Жанр: Электронное издание
Solsberi
... в этом
уверены - последуют за ними. Этими сеньорами были мессир Жан де Монтобан,
сир де Мальтруа, сир де Лаваль, Ален де Кедийак, братья Гийом, Жан и Оливье
де Бриё, Дени дю Плесси, Жан Малар, Жан де Сенедари и Дени де Кайак.
Новости эти обрадовали Эдуарда: он рассматривал Бретань как удобный
пладцарм для наступления на Францию и не забывал, что из всех, кто вместе с
ним давал обеты над цаплей, только он еще не исполнил своего; король выразил
Солсбери радость по поводу успешных переговоров. По завершении турнира
Солсбери должен был вернуться в Маргит, чтобы заставить Оливье де Клисона и
Годфруа д'Аркура подписать данные ими обещания, после чего рыцари могли
возвратиться в Бретань свободными, не заплатив выкупа.
Наконец свет погас и в окне Эдуарда; все погрузилось в сон и темноту.
Но этот перерыв в развлечениях продолжался недолго. На рассвете все
проснулись и засуетились, и прежде всего простые люди: они не только были
плохо размещены на биваке, но еще и боялись, что им не хватит мест на
турнире, а поэтому, не теряя времени на завтрак, разошлись, прихватив с
собой съестного на весь день. Вся эта толпа хлынула в ворота ограды на места
поединков и, словно поток, потекла по узкому руслу, оставленному между
ристалищем и трибунами. Опасения простолюдинов не были напрасны. Едва ли
половина народа, пришедшего из Лондона, смогла найти места, хотя другая
половина тем не менее не отказалась от мысли увидеть зрелище. Как только эти
люди убедились, что нет возможности проникнуть на место поединка, а в
пределах ограды яблоку негде упасть, они рассеялись по полю, отыскивая любые
пригорки, откуда можно было бы наблюдать за турниром.
В одиннадцать часов фанфары возвестили, что из замка вышла королева. Мы
говорим только о королеве, потому что Эдуард, поскольку он был главным
бойцом этого дня, находился уже в своем шатре. По правую руку от королевы
Филиппы шел Готье де Мони, по левую руку - Уильям Монтегю; им предстояло
стать героями следующих дней турнира. Затем следовала красавица Алике в
обществе герцога Ланкастерского и его светлости Иоанна Геннегауского; за
ними шло шестьдесят дам в сопровождении своих рыцарей.
Все это знатное общество заняло места на специально построенных для
него трибунах, и они сразу стали напоминать бархатный ковер, дивно
украшенный жемчугами и алмазами. Королева Филиппа и графиня Алике восседали
друг против друга на одинаковых тронах, ибо в этот день обе они были
королевы; многие дамы сейчас отдали бы королевскую власть, если они владели
бы ею по праву рождения, как Филиппа, за право быть истинной королевой
турнира, которое Алике давала ее красота.
Ристалище представляло собой длинное четырехугольное поле, обнесенное
забором; на двух его концах были калитки: из одной выезжали бойцы, из
другой - рыцари, принявшие вызов на поединок; правда, на восточной стороне,
на помосте, достаточно высоком, чтобы господствовать над ристалищем,
поставили шатер Эдуарда: он был из алого, расшитого золотом бархата. Над
шатром реяло знамя с королевским гербом (щит, поделенный на четыре поля; в
первом и третьем полях изображались леопарды Англии, а во втором и
четвертом - лилии Франции); по обе стороны от полога шатра висели щит мира и
тарч войны короля - главного рыцаря турнира; если бросившие ему вызов бойцы
сами или их оруженосцы касались щита мира, это означало, что они требуют
поединка турнирным оружием, если они прикасались к тарчу войны, это значило,
что они желают сражаться оружием боевым.
Маршалы турнира упорно настаивали на том, чтобы ни под каким предлогом
бойцы не могли пользоваться другими средствами, кроме тех, что тогда
называли тупым оружием, и это объясняли тем, что личной ненависти или измене
не должно быть места на ристалище, ибо главным рыцарем первого дня был
король. На это Эдуард им возразил, что король не рыцарь для парадов, а воин,
и если у него найдется враг, он с большим удовольствием предоставит ему
возможность сразиться с ним. Посему статьи турнира были полностью соблюдены
и зрители, ненадолго встревоженные тем, что не получат удовольствия,
успокоились, ведь эти поединки, хотя и редко, вырождались в настоящие
побоища, а вероятность того, что подобное может случиться, придавала каждой
схватке особый интерес; даже женщины, не смея в этом признаться, не могли,
если праздник превращался в кровавую борьбу, сдержаться и самыми пылкими,
долгими рукоплесканиями свидетельствовали о своей особой любви к спектаклю,
где актеры тогда играли роли неизменно опасные, а иногда и смертельные.
Другие же статьи турнирной схватки ни в чем не выходили за рамки
принятых правил. Когда рыцарь оказывался выбитым из седла и сброшенным на
землю, он объявлялся побежденным, если не мог подняться без помощи
оруженосцев; то же происходило и тогда, когда в схватке на мечах или боевых
топорах один из бойцов так сильно пятился назад, что круп его лошади касался
барьера; наконец, если схватка шла с ожесточением, угрожавшим стать
убийственным, маршалы турнира могли, скрестив свои копья, разъединить бойцов
и собственной властью положить конец поединку.
Когда обе королевы заняли свои места, на ристалище выехал герольд и
громким голосом прочел статьи турнира. Потом, как только он закончил чтение,
группа музыкантов, стоявших у шатра Эдуарда, в знак вызова на поединок
сотрясла воздух громом фанфар и ревом горнов; с противоположного края поля
им ответила группа других музыкантов; затем распахнулась калитка и на
ристалище появился рыцарь в полных боевых доспехах. Хотя забрало его шлема
было опущено, по гербу (золотое поле, опоясанное серебром и лазурью) все
тотчас узнали графа Дерби, сына графа Ланкастера Кривая Шея.
Заставляя своего коня идти грациозным шагом, он выехал на середину
арены; остановившись, он повернулся к королеве и почтительно приветствовал
ее, опустив до земли острие копья, потом, повернувшись к графине Солсбери,
воздал ей те же почести под гром рукоплесканий зрителей. Тем временем
оруженосец графа Дерби пересек поле и, взойдя на помост, ударил жезлом в
Эдуардов щит мира.
Тотчас из шатра вышел король и, приказав пажам повесить ему на шею
тарч, легко вскочил на подведенного ему коня и выехал на ристалище с такой
уверенной осанкой, что зрители его приветствовали еще громче, чем королеву.
Эдуард был в венецианских латах, украшенных золотыми пластинами с резьбой,
образующей странные узоры, в которых узнавался восточный вкус, а на его
щите, вместо королевского герба, была изображена звезда, прикрытая облаком,
и значился девиз: "Светит, но не видна". Тут королю подали копье, и он взял
его наперевес. Судьи на ристалище, видя, что бойцы готовы, громко
прокричали: "Сходитесь!". И в тот же миг противники, пришпорив коней,
бросились друг на друга и сошлись в центре поля. Оба метили остриями своих
копий в забрала шлемов, и оба своей цели достигли; но закругленный
наконечник турнирного оружия не мог пробить сталь, и копья соскользнули, не
причинив рыцарям никакого вреда. Поэтому противники вернулись на исходные
позиции и по сигналу судей снова кинулись друг на друга.
На этот раз оба бойца нанесли сильные удары в центр щита, то есть в
грудь; противники были слишком опытными всадниками и удержались в седлах.
Однако граф Дерби одной ногой потерял стремя, и копье выпало у него из рук;
Эдуард твердо сидел в седле, но нанесенный им удар был так силен, что его
копье разломилось на три куска (два обломка отлетели в сторону, а третий
остался у него в руке). Оруженосец графа Дерби подобрал копье и подал своему
господину, тогда как Эдуарду принесли новое; оба бойца, вновь оказавшись с
оружием, опять выехали на арену и в третий раз помчались друг на друга.
И в этот раз граф Дерби снова направил копье в щит противника, тогда
как Эдуард, вспомнив о первом обмене ударами, избрал мишенью шлем графа;
противники вновь доказали свою ловкость и свою силу: конь Эдуарда
остановился и присел на задние ноги, так мощен был удар, полученный его
хозяином; копье же короля попало точно в середину гребня шлема и, порвав
застежки, крепившие его под подбородком, сорвало шлем с головы графа Дерби.
Оба сражались как подобает храбрым и искусным рыцарям, но граф - от
усталости или из учтивости - не пожелал продолжать борьбу и, поклонившись
королю, признал себя побежденным, покинув ристалище под громкие
рукоплескания, удостоившись их заодно со своим противником.
Эдуард вернулся в шатер, но вот опять зазвенели фанфары, возвещая новый
вызов; как и в первый, раз им эхом ответили фанфары с другого конца поля;
потом, когда все стихло, зрители увидели второго рыцаря, в ком тут же узнали
царственную особу по короне, увенчивающей шлем: новым бойцом был Вильгельм
Геннегауский, зять короля.
Этот поединок, как и первый, скорее напоминал честную, куртуазную
борьбу, нежели истинную схватку; кстати, от этого, наверное, она не была
менее интересной для опытных турнирных бойцов, которые были не только
участниками, но и зрителями этой сцены, ведь Эдуард и Вильгельм творили
чудеса ловкости. Однако за наносимыми ударами слишком явно просматривалось
намерение противников предаваться игре, а не поединку, что в наши дни
почувствовали бы зрители, если они увидели бы, как разыгрывается комедия с
запутанной интригой вместо ожидаемой ими страшной трагедии. В результате,
хотя этот спектакль и доставил удовольствие толпе, приветствовавшей его
рукоплесканиями, когда он закончился, стало очевидно, что она надеется
увидеть в будущем кое-что посерьезнее.
После того как участники поединка сломали по три копья, граф Вильгельм,
признав себя побежденным, подобно графу Дерби, покинул ристалище, тогда как
Эдуард, недовольный этими легкими победами, удалился в свой шатер, начиная
сожалеть, что не включился под псевдонимом в среду участников турнира, а
объявил себя одним из главных рыцарей, принимающих вызов.
Едва он вошел в шатер, вновь послышались вызывающие звуки фанфар, и все
сначала подумали, что никто не ответит, ибо за ними последовало несколько
минут молчания; зрителей уже стал беспокоить этот перерыв, как вдруг в ответ
заиграла одна труба, зазвучала французская мелодия, указывавшая, что на
поединок явился рыцарь этого народа.
Все взгляды тотчас обратились к раскрывшейся калитке: из нее выехал
рыцарь среднего роста; его манера держать копье и управлять конем
свидетельствовала и о силе и о ловкости. Зрители сразу принялись
рассматривать его щит, чтобы увидеть, нет ли на нем какого-либо девиза,
чтобы можно было бы опознать рыцаря; но на щите был только герб: по красному
полю три золотых орла с распростертыми крыльями, два наверху, а внизу один,
у которого вместо головы была вышита королевская лилия Франции. Однако по
одному этому признаку - в наши дни он позволил бы рыцарю сохранить
инкогнито - Солсбери узнал в нем молодого воина, того, что на другой день
после стычки в Бюиронфосе по приказу Филиппа де Валуа перешел болото,
разделявшее обе армии, и, никого не встретив, обследовал лес, растущий на
склоне горы, на вершине которой он, как нам уже известно, воткнул свое
копье. Перед уходом на разведку Филипп, позволим себе напомнить читателю,
собственноручно посвятил его в рыцари, а после его возвращения, будучи
довольным проявленной молодым рыцарем отвагой, разрешил прибавить к его
гербу королевскую лилию - в терминах геральдики это называется "кудр-о-шеф".
Выехавший на ристалище молодой рыцарь вызвал самое живое любопытство
зрителей, потому что при нем было боевое оружие. Тем не менее, он двигался
вперед со всей учтивостью, уже в ту эпоху свойственной дворянству Франции.
Прежде всего остановившись перед королевой, он приветствовал ее копьем и
кивком головы (острие копья рыцарь опустил в землю, а голову склонил к холке
коня); потом он сразу поднял коня на дыбы, заставил его повернуться и,
сделав полукруг, оказался перед графиней Солсбери и отдал те же приветствия;
после чего он, пустив коня размеренным шагом, вероятно, для того чтобы
изъявить величайшее почтение своему противнику, направился к шатру, в
который удалился Эдуард, и дерзко ударил острием копья в тарч войны; затем
он снова выехал на ристалище, заставляя своего коня проделывать самые
замысловатые фигуры верховой езды.
Король вышел из шатра и повелел подвести к нему другого коня в полном
боевом облачении; но сколь бы он ни надеялся на своих оруженосцев, сам
все-таки с особым вниманием проверил, хороша ли упряжь; потом, вынув из
ножен меч, король проверил также, остро ли лезвие и крепка ли рукоять;
далее, приказав повесить ему на шею другой тарч, он так ловко вскочил на
коня, насколько мог сделать это человек в тяжелых доспехах.
Внимание зрителей было сильно возбуждено, потому что мессир Эсташ де
Рибомон, хотя и вызвал короля на поединок со всей возможной учтивостью, на
сей раз был явно настроен на настоящую схватку, и, хотя она не была
порождена личной ненавистью, соперничество двух народов должно было придать
ей серьезный характер, чего не могли иметь предыдущие поединки, вот почему
Эдуард занял свое место на ристалище среди глубочайшей тишины. Мессир Эсташ,
увидев короля, взял копье наперевес, Эдуард сделал то же самое; судьи громко
прокричали: "Сходитесь"! - и оба бойца устремились вперед.
Рыцарь направил свое копье в забрало шлема, а король - в тарч
противника, и оба соперника достигли цели: шлем слетел с головы Эдуарда;
удар короля был нанесен с такой силой, что копье сломалось почти у самой
рукоятки, а обломок его остался торчать в щите рыцаря. На миг зрителям
показалось, что мессир Эсташ ранен; но острие копья, пронзив щит, застряло в
петлях кольчужного нашейника, поэтому, поняв по пробежавшему по трибунам
ропоту опасение зрителей, Эсташ де Рибомон сам вырвал обломок копья и
вторично приветствовал обеих королев в знак того, что с ним ничего не
случилось. Король взял новый шлем и другое копье, и соперники, развернув
коней, вернулись на свои места; после этого маршалы снова подали сигнал
сходиться. На этот раз бойцы избрали одинаковую цель и нанесли друг другу
удар в грудь. Удары были так сильны, что оба коня взвились на дыбы, но
всадники, подобные железным столпам, удержались в седле; оба копья
разлетелись на мелкие куски, словно стекло, а отдельные обломки залетели
даже на трибуну к зрителям. Тут к соперникам подбежали оруженосцы с новыми
копьями; бойцы, взяв оружие, опять вернулись на исходные позиции,
приготовившись к третьей пробе сил.
Сколь быстро ни был дан сигнал сходиться, на взгляд обоих противников,
он сильно задержался; как только судьи прокричали: "Сходитесь!" - кони так
рьяно помчались вперед, словно они разделяли чувства своих хозяев. И в этот
раз мессир Эсташ по-прежнему метил в грудь, но Эдуард изменил тактику и,
ловко угодив в забрало противника, сбил шлем с головы рыцаря; Эсташ де
Рибомон с такой силой нанес удар в грудь королю, что лошадь Эдуарда осела на
задние ноги, но при этом движении лопнула подпруга, а седло соскользнуло на
круп, так что Эдуард оказался стоящим на земле. Его противник тотчас
соскочил с коня, но Эдуард уже успел освободиться от стремян. Эсташ
мгновенно выхватил меч, прикрывая обнаженную голову щитом, но Эдуард сделал
ему знак, что он не будет продолжать схватку, если Эсташ не наденет новый
шлем. Мессир Эсташ повиновался, и король, увидев, что голова противника
защищена, тоже обнажил меч.
Но прежде чем позволить им продолжать борьбу, оруженосцы увели с
ристалища коней, а пажи подобрали копья, отброшенные соперниками. Очистив
таким образом арену, оруженосцы и пажи ушли, а судьи турнира подали сигнал
продолжать поединок.
В своем королевстве Эдуард был одним из самых сильных воинов, поэтому
по первым полученным ударам мессир Эсташ понял, что ему необходимо напрячь
все свои силы и применить всю свою ловкость. Но Эсташ де Рибомон, как мы
могли в этом убедиться и как свидетельствуют тогдашние хроники, принадлежал
к самым доблестным рыцарям своего времени, и его не удивляли ярость и
быстрота наносимых королем ударов: один за другим он отражал их с мощью и
хладнокровием, доказавшими Эдуарду то, что он, конечно, уже знал, - перед
ним оказался достойный соперник. ; Впрочем, ожидания зрителей были
вознаграждены, ведь на сей раз у них перед глазами шел настоящий бой. Оба
меча, сверкавшие на солнце, казались огненными, а удары отражались и
наносились с такой быстротой, что зрители замечали их лишь тогда, когда они
высекали искры из щита, шлема и кирасы. Соперники стремились наносить удары
по шлему, и под градом частых сильных ударов шлем мессира Эсташа лишился
султана из перьев, а шлем Эдуарда потерял свой венец из драгоценных камней.
Наконец меч Эдуарда с такой силой обрушился на противника, что, хотя шлем
был из закаленной стали, без сомнения, рассек бы ему голову, если бы мессир
Эсташ не успел прикрыться щитом. Страшное лезвие разрубило щит пополам,
словно он был из кожи, так что от удара порвалась завязка; мессир Эсташ
отшвырнул другую половину щита, ставшую ему скорее помехой, чем защитой, и,
взяв меч в обе руки, нанес такой мощный удар по гребню королевского шлема,
что лезвие разлетелось на куски, а в руках у него осталась только рукоять.
После этого молодой рыцарь отступил назад, чтобы попросить у своего
оруженосца другой меч; но Эдуард, быстро подняв забрало шлема и взяв свой
меч за острие, протянул его рукоять противнику.
- Мессир, не угодно ли вам будет принять этот меч? - спросил он с
любезностью, какую всегда проявлял в подобных обстоятельствах. - У меня, как
у Феррагуса, семь мечей, и все они дивной закалки; было бы досадно, если бы
в столь искусной и крепкой длани, как ваша, не было оружия, на которое вы
могли бы положиться. Возьмите же меч, мес-сир, и мы снова, на равных
условиях, возобновим поединок.
- Я принимаю его, ваше величество, - ответил Эсташ де Рибомон, тоже
подняв забрало. - И да будет угодно Богу, чтобы мне не пришлось обратить
острие столь прекрасного оружия против того, кто мне его преподнес. Посему,
государь, я признаю себя побежденным как вашим мужеством, так и вашей
учтивостью, а меч этот так дорог для меня, что я сейчас же поклянусь на нем,
что ни на турнире, ни в битве я никогда не отдам его никому, кроме вас.
Теперь, ваше величество, окажите мне последнюю милость и проводите вашего
пленника к королеве.
Эдуард подал молодому рыцарю руку и под громкие овации зрителей подвел
его к трону королевы Филиппы; сняв с шеи великолепную золотую цепочку, она
привязала ее - в знак "рабства" - к запястью побежденного, объявив, что все
три дня турнира она не желает иметь другого "раба". Королева усадила Эсташа
у своих ног, держа в руке другой конец цепочки; Эдуард же вернулся в свой
шатер, надел новый шлем и приказал музыкантам играть сигнал вызова на
поединок; но фанфары на другом краю ристалища молчали либо из-за
почтительности рыцарей, либо из-за их страха; королевские трубачи трижды
сыграли сигнал вызова, но никто так и не откликнулся. Тогда по ристалищу
стали расхаживать герольды, громко выкрикивая: "Будьте щедры, рыцари, будьте
щедры!" - и с трибун на арену посыпался дождь золотых монет.
Кстати, поскольку день клонился к вечеру и близился час ужина, маршалы
турнира подняли свои копья, украшенные личными знаменами (на них в поля
герба Англии были вписаны их личные гербы), указывая тем самым, что первый
турнирный день завершен. В эту же минуту музыканты, располагавшиеся у
калиток по краям ристалища, протрубили отбой и кортеж, в том же порядке, в
каком прибыл на турнир, направился в замок.
Эдуард дал ужин английским и иноземным рыцарям, а королева - дамам и
девицам; после ужина дамы, девицы и рыцари собрались в общем зале, где их
ждало множество жонглеров, музыкантов и менестрелей.
Король открыл бал в паре с графиней Солсбери, а королева - с мессиром
Эсташем де Рибомоном. Эдуард был на верху блаженства: ему достались все
почести турнира как королю и как рыцарю, и это произошло на глазах женщины,
которую он любил. Алике, утратив свою прежнюю настороженность, наслаждалась
танцем со всей непринужденностью молодости и счастья. Эдуард пользовался
этой доверчивостью; он, словно невзначай, то сжимал руку, что ему
протягивала графиня, то касался губами ее развевающихся волос, по-прежнему
опьяняясь острым, сладостным ароматом, который витает вокруг женщин в
разгоряченной атмосфере бала. Посреди лабиринта фигур, составлявших тогда
саму ткань танца, графиня, не заметив того, потеряла свою подвязку из атласа
небесной голубизны, расшитого серебром. Эдуард бросился поднимать ее; но его
движение не было таким быстрым, чтобы посторонние взгляды не успели
заметить, что король намерен совершить эту мелкую кражу. Все, улыбаясь,
расступились. По этому угодливому жесту Эдуард понял, в чем его подозревают;
повязав ленту вокруг своей ноги, он изрек: "Да будет стыдно тому, кто плохо
об этом подумает".
[Image011]
Этот случай послужил поводом для учреждения ордена Подвязки.
XIX
На другой день, в тот же час, что и накануне, трибуны были вновь
заполнены зрителями, поле подготовлено к поединкам, а судьи турнира заняли
свои места. Только шатер рыцаря, принимающего вызов, изменился; он выглядел
проще, но в то же время воинственнее, реющее над ним знамя было украшено не
гербами Франции или Англии с алым полем, а гербом, где по зеленому полю
катились золотые волны. Как мы помним, главным рыцарем этого дня был мессир
Готье де Мони, и известность молодого рыцаря служила зрителям твердой
гарантией того, что они сегодня увидят дивные воинские подвиги.
В самом деле, те рыцари, которые вчера не посмели сойтись в поединке с
королем, рассчитывали показать себя сегодня. Однако судьи внесли в список
бойцов лишь десять имен, полагая, что сражаться с десятью разными
противниками вполне достаточно для одного главного рыцаря; к тому же эту
десятку пришлось выбирать по жребию, ибо более ста рыцарей требовало в этот
день права на поединок. Поэтому все имена были вписаны на полоски
пергамента, которые сложили в шлем, и предпочтение было отдано первым десяти
рыцарям, вытянувшим жребий, которые должны были сражаться в порядке
очередности. Этими избранниками случая оказались граф Мерфорт, граф
Эрондейл, граф Суффолк, Роджер граф Маркский, Джон граф Лилльский, сэр
Уолтер Пэвели, сэр Ричард Фиц-Саймон, лорд Холэнд, сэр Джон лорд Грэй из
Кодно-ура и неизвестный рыцарь, назвавшийся Смельчаком.
Готье де Мони не уронил завоеванный им высокой репутации: пятерых из
девяти первых соперников он выбил из седла, с троих сбил шлемы, и только
граф Суффолк сражался с ним почти на равных.
Пришел черед неизвестного рыцаря. Вызванный на поединок, как и его
предшественники, звоном фанфар, он выехал на ристалище, но, в отличие от
предыдущих бойцов, каждый из которых высылал своего оруженосца коснуться
щита мира мессира Готье де Мони, он послал своего оруженосца ударить в тарч
войны.
Готье тут же вышел из шатра, ибо он, разгоряченный предыдущими
поединками, встрепенулся при звоне фанфар, словно породистый конь, и ему
начала надоедать эта игра. Пока к нему вели свежего коня и несли новое
копье, он смотрел на ристалище, пытаясь угадать, с кем ему предстоит сойтись
в схватке; но ничто не могло указать Готье звание или положение его
противника: на шлеме не было гребня, а на щите - герба, лишь золотые шпоры
как признак принадлежности к рыцарям, и все. Вооружение его состояло из
копья, меча и боевого топора. Готье де Мони, взяв в левую руку тарч, сошел с
помоста на ристалище, подвесил к луке седла топор и, приняв из рук
оруженосца копье, взял его на изготовку; противник его тем временем смотрел
в сторону, тоже занимаясь приготовлениями к бою.
По сигналу судей оба рыцаря, пустив коней во весь опор, бросились друг
на друга. Готье де Мони целил копьем в забрало незнакомца, но у того на
шлеме не было гребня, и копье, не попав в глазное отверстие, скользнуло
стальным наконечником по стальному шлему, не повредив его. Рыцарь Смельчак
нанес удар в середину щита, причем с такой силой, что копье - оно было
слишком прочным, чтобы сломаться после первого удара, - выскользнуло у него
из рук. Оруженосец тотчас подобрал его и подал рыцарю. Соперники разъехались
на свои места и приготовились ко второму выходу.
На этот раз Готье направил копье в грудь противнику, который тоже
продолжал метить в щит соперника. Удары обоих пришлись в центр щитов и были
столь мощны, что кони встали, с дрожью осев на задние ноги; что касается
всадников, то в этой схватке их шансы пока еще казались почти равными.
Неизвестный рыцарь откинулся назад, словно согнутое порывом ветра дерево, но
сразу же выпрямился. Готье де Мони выпустил стремена, но с такой ловкостью
снова вдел в них ноги, что зрители едва ли заметили, как он покачнулся в
седле; оба копья разлетелись на куски.
Оруженосцы собрались было под
...Закладка в соц.сетях
