Жанр: Электронное издание
Volont
...виться им, если все
не видят в вас подходящего для них плута? Вы архитектор или живописец -
пусть так! Но нужно ваш талант сделать известным. Уж не думаете ли вы ни с
того ни с сего выставить произведение свое в Салоне? Да, как бы не так!
Нужно быть из Академии; нужно чье-нибудь покровительство даже для того,
чтобы получить в углу у стены какое-нибудь темное местечко. Бросьте-ка
линейку и кисть, возьмите наемный фиакр и мчитесь от дома к дому - так
приобретается известность. А между тем вы должны знать, что у этих
сиятельных дверей встретите швейцаров и привратников, а те умеют понимать
только по жестам и слышать только тогда, когда им попадает что-нибудь в
руки. Вы хотите учить тому, чему вас учили, стать учителем географии,
математики или языков, музыки или рисования - для этого нужно найти
учеников, а следовательно, и хвалителей. Будьте уверены, что важнее быть
шарлатаном, чем искусным человеком, и если вы знаете одно свое ремесло, то
всегда будете считаться лишь невеждою".
Я посмотрел через приоткрытую дверь в свою комнату, словно пытаясь
убедиться, что моя мастерская, мои фуганки и рубанки по-прежнему находятся
на месте и в те минуты, пока я учился ценить их полезность, никуда не
исчезли. Все было в полном порядке, и я был именно тем свободным человеком,
о ком говорил Руссо.
Сияющий от радости, более того - гордый, прочел я следующие строки:
"Но если, вместо того чтобы прибегать для добывания средств к высоким
знаниям, способным питать душу, а не тело, вы обращаетесь, в случае нужды,
за помощью к рукам своим и даете им, какое умеете, употребление, то все
трудности исчезают, все уловки становятся бесполезными; средство у вас
всегда готово, когда приходит момент употребить его; честность, честь не
служат уже препятствием в жизни; вам нет нужды быть подлым или лжецом перед
вельможами, изворотливым и раболепным перед плутами, низким угодником перед
всем светом, быть должником или вором, что почти одно и то же, когда ничего
не имеешь; вас не тревожит мнение других; вам незачем ездить на поклоны, не
приходится льстить глупцу, умилостивлять швейцара, платить куртизанке или,
что еще хуже, воскурять ей фимиам. Пусть плуты ведут великие дела, - вас это
мало касается: ничто не помешает вам быть, в вашей безвестной жизни, честным
человеком и иметь кусок хлеба. Вы входите в первую мастерскую, где
занимаются знакомым вам ремеслом: "Мастер, мне нужна работа". - "Садись,
товарищ, - вот тебе работа ". Не пришел еще час обеда, а вы уже заработали
себе обед; если вы прилежны и воздержанны, то до истечения недели уже
заработаете себе пропитание на следующую неделю и останетесь свободным,
здоровым, правдивым, трудолюбивым, справедливым. Выигрывать подобным образом
время не значит терять его".
Я радостно вскрикнул и вбежал в свою мастерскую; я целовал мой рубанок,
мои фуганки, мой угольник, мой циркуль, мой верстак; потом, сияя от радости,
гордый силой, какой до сих пор в себе не подозревал, подумал о том человеке,
кому был обязан сознанием свободы - первой потребности, первого блага,
первой необходимости человека, - о Жане Батисте Друэ; схватив на ходу мой
томик Руссо, я выбежал из дома, следуя непреодолимому желанию моего сердца -
немедленно отправиться поблагодарить г-на Друэ, словно Сент-Мену находился
на другом конце деревни.
До Сент-Мену было три льё; для меня пройти это расстояние туда и
обратно было пустяком: разве в отдельные дни я не отмахивал по шесть льё,
гоняясь за зайцем или кабаном.
Я был способен одолеть шесть льё ради того, чтобы сказать г-ну Друэ:
- Я благодарен вам и буду благодарить вас всю жизнь за ту услугу,
какую вы оказали мне, прислав "Эмиля".
Было одиннадцать часов утра, домой я мог вернуться часов в пять-шесть
вечера; впрочем, мой добрый дядюшка Дешарм привык к моим отлучкам и не
волновался.
Но я был уверен, что, если скажу ему, зачем ходил в Сент-Мену, он меня
одобрит.
IV
БЛАГОДЕТЕЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА
Я уже сказал, что захватил с собой моего Руссо. Легко понять почему: я
рассчитывал сократить путь, читая на ходу.
Я миновал деревню Илет. Хижина моего дяди стояла на опушке Аргоннского
леса и смотрела окнами на равнину Нёвийи - следовательно, она располагалась
между рекой Эр, протекающей через Варенн, и рекой Бьесм, что впадает в Эну
между Сен-Шарна и Вьен-ла-Виль.
Я прервал чтение (на этот раз я начал читать книгу с самого начала)
лишь в ту минуту, когда вошел в деревню Илет, а возобновил по выходе из нее.
Через два часа ходьбы я добрался до абзаца, прочитанного первым и
начинающегося словами: "Я решительно хочу, чтобы Эмиль обучался ремеслу", и
чтение этих ста сорока четырех страниц стало для меня предметом сплошного
восторга.
Почти во всем я был воспитан так же, как Руссо советует воспитывать
Эмиля. Правда, меня не кормила моя несчастная мать: я был вскормлен моей
теткой. Никогда меня не держали в плену свивальников, пеленок и чепчиков,
зато летом пускали на траву, где мои члены могли развиваться совершенно
свободно, а зимой клали перед очагом на оде-; яло и я мог резвиться в свое
удовольствие. Бедная моя тетушка часто рассказывала мне, что в полгода я
играл, передвигав ясь на четвереньках, с пятью-шестью таксами, гончими или
охотничьими собаками папаши Дешарма, но ни одна из них ни разу меня не
укусила, а в десять месяцев уже пошел.
Что касается совета Руссо приучать Эмиля к холодной воде и к ненастьям
любого времени года, то для этого мне не нужны были ничьи рекомендации. Живя
между двумя реками - Эр, славящейся форелью, и Бьесм, знаменитой раками, - я
часто разбивал лед, чтобы ловить рыбу или добывать раков; что касается
непогоды, то охота на уток в болотах, а на волков по снегу, слава Богу, так
закалили меня, что я мог выносить все - знойный жар августа и крепчайшие
морозы января.
С другой стороны, самый искусный кровельщик не смог бы более твердым
шагом бегать по строящимся крышам, а самый опытный матрос не сумел бы
взбираться на большую мачту своего корабля так ловко, как я карабкался по
самым гладким стволам и балансировал на самых высоких ветках, если надо было
разорять гнезда дятлов или вяхирей; следовательно, и здесь я не расходился с
предписаниями наставника Эмиля, который, запрещая ему ремесла развращающие,
разрешал опасные.
Что касается бега, то мне, чтобы развить ноги, не нужно было, как при
обучении дворянина, ставить в награду торт. Прежде всего я ни разу в жизни
даже не пробовал его; бегать я научился, играя в салочки или в мяч с
маленькими сорванцами, моими ровесниками, но главным образом преследуя
раненых зайцев и косуль. В этом отношении я мог бы превзойти лучшего бегуна
олимпийских игр и, будь я молодым греком, кому поручили сообщить афинянам о
победе Мильтиада над персами, несомненно пробежал бы путь от Марафона до
агоры быстрее его, а прибежав, не свалился бы замертво.
Волнение бедного Эмиля, заблудившегося в лесу Монморанси и плакавшего
от страха, что не сможет оттуда выбраться, вызывало у меня смех. Знаменитый
лес Монморанси (это название я прочел впервые) вряд ли мог быть больше
Арденнского леса (о нем говорил г-н Жан Батист) или Шварцвальда (его
упоминал г-н де Дампьер), и я готов был поспорить, что смог бы отыскать в
нем дорогу...
В отношении физического развития мое воспитание, по крайней мере, не
уступало воспитанию Эмиля, и, вероятно, если бы мы встретились примерно в
том возрасте, в каком сейчас был я, то есть в четырнадцать-пятнадцать лет, я
его сильно поколотил бы, если предположить, что он затеял бы со мной ссору.
Правда, с другой стороны, хотя Жан Жак Руссо и не рекомендует до
пятнадцати лет перегружать память детей бесполезными знаниями, в отношении
умственного развития я очень отставал от его воспитанника, честно себе в
этом признаваясь.
Итак, я не только не знал о свойствах, но даже не слышал о самом
магните, с помощью которого фокусник заставлял деревянную, лишенную жизни
утку приближаться к нему, исполняя его команду; к примеру, я не знал, что
такое окись свинца, с помощью которой разбавляют вино, и что такое щелочь, с
помощью которой обнаруживают подделку; наконец, на странице 149, по поводу
ремесла, коему по его желанию должен был научиться Эмиль, Жан Жак писал:
"Царь Петр был плотником... уж не думаете ли вы, что этот государь был
ниже вас по рождению или заслугам?"
Тщетно искал я в памяти ответ на вопрос, кто такой царь Петр и даже
просто, что означает слово "царь"; на сей счет память не могла мне ничего
подсказать. Ну и пусть! Все это мне объяснит г-н Жан Батист, а то, что не
сможет растолковать он, объяснят другие, более ученые люди.
Погруженный в раздумья, я подошел к первым домам Сент-Мену без малейшей
усталости, словно и не прошел нескольких лье; умственные заботы заставили
меня забыть о движении тела.
Издали я заметил г-на Жана Батиста: он отдавал распоряжения форейторам,
менявшим лошадей почтовой кареты, и стоял на пороге своего дома. Завидев
его, я со всех ног бросился к нему с криком:
- Господин Жан Батист, это я! Господин Жан Батист, это я!
- Конечно, черт побери! - рассмеялся он. - Прекрасно вижу, что ты!
И он протянул ко мне руки.
- Что тебе нужно?
Я со слезами на глазах бросился в его объятия.
- Что мне нужно? Хочу вас поблагодарить, хочу сказать, что я никогда
не стану лесным сторожем, а, уверяю вас, буду столяром. Теперь я горжусь
своей профессией, господин Друэ.
Карета отъехала.
- Значит, ты начал читать "Эмиля"? - спросил он, увлекая меня в
столовую.
- Да, начал. Посмотрите, уже прочитал вот до сих пор. И я показал ему,
что добрался почти до 160-й страницы.
- Браво! - воскликнул Друэ, предлагая мне перейти из столовой в
кабинет. - Но главное не в том, чтобы все прочитать, друг мой, а понять, что
прочел.
Я почесал ухо.
- Правильно, господин Жан Батист, - согласился я, - в книге есть
многое, что мне непонятно, но я сказал себе: "Ну и пусть! Волноваться не
стоит! То, что я не понимаю, мне объяснит господин Друэ".
- И ради этого ты пришел в Сент-Мену? Я отрицательно замотал головой.
- Нет, господин Жан Батист, не ради этого, - серьезно ответил я. - Я
пришел поблагодарить вас. Я понял, что после отца, давшего мне жизнь, после
тети, вскормившей меня своим молоком, и после моего дяди, отдающего мне свой
хлеб, тот человек, кому я обязан и буду обязанным больше всего на свете, это
вы, господин Жан Батист; ведь, как пишет Руссо: "Человек родится дважды:
первый раз для жизни физической, второй раз для жизни нравственной и
умственной". А своей второй жизнью, господин Друэ, хочу сразу признаться в
этом, я буду обязан вам. Не знаю, кем я стану, но с сегодняшнего утра я хочу
стать хорошим человеком; однако кем бы я ни стал, если, конечно, сумею
добиться успеха, я всегда буду вам благодарен за все.
Жан Батист с умилением смотрел на меня.
- У тебя доброе сердце, Рене, - сказал он, - и для такого мальчика,
как ты, приятно что-либо сделать. Я тоже благодарю тебя за то, что ты понял
меня. Так что я должен тебе объяснить?
- О господин Жан Батист, я сделал пометки! Вот, на странице сто сорок
седьмой, господин Жан Жак пишет: "Если предположить, что евнухи необходимы,
то я нахожу, что восточные народы очень глупо поступают, создавая их
нарочно". Кто такой евнух?
Господин Друэ рассмеялся.
Потом он встал, подошел к небольшому книжному шкафу и, достав оттуда
книгу, предложил:
- Найди слово "евнух" в словаре и сам поймешь.
Я отыскал слово и прочел определение, данное ему автором словаря; но
даже в этом определении встречались одно слово и один титул, что я понимал
не более, чем слово, толкование которого сейчас нашел. Слово это было
"гарем", титул - "султан".
- Найди оба эти слова, - сказал мне г-н Жан Батист. - Лучше всего
запоминаешь то, что дается не без труда.
Я нашел объяснение обоих слов.
- О господин Друэ, - сокрушенно заметил я, - какой же я невежда и как
много должен узнать! Если бы вы были столь добры... - замялся я.
- Говори, - приказал Друэ.
- ... одолжить мне эту книгу. Но вы никогда этого не сделаете.
- Почему же?
- Потому что она вам самому очень нужна.
- Я пользуюсь ей не чаще раза в год.
- Неужели вы знаете все, что в ней написано?
- Нет, не все, но многое из того, о чем трактует словарь.
- Вы такой образованный, господин Жан Батист.
- Ты ошибаешься, Рене, я невежда.
- О, хотел бы я быть таким невеждой, как вы!
- Тебе стоит лишь захотеть, Рене, и за два года ты узнаешь все, что
знаю я, и даже больше.
- Господин Друэ, вы знаете латынь?
- Немного... А почему ты спрашиваешь?
- Потому, что на странице сто сорок восьмой есть две строчки латинских
стихов, если я, конечно, не ошибаюсь, но я их не понимаю, и это меня очень
огорчает.
Друэ взял книгу и сказал:
- В самом деле, это строчки из сатиры Ювенала:
Luctantur paucae; comedunt coliphia paucae
Vos lanam trahitis, calathisque peracta refertis vellera...
[Ювенал, "Сатиры", I, 2. Перевод Д.Недовича и Ф.Петровского]
- И что это значит? - спросил я.
- А значит вот что, - ответил Друэ и перевел:
Женщины редки атлеты, рубцами питаются редко; Вы же прядете шерсть,
наполняя мотками корзины...
Я опустил руки, в отчаянии поникнув головой.
- В чем дело? - спросил Друэ. - Что с тобой?
- Дело в том, что я сдаюсь, господин Друэ.
- Почему?
- Потому, что начиная с самого утра со мной говорят на непонятном
языке не только книги, но даже вы сами.
- При чем тут я?
- При том! В переводе, что вы столь любезно для меня сделали, опять
есть слово, которое я сегодня слышу впервые, а значит, тоже не понимаю...
- Какое?
- Вы сказали "женщины редки атлеты". А что такое "атлет"?
- Посмотри в словаре.
- Но ведь словарь не всегда будет у меня под рукой.
- Всегда, я дарю его тебе.
Я с изумлением взглянул на господина Друэ:
- Вы отдаете мне ваш словарь?
- Несомненно.
- И я смогу найти в нем все незнакомые слова?
- Друг мой, нет на свете словаря, где содержатся все слова, -
улыбнулся Друэ. - Но этот все-таки один из самых полных. Возьми его, забирай
с собой, он принадлежит тебе.
- Ах, господин Жан Батист! - воскликнул я. - Что я такого сделал для
вас, что вы так ко мне добры?
- Ты явил мне жажду знаний, стремление стать человеком.
Друэ сидел; я стоял. Положив голову к нему на плечо и обняв за шею
обеими руками, я расплакался.
- Плачь, дитя мое, это драгоценные слезы, - утешал он меня. - Я хотел
бы, чтобы здесь оказался наставник Эмиля и видел твои слезы.
- А он еще жив? - спросил я.
- Нет, друг мой, умер десять лет назад.
- Он, конечно, прожил жизнь в богатстве и почете, а умер окруженный
всеобщим восхищением?
- Он был беден и гоним. Священники сжигали его книги рукой палача;
помилованный королем, он возвратился во Францию, но, по всей вероятности
устав от неблагодарности современников, преследований и клеветы, устав
наконец от жизни, застрелился.
- Хорошо, господин Друэ, еще раз прошу вас, извините меня, - сказал
я, - но вы снова говорите со мной о непонятном.
- Увы, мой мальчик, это одно из благ твоего незнания. В то время как
наука будет заполнять твой ум, в твое сердце будут закрадываться сомнения.
Когда-нибудь ты узнаешь, что начиная с Прометея, прикованного к скале за то,
что он похитил с небес огонь, до Жан Жака, зажегшего свой факел от того же
огня, всем благодетелям человечества платили за их добрые дела ненавистью
королей или неблагодарностью народов. Слепой Гомер питался подаянием; Сократ
выпил цикуту; Христа распяли на кресте; Данте изгнали; Риенцо убили; Жанну
д'Арк сожгли на площади в Руане; Савонаролу - на площади перед собором
святого Марка; Христофор Колумб вышел из тюрьмы лишь для того, чтобы умереть
от горя; Галилей отрекся от великой истины, которую провозгласил; Соломон де
Ко умер в Бисетре; Кампанелла бежал во Францию после двадцати семи лет
тюремного заключения; я еще не упомянул, к примеру, Катона, покончившего с
собой в Утике, бросившись грудью на собственный меч; Везалия, умершего от
голода на берегах Закинфа. Тебе незнакомы все эти имена, блаженный
незнающий, и, наверное, я не прав, перечисляя их.
- Но, господин Друэ, раз такова награда за самопожертвование, почему
еще находятся люди, отдающие себя другим? - спросил я.
- Они являют доказательство нашего божественного происхождения, - с
восторгом, озарявшим его мужественное и честное лицо, ответил г-н Жан
Батист. - Были, есть и всегда будут сильные сердца, доблестные души,
которые, в отличие от низких умов, стремящихся к доходным местам, богатству,
почестям, готовы принять изгнание, тюрьму, мученичество. Такие люди искупают
в глазах Верховного Существа низость и падение других людей, и благодаря им
мы избавлены от его гнева. Мы вступаем в такую эпоху, мой юный друг, когда,
надеюсь, будут явлены отдельные примеры подобной самоотверженности; но на
сегодня довольно философии, не надо перегружать ум в ущерб телу. Ты прошел
пешком почти четыре льё и, наверное, устал; сейчас уже два часа, ты
проголодался... Будешь обедать со мной?
Я отказался:
- Благодарю вас, господин Жан Батист, за честь, какую вы мне
оказываете, но я не голоден и совсем не устал. Мне просто нужно побыть
одному, чтобы подумать о всем том великом, о чем вы мне рассказали. Где-то я
прочел, хотя точно не помню где, что хлеб насыщает тело, а слово - ум. Вы
так обильно напитали мой ум, что мне кажется, будто я больше не чувствую
тела. Я уношу ваш словарь и обещаю вам, он долго будет служить мне. Пусть
Господь воздаст вам за тот свет, что вы пролили в мою душу!
- Да исполнится все, что ты желаешь! Ступай, мой мальчик, и скажи
папаше Дешарму, что мы - Бийо, Гийом и я - через несколько дней приедем
поохотиться.
- А я все это время буду читать, работать, думать; вы будете мной
довольны, господин Жан Батист.
- Это прекрасно - читать, работать, думать, дитя мое, - ответил г-н
Друэ. - Но не забывай, что приходит время, когда всего этого может оказаться
недостаточно. Настает момент, когда необходимо действовать.
- Хорошо, господин Друэ, обещаю вам, что, когда бы ни настало это
время - буду ли я еще ребенком или уже взрослым, - я стану действовать в
меру сил, данных мне Богом.
Господин Друэ протянул мне руку; мне хотелось ее поцеловать, но я
понял, что он этого не позволит. Я пожал ему руку и, прижимая к сердцу
"Эмиля" и мой словарь, словно боясь, что они ускользнут от меня, с тяжелой
от раздумий головой отправился обратно в Илет.
V
НЕЗНАКОМЕЦ
Если меня спросят, почему приведенные мной слова ребенка, едва
достигшего пятнадцати лет и не получившего никакого воспитания, не лишены
были определенной поэзии, не были столь же заурядными, как могут быть слова
маленького крестьянина моего возраста, я прежде всего отвечу, что эти
мемуары написаны по памяти и в преклонном возрасте, поэтому я смог, ничего
не меняя в мыслях, придать словам определенную форму, не соответствующую
той, какую они имели в то время, когда были сказаны мною полвека назад.
К тому же не следует уравнивать ребенка, выросшего в лесах и
одиночестве, с ребенком, выросшим в деревне или даже на ферме. В тени
высоких деревьев, в шелесте листвы, в лучах солнца, пробивающихся сквозь
ветви, живет поэзия, проникающая в поры и постепенно захватывающая ум, делая
его возвышенным.
Эта постоянное зрелище прекрасной природы, что развертывает перед нами
свои тенистые зеленые массивы, расстилает у нас под ногами мягкий и пестрый
ковер лугов, где попало разматывает, словно клубки серебряных нитей, ручьи и
реки под сенью низких ив и стройных тополей, - это зрелище не может не
влиять на восприимчивую к воспитанию и разумную натуру; оно подготавливает
ее к жизни, придает ей форму, обсеменяет ее; деревенская, грубая оболочка
этой натуры подобна иссушенной земле, хранящей под бесплодной корой зародыши
просторного и богатого хлебного поля, хотя снаружи они и незаметны; но
наступит одна из чудесных, нежных весенних ночей, и наутро из-под земли
пробьются всходы, а через неделю почву покроет будущая жатва.
Итак, я тоже был страдающей от жажды землей: она, чтобы быть
оплодотворенной, ждала лишь небесных слез; с первыми каплями росы,
окропившими меня, во мне стал прорастать целый мир мыслей, стремясь выбиться
на свет и расцвести под лучами солнца.
Одно из первых впечатлений, пережитых мной, дает представление о
пробудившихся во мне чувствах.
Справа от дороги, ведущей из Сент-Мену в Илет, между двумя деревьями
высилось большое распятие. Следуя благочестивой привычке юности, я никогда
не проходил мимо лика Христа, не поклонившись ему, хотя этот мой порыв был
инстинктивным, а поклон машинальным; я и в этот раз снял шапку, но, вместо
того чтобы сразу снова надеть ее и идти дальше, остановился и застыл с
обнаженной головой перед святым ликом.
Я сделал так потому, что вспомнил слова г-на Жана Батиста: Иисус из-за
своей преданности человечеству был назван в порядке хронологии четвертым
мучеником.
Один из даров, полученных мной от природы - я сохранил его вплоть до
старости, - великолепная память.
Хотя, кроме Иисуса, все другие имена, названные г-ном Друэ, были мне
неизвестны, представляя собой лишь скопления букв, произносимых по-разному,
и ничего не пробуждали в моей памяти, я припомнил - правда, они были лишены
для меня смысла - три первых: Прометей, Гомер и Сократ. Кто были эти трое,
чьи имена пережили века, дойдя и до нас? Как сказал г-н Друэ, объяснение
всему я найду в словаре.
Зачем мне долго ждать, а не спросить об этом у того моего ученого и
любезного "попутчика", кого я держал под мышкой и кто в любой час дня и ночи
готов мне на все дать ответ?
По-прежнему держа шапку в руке, я перешел на другую сторону дороги и
присел на тыльной стороне кювета, напротив распятия; положив книгу на
колени, я раскрыл ее.
То, что я делал, было больше нежели обычная молитва, в этом жило
какое-то душевное поклонение, которое, как мне казалось, более угодно Богу,
чем слова, сказанные на любом из известных людям языков. Действительно, я
сейчас попытаюсь проникнуть в одну из тайн его неисчерпаемой доброты - в
тайну Самопожертвования!
Я отыскал имя "Прометей".
Через час я прочел статьи о десяти или двенадцати людях, чьи имена
назвал г-н Друэ. Полной ясности в моем уме не возникло - до этого было еще
далеко, но, по крайней мере, полоска света прорезала для меня тьму прошлого,
от сотворения мира до наших дней и дуга огромной радуги перекинулась от
одного горизонта к другому.
Эти люди еще не представляли собой всей истории, но тем не менее они
были вехами, дающими возможность позднее познать ее. С этой минуты я в самом
деле был уверен, что постигну историю, ибо я хотел этого и, даже будучи
совершено неопытным в жизни, уже ощущал, что хотеть - значит мочь.
Я встал с края кювета, где сидел, вложив в сокровищницу своих знаний
четырнадцать имен, еще утром неведомых мне; они, подобно новым звездам,
засияли на небе, озаряя мою ночь.
Я подошел к распятию; мне показалось, что в этом лице, созданном
волшебной кистью Леонардо да Винчи, но грубо скопированном каким-то
безвестным художником, робким, как я, что в этом исхудалом теле с
оцепеневшими от боли мускулами я все-таки нахожу небесное спокойствие
Спасителя мира, Искупителя человечества; мне казалось, что эти губы,
разверстые последним вздохом агонии, остаются открытыми, чтобы во веки веков
повторять не только отдельным людям, но и целым народам слово "Надежда", и
что кровавые капли, стекающие по его челу из-под тернового венца, были
символической росой, которая на протяжении столетий орошала землю Франции,
где, по словам г-на Жана Батиста, со дня на день должна была расцвести
свобода.
Я перешел дорогу и поцеловал ступни распятого, прошептав:
- Кланяюсь тебе, царь Самопожертвования!
Я пошел дальше: перемена, произошедшая в моем уме, казалось,
распространилась на всю природу. Не в первый раз я вглядывался в природу, но
впервые по-настоящему ее увидел.
В нашей центральной Франции мало найдется пейзажей, столь же
прекрасных, как тот, что открывается взгляду, когда подходишь к Аргоннскому
лесу. Спуск в долину волшебно-красив; дорога внезапно и совершенно
неожиданно ныряет вниз, и кажется, будто ты паришь над океаном зелени.
На несколько минут я остановился, хотя десятки раз проходил здесь не
задерживаясь.
Стоя на вершине дороги, я увидел двух путников: следуя за едущей шагом
почтовой каретой, они пешком поднимались по крутому склону. Я смотрел, как
они приближаются ко мне в последних лучах заходящего солнца, отбрасывающего
на дорогу широкую красноватую полосу.
Почему я упорно, пристально вглядывался в них, особенно в того, кто был
меньше ростом? Было ли это предчувствие? Или в том состоянии приподнятости,
охватившей меня, все приобретало значительность, которой не могло иметь
вчера и, наверное, не будет иметь завтра?
На вид путнику было лет пятьдесят пять; он был, как я уже сказал,
среднего роста, ловкий, стремительный, жилистый; у него было подвижное,
умное лицо, взгляд, полный огня; у него был тот мягкий цвет лица, что на
лицах солдат оставляет пребывание в разных климатических условиях; на л
...Закладка в соц.сетях
