Жанр: Электронное издание
Solsberi
...ать своим господам другие копья, но
неизвестный рыцарь, едва укрепившись в седле, обнажил меч, и Готье де Мони
последовал его примеру; так что, прежде чем оруженосцы сделали шаг вперед,
поединок возобновился, к великому изумлению зрителей.
В этом виде оружия, которым велась схватка, Готье де Мони был самым
грозным бойцом. Он был столь же силен, сколь и ловок, и мало нашлось бы
таких противников, кто сумел бы выдержать его крепкую руку или увернуться от
его метко рассчитанного удара; но, хотя его противник явно не обладал
подобным превосходством, он защищался как воин, который, оставляя врагу
шансы на победу, тем не менее вынуждал его сражаться в полную силу. Был даже
один момент, когда казалось, что рыцарь Смельчак одерживает верх, ибо меч
Готье де Мони сломался, и безоружный рыцарь был вынужден взяться за боевой
топор. Пока Готье его отвязывал, он получил такой мощный удар по шлему, что
застежки порвались, и рыцарь остался с обнаженной головой; но он, прикрывая
голову щитом, тотчас стал теснить противника, и тот был вынужден отказаться
от нападения, думая теперь лишь об обороне. Напрасно он хотел
противопоставить страшному оружию Готье лезвие своего меча: его меч тоже
разбился, как стекло, и Готье, воспользовавшись преимуществом, упущенным им
несколько минут назад, нанес по шлему противника такой могучий удар лезвием
своего топора, что неизвестный рыцарь, вскрикнув, раскинул руки и
бездыханным рухнул наземь. Судьи турнира тотчас скрестили копья, разделив
сражающихся, а оруженосцы склонились над побежденным и сняли с него шлем; он
был без сознания, и кровь ручьем лилась из раны на темени.
Тут все взгляды с любопытством устремились на чужеземного рыцаря. Это
был молодой человек лет двадцати пяти, смуглокожий, с длинными черными
волосами; весьма характерные черты его лица указывали на южное
происхождение. Но, ко всеобщему изумлению, никто из зрителей его не знал, и
сам Готье тщетно пытался припомнить, не видел ли раньше эти бледные, залитые
кровью черты, тем не менее настолько выразительные, что вряд ли, однажды
увидев, можно было бы их забыть, поэтому Готье остался в уверенности, что он
впервые сталкивается с этим молодым человеком. Кстати, второй день турнира
закончился. Король и королева снова отправились в Виндзор, где великолепный
ужин ждал гостей, на сей раз собравшихся в общем зале, и чудом было это
видеть, ибо никогда не собиралось вместе такого множества знатных особ: в
этот день за одним столом сидели король, двенадцать графов, восемьсот
рыцарей и пятьсот придворных дам.
В конце ужина какой-то оруженосец попросил вызвать Готье де Мони. Его
прислал рыцарь Смельчак. Раненый пришел в чувство и сказал, что перед
смертью хочет открыть одну тайну человеку, которому он столь нескромно
бросил вызов и который так жестоко покарал его за это. Готье де Мони пошел
за посыльным, чей быстрый шаг указывал, что времени терять нельзя, и вскоре
вошел в палатку умирающего. Он нашел рыцаря лежащим на медвежьей шкуре; его
лицо стало таким бледным, что казалось, будто на нем были только глаза,
оживляемые предсмертной лихорадкой. На звук шагов вошедшего в палатку Готье
умирающий поднял голову и, узнав своего победителя (он видел его лишь те
несколько мгновений, когда разбитый шлем обнажил ему голову), приказал
слугам удалиться, жестом попросив Готье де Мони сесть рядом с ним. Рыцарь
поспешил исполнить это желание. Раненый поблагодарил его кивком головы;
потом, устав от этого усилия, с легким стоном снова откинулся на подушку.
Готье показалось, что тот сейчас испустит дух, но он ошибся: время
этому еще не пришло и через несколько минут к раненому, казалось, снова
вернулись слабые силы.
- Мессир Готье, вы, если я не ошибаюсь, дали обет? - еле слышным
голосом спросил он.
- Да, - ответил Готье, - я поклялся отомстить за отца, убитого в
Гиени, найти убийцу и отыскать могилу, чтобы прикончить на ней этого злодея.
- Вам известно, в каком городе его убили?
- Нет, не известно.
- И вы не знаете, где его могила?
- До сих пор не мог ее найти.
- Так вот, мессир! И у меня есть мать; она тоже не знает, в каком
городе я получил смертельную рану и где будет моя могила. Но матери
необходимо оплакать своего сына так же, как вам нужно оплакать вашего отца.
Обещайте мне, сеньор, исполнить одно мое желание.
- Какое именно? - спросил Готье.
- Поклянитесь, что, когда я умру, вы положите мое тело в дубовый гроб
и отправите его туда, куда я вам укажу, чтобы прах мой покоился в родной
земле, среди любимых людей. А я, мессир, скажу вам, как погиб ваш отец и в
каком месте ожидает он вечного воскресения.
- Да, я вам клянусь! - вскричал Готье де Мони. - Говорите же, скорее!
- Доводилось ли вам, мессир, слышать о знаменитом турнире, который
состоялся в Камбре, в тысяча триста двадцать втором году?
- Ну да, разумеется, - ответил Готье. - Ведь там с честью сражался мой
отец.
- Он там дрался на поединке с одним молодым человеком, - продолжал
умирающий, - и ранил его так жестоко, что тот не только уже никогда не смог
бы сесть на лошадь, но и был вынужден просить, чтобы его в носилках привезли
в город Ла-Реоль, где жили его родители. Отец этого молодого человека был
Жан де Леви, а мать - Констанция де Фуа, дочь Роже Бернара, графа де Фуа.
Родители окружили сына заботливым уходом (для них это несчастье было тем
ужаснее, что младший их сын еще лежал в колыбели), но этот молодой человек
так и не поправился, он умер в том же возрасте, в каком умру я.
И вышло так, что спустя два или три года после его смерти, когда боль
потери еще кровоточила в семье как свежая рана, мессир Леборнь де Мони, ваш
отец, дав обет совершить паломничество в Сант-Яго де Компостелла, отправился
в путь, свершил свой обет и, возвращаясь обратно, узнал, что его светлость
Карл, граф де Валуа, брат короля Филиппа, находится в Ла-Реоле, приехал в
этот город, дабы изъявить почтение своему августейшему союзнику [Граф
Вильгельм Геннегауский женился на дочери графа де Валуа, так чго мессир
Леборнь де Мони и граф де Валуа, породнившись, стали кузенами. (Примеч.
автора.)]. Ваш отец пробыл в городе довольно долго, ибо его встретили там
очень торжественно; слух о том, что ваш отец в Ла-Реоле, быстро
распространился и достиг дома, который он поверг в траур. Вы должны
согласиться, мессир, что подвергнуть себя таким образом мести отца убитого
им человека означало искушать Бога: поэтому эта неосторожность привела к
тому, к чему и должна была привести. Однажды вечером, когда мессир Леборнь
де Мони возвращался из отдаленного квартала города во дворец его светлости
графа де Валуа, его поджидали два человека: один из них был хозяин, а другой
слуга. Хозяин обнажил меч и крикнул вашему отцу, чтобы тот защищался. Ваш
отец дрался так смело, что начал теснить противника; слуга, увидев это,
зашел сбоку и насквозь пронзил шпагой мессира Леборня де Мони.
- Убийцы! - прошептал Готье.
- Не перебивайте меня, если хотите узнать обо всем: я чувствую, что
жить мне осталось лишь несколько минут.
- Прежде всего ответьте, неужели они оставили его тело без
погребения? - воскликнул Готье.
- Нет. Успокойтесь, - продолжал умирающий. - Тело вашего отца унесли,
помолились над ним в церкви и предали земле. Ведь тот, кто на него напал,
желал поединка, а не убийства. Посему нападавший посчитал, что во искупление
грехов следует обернуть тело погибшего в освященный саван, выбить на его
мраморном надгробии крест и одно-единственное слово "Orate" [Молитесь
(лат.)], чтобы те, кто преклонит колени перед этой могилой, молились и за
жертву и за убийцу.
- Но как я отыщу могилу? - вскричал Готье.
- В те времена она была за городом, - ответил раненый, - но с тех пор
город разросся, и теперь она находится в пределах крепостных стен: вы
найдете ее, мессир, в саду монастыря братьев-францисканцев, расположенного в
конце улицы Фуа.
- Спасибо, благодарю, - сказал Готье, видя, что молодой рыцарь слабеет
прямо на глазах. - Теперь, прошу вас, скажите последнее слово. Этот Жан де
Леви, убивший моего отца, еще жив?
- Он умер десять лет назад.
- Но у него был сын, как вы мне сказали, сын, который уже может
держать оружие?
- Сегодня, мессир, вы убили его, - еле слышным голосом ответил
умирающий. - Итак, ваш обет мести исполнен, а посему думайте теперь лишь об
обете милосердия. Вы мне обещали отправить мое тело матери, не забывайте об
этом.
Молодой человек,, снова откинувшись на свое походное ложе, прошептал
женское имя и отдал Богу душу.
В тот же вечер мессир Готье де Мони попросил у короля Англии разрешения
сопровождать графа Дерби (он по окончании турнира сразу же должен был
выступить в поход с большим отрядом рыцарей и лучников, чтобы оказать помощь
англичанам в Гаскони), тогда как сэр Томас Эджуорт отправлялся в Бретань,
чтобы там силой оружия поправить дела графини Монфорской; они должны были
весьма улучшиться благодаря соглашению, которое граф Солсбери подписал с
мессиром Оливье де Клисоном и сиром Годфруа д'Аркуром (это соглашение через
несколько дней вернуло обоим рыцарям свободу).
XX
В третий день турнира главным рыцарем был Уильям Монтегю; будучи
посвящен в рыцари собственноручно королем Эдуардом во исполнение обещания,
данного в замке Уорк, он должен был провести свои первые поединки в
присутствии графини; вот почему это был праздничный день для молодого
человека, ибо он твердо решил победить или погибнуть: в первом случае
графиня увенчает его славой, а во втором - он умрет у нее на глазах, что
Уильям Монтегю тоже почитал за счастье.
Кстати, чтобы оказать своему крестнику величайшую честь, Эдуард лично
пожелал преломить с ним первое копье; после этого королева на этот день
вернула свободу мессиру Эсташу де Рибомону, дабы второй поединок с Уильямом
Монтегю принадлежал ему. Наконец, третий поединок остался за Уильямом
Дугласом: он получил право сражаться раньше всех остальных рыцарей из-за
вызова, брошенного им Уильяму Монтегю у стен замка Уорк и принятого в
Стерлинге, когда тот привез туда письмо короля Эдуарда королю Давиду
(счастливым следствием этого письма, как мы должны напомнить читателю, стало
соглашение с королем Франции об обмене графа Муррея на мессира Солсбери).
Поэтому два первых поединка были чисто куртуазной игрой, тем, чем в наши дни
являются упражнения в фехтовальных залах: бойцы продемонстрировали силу и
ловкость, было сломано два-три копья, а Уильям Монтегю имел честь сражаться
на равных с двумя из лучших рыцарей мира. Но все знали, что в третьем
поединке игра должна превратиться в схватку: ведь слух о вызове, брошенном
Дугласом, распространился в благородном обществе, и все, горько сожалея о
смерти Смельчака, были не прочь снова пережить те волнения, что вызвал бой,
в котором этот рыцарь погиб.
По трибунам волной прокатилась дрожь любопытства и нетерпения, когда
все услышали сигнал воинственного вызова, сыгранного музыкантами на помосте,
и опасения зрителей, что этот странный поединок не состоится, к их радости,
не сбылись: в ответ фанфарам и горнам четыре шотландских волынки заиграли
мелодию песни хайлендеров. В этот миг распахнулась калитка и появился
Дуглас. Все узнали его по новому гербу - одно серебряное поле с лазурной
полосой, пурпурное сердце на красном поле и золотая корона на лазурном поле.
Мы помним, что Дугласы сменили этим гербом свой старый родовой герб -
серебряная корона на лазурном поле и три серебряные звезды на красном поле -
после героической смерти доброго лорда Джеймса, павшего, как мы уже
рассказывали, под стенами Гранады, когда он вез в Святую Землю сердце своего
сюзерена и друга Роберта Брюса Шотландского.
Дуглас выехал на ристалище, встреченный шепотом возбужденного
любопытства, ибо он был вдвойне знаменит подвигами отца и своими
собственными. Молва о его дерзких вылазках, о его преданности королю Давиду,
о тех ужасных поражениях, которые он наносил англичанам с десяти лет, когда
впервые смог поднять копье и взять в руки меч, делали Дугласа предметом
интереса мужчин и восхищения женщин. На учтивость зрителей Уильям Дуглас
ответил тем, что поднял забрало шлема, приветствуя королеву Филиппу и
графиню Солсбери. Тут все увидели лицо молодого мужчины лет двадцати шести -
двадцати восьми; это усилило изумление зрителей, потому что они не понимали,
каким образом Дуглас, будучи еще таким молодым, завоевал столь громкую
славу. После того как Уильям Дуглас изъявил почтение обеим королевам, он
опустил забрало и, взойдя на помост, ударил острием копья в боевой щит
Уильяма Монтегю. Тот мгновенно вышел из своего шатра.
- Отлично, мессир, - сказал он, - вы не опоздали на встречу, и я вам
за это признателен.
- Вы говорите так, мой юный сеньор, будто это вы бросили мне вызов. Но
это ошибка, на поединок вас вызвал я, мессир, и очень хочу, чтобы не было
никаких неточностей.
- Разве имеет значение, кто послал вызов, а кто принял, если вызов был
послан и принят от чистого сердца? Знайте, что вы можете готовиться к
поединку столько времени, сколько вам будет угодно, но, прежде чем вы
займете ваше место, я уже буду готов.
Дуглас развернул коня и, пока Уильям Монтегю пристегивал свой тарч и
выбирал самое крепкое из трех-четырех копий, снова проехал все ристалище;
вернувшись к калитке, из которой он появился, Дуглас опустил забрало и взял
копье наперевес. Он едва изготовился к бою, как увидел, что его противник
уже занял позицию. Уильяму Монтегю понадобилось всего несколько секунд,
чтобы взять копье наизготовку; судьи, видя, что соперники готовы, а зрители
выражают нетерпение, громко прокричали: "Сходитесь!".
Оба молодых рыцаря бросились навстречу друг другу с такой
стремительностью, что просто не смогли нанести точных ударов, поэтому острия
их копий скользнули по стальным шлемам, рассыпав искры, а соперники
промчались мимо, избежав увечий. Проявив силу и ловкость опытных всадников,
оба рыцаря остановили коней и, вернувшись на прежнее место, приготовились к
новому броску.
На этот раз Дуглас направил копье в щит противника и нанес удар такой
мощи, что тот разлетелся на три куска, а Уильям, пошатнувшись в седле, почти
опрокинулся на круп коня. Но Монтегю, точно попав в шлемный гребень, сбил
шлем с головы Дугласа; удар был такой крепкий, что У шотландца из носа и изо
рта пошла кровь. Поначалу все подумали, будто он серьезно ранен, но Дуглас
сам подал знак, что сможет продолжать поединок, взял из рук своего
оруженосца новый шлем, потребовал другое копье и вернулся на поле, чтобы
сделать третий выпад. Уильям Монтегю выпрямился, словно гибкое, согнутое
ветром деревце, потом, повернув лошадь, сразу вернулся на исходную позицию и
стал ждать, когда будет готов противник. Дуглас не заставил долго себя
ждать; судьи в третий раз подали сигнал, и молодые рыцари помчались
навстречу друг другу с яростью, которую лишь усилили предыдущие схватки.
На этот раз сшибка была жуткой: конь Дугласа взвился на дыбы, на седле
Уильяма лопнули подпруги, и соперники полетели на землю. Дуглас быстро
вскочил на ноги, а Уильям привстал на одно колено. Но шотландец, не успев
пройти и половины расстояния, отделявшего его от противника, зашатался, и по
крови, заливавшей его латы, все увидели, что он тяжело ранен. Судьи тотчас
выбежали на ристалище и скрестили копья. И лишь в этот миг они заметили, что
Уильям тоже получил опасную рану; он было попытался подняться, но снова упал
на колени, опершись рукой на землю. Противники действительно обменялись
страшными ударами равной силы; копье Уильяма пробило щит Дугласа и,
скользнув по латам, прошло под наплечник, тогда как копье Дугласа, пробив
забрало, поразило Уильяма в надбровье, и обломок его пригвоздил шлем к
черепу.
Судьи мгновенно поняли, как опасны обе раны, и, соскочив с коней
первыми стали оказывать рыцарям помощь; мессир Жан де Бомон подбежал к
Дугласу, а Солсбери - к Уильяму, и, в то время как с поля уводили шотландца,
граф попытался вырвать обломок копья, торчащий в ране, но Уильям взял его за
руку.
- Не надо, дядюшка, - попросил он, - ведь я боюсь, что вместе с
острием копья лишусь жизни. Позовите только священника, ибо я хотел бы
умереть как христианин.
- Может быть, прежде позвать лекаря?! - воскликнул Солсбери.
- Священника, дядюшка, скорее, прошу вас. Поверьте мне, время не
терпит.
- Монсеньер! - крикнул Солсбери епископу Линкольнскому, сидевшему
рядом с королевой. - Подите сюда, пожалуйста, здесь человек умирает.
Графиня тихо вскрикнула, многие женщины лишились чувств, а епископ,
сойдя с помоста, занял рядом с раненым место Солсбери.
Тогда Уильям Монтегю, обретя силы для последнего жеста веры, встал
посреди арены на колени и, сложив на груди руки, исповедался прямо в
доспехах; потом епископ Линкольнский отпустил ему грехи в присутствии всех
женщин, молившихся за молодого раненого, и всех рыцарей, просивших у Бога
милости даровать им столь же святую и прекрасную смерть.
[Image012]
Когда отпущение грехов было дано, Солсбери подошел к племяннику,
который, будучи в состоянии благодати и не страшась смерти, уже не
противился тому, чтобы из его раны вытащили обломок копья; поэтому граф
Солсбери, положив Уильяма на спину, наступил ногой ему на грудь и, напрягая
все силы, вырвал из раны острие копья, потом он сразу же расстегнул шлем,
который раньше снять было нельзя, и освободил голову Уильяма из этой
железной клетки. Уильям потерял сознание; тут подбежали его оруженосцы, и с
их помощью граф Солсбери перенес племянника в палатку.
Скоро пришел королевский врач, присланный Эдуардом, и осмотрел
раненого. Солсбери, любивший Уильяма как сына, с тревогой ждал конца
осмотра, не сулившего молодому рыцарю ничего хорошего. Лекарь измерил острие
копья; по окровавленной ржавчине, покрывавшей его, легко можно было понять,
что рана была глубокая, дюйма на два, поэтому врач покачал головой, как
человек, ожидающий самого худшего. В эти минуты появились присланные королем
слуги, чтобы перенести Уильяма Монтегю в комнату Виндзорского замка; но врач
этому воспротивился, поскольку больной был слишком слаб и его нельзя было
переносить.
Солсбери был вынужден покинуть Уильяма, так и не пришедшего в сознание,
потому что дела требовали возвращения к Эдуарду: в этот же вечер он должен
был выехать в Маргит, чтобы взять письменные обязательства Оливье де Клисона
и передать ему и сиру д'Аркуру королевский приказ, даровавший им свободу.
Солсбери принадлежал к тем людям, у кого на первом месте стоят дела службы,
а потом сердечные привязанности, поэтому он покинул Уильяма, попросив врача
заботиться о нем как о сыне.
Графиня попросила у короля разрешения не присутствовать на ужине, что
Эдуард тотчас ей позволил, ибо он, как и все, понимал, какое горе должна она
испытывать, переживая подобное несчастье. Всем было известно, с какой
преданностью и каким уважением молодой человек охранял графиню, когда граф
находился в плену; многие догадывались, что в поведении его молодого
племянника ощущалось нечто более нежное, чем просто родственная связь,
однако графиня Алике слыла такой добродетельной женщиной, что ее репутация
не пострадала от этой верности. Но, хотя все воздавали должное графине, не
сомневаясь в чистоте ее чувств, она все-таки питала к Уильяму почти братскую
дружбу, к коей можно прибавить ту нежную жалость, которую женщина, сколь бы
добродетельной она ни была, всегда испытывает к мужчине, влюбленному в нее
тайно и безнадежно.
Поэтому, когда вошел Солсбери, она и не пыталась прятать от мужа свое
горе, будучи уверенной, что граф меньше, чем кто-либо другой, упрекнет ее за
эти слезы. Солсбери самому пришлось собрать все свое мужество, чтобы
сдержать собственные слезы, ведь он пришел попрощаться с ней, ибо, несмотря
на настойчивые просьбы Эдуарда остаться, непреклонный посланник решил
исполнить поручение, важность которого прекрасно понимал. Граф в тот же
вечер уехал, поручив графине уход за Уильямом. Это расставание, сколь бы
коротким ему ни предстояло быть, прошло под знаком печальных
предзнаменований, и с обеих сторон было исполнено предчувствием такой
большой беды, что, будь Солсбери человеком, чье сердце менее предано королю,
а ум менее тверд в сознании своего долга, он умолил бы Эдуарда послать
вместо него кого-нибудь другого завершить переговоры, начатые им; но граф в
тот миг, когда ему пришла подобная мысль, отогнал ее от себя, как будто в
ней было что-то преступное, и, черпая новые силы в этой своей слабости,
простился с Алике, заклиная госпожу свою ждать его в Лондоне или
возвращаться в замок Уорк.
Когда графиня осталась одна, все ее печальные мысли, все ее грустные
предчувствия сосредоточились на том горе, что причиняло ей несчастье,
произошедшее с Уильямом. Поэтому, будучи не в силах оставаться в
неизвестности, она вызвала пажа и приказала ему пойти справиться о здоровье
раненого. Юный паж вернулся через несколько минут, ведь палатки отделяло от
замка только ристалище. Уильям по-прежнему был без сознания, а врач ни в чем
не изменил своих первых заключений: по его мнению, рана была смертельная, и
хотя, если произойдет чудо, молодой человек может прийти в чувство, нет
никакой надежды, что он доживет до рассвета. Этот ответ, которого и должна
была ожидать Алике согласно тому, что уже сказал граф, тем не менее потряс
ее; и тогда ей вспомнилась такая нежная, но вместе с тем робкая преданность,
эта неизменно чуткая, но неизменно безмолвная любовь, длившаяся все те
четыре года, когда Уильям ни на минуту не расставался с ней, если только ему
не приходилось, как то было в замке Уорк, покидать графиню, исполняя ее
приказания и заботясь о ее безопасности. Все эти четыре года день за днем
она читала в сердце молодого рыцаря как в книге, чьи страницы перелистывало
время, и видела в этом сердце лишь молитвы о любви, что, казалось, возносили
уста ангелов. Она живо представила себе, как этот несчастный раненый, еще
вчера такой радостный и исполненный надежд, сегодня очнется, чтобы умереть,
один, всеми покинутый в своей палатке, и Алике показалось, что если он
скончается в одиночестве, вдали от тех двух людей, кого он любил сильнее
всего на свете, то роковые угрызения совести будут терзать ее до конца дней.
Несколько минут она все еще колебалась, два или три раза вставала, но снова
в нерешительности опускалась в кресло; она очень боялась, что люди превратно
истолкуют этот визит к умирающему, хотя ее связывали с ним узы родства; но
наконец зов сердца заглушил голоса молвы, и она, набросив на голову вуаль,
одна, без пажа, без камеристки, без слуги, вышла из Виндзорского замка и
пришла в палатку Уильяма.
Случилось то, что и предсказывал врач: Уильям очнулся, и ученый лекарь,
получивший от Эдуарда приказ в равной мере заботиться об обоих раненых,
воспользовался этой минутой, чтобы навестить Дугласа, чье положение, хотя и
оставаясь тяжелым, было неопасным. Уильям же метался в сильном жару, но,
несмотря на слабость, испытывал приступы бреда, во время которых его с
трудом удерживали на ложе двое мужчин. В эти минуты ему чудилось, будто он
видит какую-то тень; изо всех сил он рвался к ней и, хотя был скромен даже в
бреду, звал ее, не называя по имени, то криками, то мольбами. Именно в одно
из таких мгновений экзальтации графиня, неожиданно подняв ковровую портьеру,
занавешивавшую вход в палатку, стала зримым воплощением лихорадочных видений
раненого. Двое мужчин, державших Уильяма, отпустили его, увидев вопреки их
ожиданиям, что явилось фантастическое существо, которое тот звал, а сам
Уильям, как будто его видение обрело плоть, вместо того чтобы броситься
вперед, откинулся назад на подушку, вперив в пустоту глаза, тяжело дыша и
умоляюще сложив на груди руки. Графиня подала знак, и державшие Уильяма
слуги вышли, встав у входа в палатку, чтобы вернуться по первому зову.
- Это вы, графиня, или это ангел, приняв ваше обличье, явился сюда,
чтобы облегчить мне переход от земной жизни к небесной? - прошептал Уильям.
- Это я, Уильям, - ответила Алике. - Ваш дядя прийти не смог, ибо
уехал по делам короля. Я не хотела оставлять вас одного, и вот я здесь!
- О да, да, я слышу ваш голос, - сказал Уильям. - Вы виделись мне,
когда вас здесь не было, но я не слышал ваших слов. Войдя сюда, вы прервали
бред и прогнали призраки! Если это действительно вы, то я умру счастливым.
- Нет, Уильям, вы не умрете, - стала утешать его графиня, протянув
раненому руку, которую тот взял с какой-то невыразимой любовной
почтительностью. - Ваше положение не столь безнадежно, как вы считаете.
Уильям печально улыбнулся.
- Выслушайте меня, - попросил он графиню. - Все, что Бог ни делает,
все к лучшему, и лучше умереть, чем жить несчастным. Поэтому не старайтесь
меня обманывать и не будем тратить те немногие силы, что у меня остались, на
пустые надежды. Единственно, о чем я сожалею, умирая, так это о том, что уже
не смогу защищать вас.
- Защищать меня, Уильям? Но от ко
...Закладка в соц.сетях
