есть горстка потухшей серы, облачко рассеивающегося дыма.
XIX
КЛУБ КОРДЕЛЬЕРОВ
Мы, я и г-н Друэ - он был моим Вергилием, - спустились в логово
кордельеров.
Зал был низким, неуютным, его плохо освещали коптящие лампы. Пелена,
сотканная из чада ламп и дыхания людей, висела над головами и, казалось,
сдавливала грудь.
Здесь не было членских билетов: войти мог любой. Общество было в высшей
степени простонародное; шум стоял такой, что легко было оглохнуть; люди не
продвигались вперед, боясь, как бы их не придавили. Однако через несколько
минут нам с г-ном Друэ, поскольку мы были молоды и сильны, удалось
протиснуться поглубже в зал.
Потребовалось время, чтобы наши глаза привыкли к этому задымленному
воздуху; наконец, словно сквозь сумеречный туман, мы начали различать
предметы.
- Кстати, посмотри-ка, - сказал г-н Друэ, когда стало возможно что-то
разглядеть.
- Куда, господин Жан Батист?
- Вот туда, между двумя канделябрами, на человека в кресле
председателя.
- Вижу, господин Друэ! - вздрогнув, ответил я.
- Ну, что скажешь? - спросил он.
- Скажу, что вы показываете мне не человека.
- Кого же?
- Чудовище.
- Хорошо! Посмотри внимательнее и в конце концов привыкнешь к этому
лицу, каким бы "хаотичным" оно ни казалось.
Эпитет "хаотичный" действительно великолепно характеризовал это лицо,
чудовищно обезображенное оспой и казавшееся лицом еще не доделанного
природой человеческого существа, которое могло бы возникнуть в тот период
образования земли, когда Бог пытался сотворить мастодонтов и Калибанов; это
изуродованное, испещренное рытвинами оспы лицо как бы представляло собой
некую первую, тягостную и мучительную пробу природы: оно было несовершенно,
но грозно, незаконченно, но энергично. Оно могло бы показаться корой
застывшей лавы, еще покрытой шлаком последнего извержения вулкана. Эти
маленькие глаза-щелки, метавшие, однако, факелы пламени, были двумя
кратерами, откуда извергались раскаленные потоки грязи и огня; они жили в
центре угрожающей и грубой глыбы, нечистой, но громадной массы плоти и
крови, исполненной жизненной силы. Это было некое подобие демона хаоса,
который при сотворении нового мира возникает среди руин мира старого. Но это
было нечто еще более грозное и величественное, это был дух Революции,
непостижимый монстр с помутненным разумом, невежественный и роковой; он
напоминал какой-то неотвязный кошмар, страшный сон, от которого нельзя
пробудиться.
Короче, это был Дантон.
Он схватил колокольчик и затряс им с какой-то неистовой яростью;
казалось, он вкладывал ее во все, что делал. Мгновенно установилась тишина.
Рот циклопа искривился, и посреди безмолвия голос, способный
перекричать любой шум, произнес:
- Слово предоставляется Марату.
Скажем несколько слов о том, кем был тогда Марат.
Марат родился в 1744 году в Невшателе. Следовательно, ему исполнилось
сорок шесть лет. Его мать, женщина очень нервная и весьма романтичная,
притязающая на то, чтобы сделать своего сына вторым Руссо. Она преуспела в
одном: Марат, не обладая гением женевского философа, не уступал ему в
гордыне. Отец Марата, трудолюбивый и просвещенный протестантский пастор,
занялся научным образованием сына; он беспорядочно загромоздил его мозг
всем, что знал сам, превратив в некое подобие словаря, но словаря, лишенного
методы, классификации и полного ошибок.
Дед Марата был сардинец и звался Мара (к этому имени буква "т"
прибавлена или отцом Марата, или самим сыном). Марат преподавал французский
язык в Англии и сносно владел английским; кроме того, он знал физику и
химию, но очень поверхностно; 1789 год застал его ветеринаром в конюшнях
графа д'Артуа.
Четырнадцатого июля, в день взятия Бастилии, Марат оказался на Новом
мосту и едва не попал под копыта взвода гусар. Именем народа Марат приказал
гусарам сложить оружие. По крайней мере, так утверждает он. Но не надо ему
верить: Марат не был храбрецом. Даже в такой час он весь день прятался,
чтобы бежать, говоря его словами, от подручных Лафайета и Байи, которые, по
всей вероятности, о нем даже не вспоминали. Из дома в тот день он вышел
вечером, словно ночной зверь: его желтые, как у совы, прозрачные, довольно
спокойные, а главное, довольно мутные, бегающие глаза, казалось, лучше
видели в темноте, чем при дневном свете. Он всегда жил, перебираясь из
подвала в подвал, смотря на Божий свет только из-под земли, через отдушину
своей мастерской; он без конца писал, сочинял, заимствуя для своих слов у
стен собственного подземелья их пепельно-серый цвет и сырость. Его лицо
представляло собой лишь наружную стену больного тела и одержимого зловещими
видениями ума. Марата вечно грызла зависть, распаляемая гордыней. Сегодня он
преследовал всех людей: требовал шестисот голов, десяти тысяч голов:
двадцати тысяч голов; однажды даже потребует двухсот семидесяти тысяч;
завтра перейдет на личности и будет преследовать Лавуазье. Время от времени
он возбуждается и настойчиво призывает проливать кровь; кажется, что это его
привычный напиток, которого ему не хватает, что его терзает жажда и он любой
ценой хочет ее утолить. Тогда его врач, покачивая головой, говорит: "Марат
кипит!" Врач приходит к больному, делает ему кровопускание, и пульс у Марата
успокаивается. Собратья-журналисты смеха ради подзадоривают его, называя
"божественным Маратом". Народ воспринимает эту похвалу буквально и делает из
Марата бога. Этот бог может творить все что угодно, и ему будут
рукоплескать; Марат не просто ведет за собой народ - он его развлекает.
Поэтому его встретил одобрительный шепот (накануне этого тщетно
добивался Робеспьер), и Дантон, словно одобряя его, объявил:
- Слово Марату.
Едва он произнес эти слова, как мы увидели, что по лестнице на трибуну
с трудом карабкается существо, словно составленное из трех элементов
животного царства и похожее одновременно на человека, жабу и змею; его
широкий кривой рот расплывался в мертвенной улыбке.
Этим созданием - в отрепьях, с повязанным на голове грязным платком, с
угрожающими глазами, приплюснутым носом, гладкими волосами, землистым цветом
лица - и был Друг народа (в конце концов люди дали Марату имя его газеты).
Как только его голова, отталкивающая своим уродством, озаренная ореолом
гордости и откинутая назад (шея с зобом казалась наполненным ядом, словно у
гадюки), показалась над оградой трибуны, сотни голосов тут же завопили:
- Говори, Марат, говори!
- Да, - ответил Марат глухим голосом, - да, я скажу все.
Зал замолчал как по волшебству. Дантон подпер рукой свою чудовищную
голову и слушал, презрительно улыбаясь. К трибуне подошел молодой человек и
встал перед ней, скрестив на груди руки, будто атлет, решивший бросить вызов
оратору.
- Смотри, смотри, - шепнул Друэ.
- На кого? Марата? Я его вижу.
- Нет, на молодого человека.
- Кто он?
- Камилл Демулен, герой тринадцатого июля, завсегдатай кафе Фуа, отец
зеленой кокарды, редактор газеты "Революции Франции и Брабанта".
- Тихо, тихо! - зашикали несколько раздраженных голосов.
Марат, услышавший шепот, метнул в нашу сторону подозрительный взгляд.
Мы замолчали.
- Вершится великая измена! - взвизгнул Марат. - Это и неудивительно,
потому что не хотят слушать моих советов, но я все-таки утверждаю: пока мы
не будем время от времени таскать вокруг Национального собрания несколько
голов на пиках, толку не будет. Поступайте так, как я вам говорю, и скоро
конституция будет написана и улучшена.
- Почему бы тебе не послать в Собрание ее образчик? - спросил молодой
человек, чью речь, хотя и отмеченную смешным заиканием, отличала страшная
язвительность.
- Я составляю проект конституции, - ответил Марат. - Пока ты, Камилл,
предаешься любви, я размышляю.
- Скажи лучше, бредишь! - возразил насмешливый голос.
- Тихо, замолчите! - закричали слушатели.
- Расскажи-ка нам о нем, о великий законодатель! - сказал Камилл, не
обращая внимания на требование замолчать.
- В нем я утверждаю, - продолжал Марат, - что форма правления должна
быть монархической, что эта форма единственно отвечает духу Франции, а особа
короля священна и посягать на нее можно лишь в лице королевских министров.
- Аристократ! - презрительно заметил Камилл.
- Гражданин Дантон! - сказал взбешенный Марат. - Мне дали слово, и я
требую, чтобы меня не перебивали.
- Тихо, тихо! - орали из зала.
- Гражданин Камилл, я призываю тебя к порядку, - заявил Дантон
голосом, не менее насмешливым, нежели голос нарушителя спокойствия.
- Тогда потребуй от оратора, - возразил невозмутимый Камилл, - чтобы
он сообщил нам свой план законодательства.
- Прежде всего я требую, чтобы моему хулителю отрезали язык! -
вскричал Марат.
- Что ж, отрежь мне язык, я ведь богохульствую и утверждаю, что Марат
сумасшедший.
И "анфан террибль" показал Марату язык. Несколько слушателей не
удержались и рассмеялись; Марат был в ярости.
- В своем проекте конституции я также пишу о том, - продолжал Марат, -
что столица обременена двумястами тысячами бедняков. Я ставлю в нем проблему
собственности, права народа на ее раздел.
- Отлично! - воскликнул Камилл. - Вот мы и у цели! Давайте грабить!
- Да, грабить! - вскричал Марат, все больше возбуждаясь. - Если
человек лишен всего, он имеет право отнять у богача избытки, которыми тот
обжирается. Да, вместо того чтобы умирать с голоду, бедняк имеет право
прирезать богача и пожрать его трепещущую плоть; да, какое бы преступление
ни совершал человек, какое бы оскорбление он ни наносил своим ближним, он
нарушает порядок природы не больше, чем волк, задирающий овцу.
- Марат требовал призвать меня к порядку, я же требую призвать Марата
к разуму.
- Почему это я должен питать к людям сострадание? - вопил Марат. -
Во-первых, сострадание - фальшивое чувство, приобретаемое в обществе, ведь в
естественном состоянии не только животное, но и человек не знает
сострадания. Разве ведомо сострадание Байи, травящему меня, Лафайету,
преследующему меня? Разве ведомо сострадание национальным гвардейцам, что
гонятся за мной?
- Кто тебе мешает съесть их? - спросил Камилл.
- Нет, нет, я их есть не буду, - тоже шутливым тоном ответил Марат
Камиллу. - Я лучше отдам Лафайета женщинам и скажу им: сделайте-ка из него
Абеляра. Я выдам Байи народу и попрошу: повесьте его, как вы повесили
Фуллона и Флесселя. Я потребую казни наемных национальных гвардейцев,
потребую выдать мне головы аристократов; я потребую, точнее, уже требую не
шестисот голов, как вчера, а девятнадцати тысяч.
- Требуй двадцать! Ты сбавил целую тысячу. Сторонники Марата
возмущенно кричали; рот Марата искривился, глаза метали пламя; его змеиная
головка высунулась из-за бортика трибуны, словно хотела укусить беззубым
ртом дерзкого противника.
Тут враги Марата, друзья Камилла, Фрерон и Дантон, встали на сторону
Камилла Демулена, тогда как честный мясник Лежандр, наивно восхищавшийся
Маратом, грозил убить его врагов своим кулачищем, которым мог свалить с ног
быка.
Все готовились к драке, не обращая внимания на колокольчик Дантона и
его громовой голос, который, перекрывая шум, требовал тишины. Я с г-ном Друэ
намеревался принять сторону Камилла Демулена - к нему я испытывал симпатию
столь же живую, сколь непреодолимой была моя антипатия к Марату, - когда
появление нового персонажа привлекло всеобщее внимание и сосредоточилось на
нем.
Это была женщина.
Но похожа она была на женщину-прислугу, в ней было поровну и от мужчины
и от женщины; назвать ее амазонкой было недостаточно: это была настоящая
бой-баба. На ней была длинная юбка из красного шелка, застегнутая спереди на
талии; на голове ее красовалась шляпа с перьями, а на боку висела длинная
сабля.
Я схватил г-на Друэ за руку.
- Ой, кто это, господин Жан Батист? - спросил я.
- Признаться, на сей раз я знаю не больше тебя, - ответил он, - если
только это не... Нуда, черт возьми! Это она, знаменитая Теруань де Мерикур.
Мне приходилось, наверно, раза два слышать имя героини дней 5 и 6
октября; эта пылкая жительница Льежа, красивая и грозная, своей улыбкой и
вкрадчивым голосом заставила в Версале сложить оружие Фландрский полк.
Неудачная любовь, измена неверного возлюбленного, вышвырнула ее за рамки
привычной жизни. Всю свою страсть она отдает делу революции, последней ее
любви. Роялисты выпорют несчастную в саду Тюильри, и она станет буйно
помешанной и после двадцати лет агонии умрет в Бисетре или Шарантоне.
Но тогда она была красива, молода, горда, хотя и несчастна; обманутая
любовь терзала ее сердце. Она величественно вошла в зал.
- Вот и царица Савская! - вскричал Камилл Демулен, заикаясь еще
больше.
Потом, повернувшись к Дантону, он сказал:
- Встань, Соломон, и приветствуй ее.
Она смело встала перед Дантоном, опираясь обеими руками на рукоятку
сабли.
- Если ты Соломон, построй храм, - сказала она. - Мы можем выбрать для
него любое место: на пустыре Бастилии, в зале для игры в мяч или, еще лучше,
в центре поля Федерации! На, держи мой взнос!
И, сняв с шеи золотую цепочку, она бросила ее Дантону.
- Я прошу слова, - с ярко выраженным немецким
акцентом сказал высокий, стройный блондин. - Я прошу слова, чтобы
поддержать предложение гражданки Теруань.
- Слово имеет гражданин Анахарсис Клоотс, - объявил Дантон. -
Выслушаем оратора человеческого рода!
Прусский барон взошел на трибуну.
- Смотри, у этого республиканца сто тысяч ливров ренты, - шепнул мне
Друэ. - А еще говорят, что революционерами бывает одна голытьба.
- Да, я поддерживаю предложение гражданки Теруань, - с безмятежной
улыбкой и неторопливым голосом, который резко отличался от резкого и
злобного тона Марата, стоявшего перед этим на трибуне, начал свою речь
Клоотс. - Храм должен быть выстроен в Париже. Разве природа поместила Париж
на равном удалении от полюса и экватора не для того, чтобы быть колыбелью и
вместе с тем столицей всеобщей конфедерации людей? Когда-нибудь в Париже
соберутся Генеральные штаты мира. Ты смеешься, Камилл, вечный насмешник.
Смейся! Но день этот не так далек, как ты думаешь. Пусть рухнет лондонский
Тауэр, подобно Бастилии, пусть грядет второй Кромвель, и с тиранами будет
покончено в тот день, когда трехцветное знамя будет реять над Лондоном и над
Парижем, когда оно обойдет весь земной шар. Тогда исчезнут провинции, армия,
флот, победители. Будет единый народ, более того - одна семья. Тогда мы
сможем ездить из Парижа в Пекин, словно из Бордо в Страсбур; берега океана
соединит мост из кораблей. Восток и Запад обнимутся на поле Федерации. Рим
был властелином мира благодаря войне - Париж станет им благодаря миру. Не
думайте, что это утопия, о братья мои! Нет, чем больше я размышляю, чем
глубже прозреваю мрак будущего, тем больше убеждаюсь в возможности единой
нации, в способности всемирной ассамблеи начать из Парижа путь колесницы
человеческого рода. Соперники Витрувия, прислушайтесь к оракулу разума!
Пусть патриотизм воспламенит ваш гений и вы воздвигнете храм, где найдется
место для всех представителей рода человеческого. Десяти тысяч людей
достаточно, чтобы представлять вселенную!
- Браво! Браво! - кричали со всех сторон.
- Но прежде придется срубить немало голов! - прошипел Марат.
- Вчера их было шестьсот, - подхватил Камилл Демулен, - и девятнадцать
тысяч сегодня. Только не станем ждать завтра, а то их будет уже пятьдесят
тысяч!
- Продолжай, Анахарсис, - крикнул Дантон, - говори! Ты грезишь, но это
мечта великого сердца.
Клоотс с нежностью взглянул на страшного человека и, улыбнувшись,
продолжал:
- Люди станут людьми тогда, когда каждый сможет сказать: "Моя родина -
весь мир, весь мир принадлежит мне". Тогда больше не останется изгнанников,
ссыльных, гонимых; природа едина - почему бы не стать единым обществу?
Сталкиваются лишь разделенные силы, когда народы гонит друг на друга ветер
ненависти, и они сталкиваются, как облака, молниями испепеляя друг друга!
Тираны! Мы не питаем к вам злобы, порукой тому одно - мы не требуем вашей
смерти! Покоритесь добровольно, покиньте ваши троны, и мы спасем вас от
нищеты и эшафота. Узурпаторы суверенитета народа, современные Валтасары,
неужели вы не видите, что на стенах Национального собрания уже горят слова
"Мене, Текел, Упарсин"? Смелее, отбросьте ваши скипетры и короны, идите
навстречу революции, которая избавляет одних королей от козней других
монархов, а народы - от соперничества!
- Аминь! - воскликнул Камилл Демулен. - Все ясно! Анахарсис вознес
меня за волосы, так же как ангел - пророка Аввакума над хлябями небесными.
Да разверзнутся они; пусть разум затопит землю и троны всех королей, муфтиев
и лам плавают по морю филантропии! Анахарсис сказал, что лондонский Тауэр
шатается подобно Вавилонской башне. Но я не поставлю ни единого су на
имущество англиканского духовенства. Питт - человек, созревший для фонаря.
Если он не хочет освободить свое место, пусть его избавят от головы. Отсюда
я зрю трех инквизиторов, повещенных на мосту через Мансанарес. Я собирался
отложить в сторону перо: глухота неблагодарного народа лишила меня мужества.
Но у меня возродилась надежда, и я превращаю свой альманах в газету.
Следовательно, мы приглашаем наших уважаемых и любезных подписчиков, у кого
истекает срок абонемента, возобновить его, но приходите не на улицу Сены, а
к нам домой, на улицу Французск
...Закладка в соц.сетях
