Наталья ДУРОВА
ЗАРУБЕЖНЫЙ ФОКУСНИК
Едва остановился поезд, как сразу послышались детские голоса.
— Да не бойся, идём, сюда можно. Это же свои. Видишь — "Советский
цирк".
Я открыла дверь вагона и увидела двух девчонок, потом узнала и причину
этого разговора.
Короткая и удивительная их история настолько захватила меня, что я уже
совсем ясно видела их перед собой, собирающих недалеко от товарной станции
"Смоленск" железяки или, строго говоря, металлолом для школы.
Я слышала даже их смешливый говор и, зная их имена, старшую называла
Верой, а младшую, в тёплом козьем платке и в старой шубейке с оторванной
пуговицей, — Надейкой.
Значит, две смолянки 11 и 9 лет с утра завладели моим воображением и
заставили мою память ворошить воспоминания детства, чтобы понять
удивительное в этой истории.
Палочка! Ещё одна, теперь как настоящая, ровная и по самой линейке.
Просто и не просто палочка, а строительный материал. Вот скоро к ней
научиться бы приставить хоботок, и получится грозное — рррр — это хоботок
справа, а если его повернуть налево и поставить палочку, да к ней снизу
закорючку, то будет восторженное — ууу, ну а без палочки
хоботок --насмешливое гггг.
Да-да! Палочки, хоботки, закорючки, нолики с коротенькими хвостиками на
макушке — те самые нолики, похожие на фасолины, — это строительный
материал, из которого не так-то легко самому в 7 лет построить на бумаге
пером слово, что без труда запомнилось и произносилось шесть лет подряд.
На первых порах легче изобразить то, что нужно написать. Скажем, раздуть
ноздри и зычно: "ур-р, гао-гав" — конечно, каждому будет понятно, что
"обака", без буквы "с", которую ещё не успели пройти в первом классе, то
самое существо, друг, о котором всегда мечтают дети, — собака.
Кстати, ведь, наверное, не мне одной приходили в голову мысли об
инструменте, который помогает строить сначала слоао, а потом и целое
предложение.
Это перо — 86-й пробы. Что значат — 86-й пробы? Кто знает?! Когда-то
было гусиное перо, потом уже далеко не гусиное, а с него-то и сделали 86
проб, чтобы буквы рисовались правильно, а не двойные, чтобы чернила с
правильным течением, где нужно, выходили из берегов, образовывая красивые
утолщения в буквах, или всплеск восклицательного знака, или круглый
островок — точки и никогда лужи-кляксы.
Так во всяком случае думала я.
Я тоже училась сначала писать слова, а потом уже по-настоящему понимать,
что они выражают. Легче было понимать слова, которые "были видимые и
зримые", — _мама_, _школа_ и даже _радость_, тогда ещё сопряжённая с игрой.
Но такое слово, как _гордость_, каждый представлял себе по-своему. Для
одного _гордостью_ считалось задрать нос, вложить руки в карманы и, ни с кем
не заговаривая, держаться в стороне, чувствуя себя особенным. Однако к
такому скорее относилось другое слово. Оно было куда проще и понятнее:
_зазнайка_.
Для другого _гордость_ значило приносить домой красивый табель,
украшенный пятёрками, как лавровым венком. И опять же эту гордость вытесняло
слово подчас обидное и несправедливое — _зубрила_.
Вообще оно скорее было коллективным, это слово: _гордость_ класса —
успеваемость и добрые дела, _гордость_ школы — дружина, а _гордость_
города — замечательные люди.
Так, быть может, понимали это слово две смолянки Вера и Надейка,
тащившие за собой санки. Санки были доверху нагружены всякой всячиной.
Пёстрые консервные банки тарахтели гулко и забавно, ушастая синяя кастрюля с
дырой, похожей на капризный рот, подпрыгивала всякий раз, как санки
поднимались в гору.
— И зачем ты, Надейка, надела старую шубу? — сетовала Вера.
— Бабушка сказала, что лучше быть трёхступенчатой, как ракета, чем
испортить новое пальто и в школу пойти грязным поросёнком, — запрыгала
Надейка, довольная морозцу и песне консервных банок, которых они набрали. —
А мне нисколько и не холодно. Мне жарко вот. Валенки у меня большущие.
Пальто маленькое...
— Пой-пой. Пальто ма-аленькое, как распашонка, продует тебя, и больше
не соберём ничего. Тогда второй отряд уж и не догоним.
Надейка не ответила. Она сосредоточенно смотрела на свою оторванную
пуговицу.
— Вера-а! Вера! Гляди-ка, под шерстью — железо.
— Какое ещё железо? — удивилась серьёзная Вера, но Надейка рванула
пуговицу и, положив её на варежку, показала:
— Да вот же. Ободок — железный.
Вера кивнула головой, и пуговица вмиг полетела в кастрюлю.
— Ты что это делаешь? Перестань. Ты думаешь, что из твоих пуговиц можно
сделать спутник? — засмеялась Вера.
Надейка обиделась, и, хоть вторая пуговица поддавалась с трудом, она всё
же её вырвала и бросила в кастрюлю.
— Пусть спутник не выйдет, а машину сделают, хотя бы вот такую, как
эта. Гляди, как игрушечная, — облизнула Надейка запёкшиеся на ветру губы.
Девочки приостановились, с любопытством глядя на красную, как цветок
мака в снегу, машину.
— И на пожарную похожа! Смотри, Надейка, едет, как стелется.
Машина поравнялась с девочками и вдруг остановилась. Дверца раскрылась,
и из неё вышел улыбающийся кожано-клетчатый мужчина. Шапка кожаная, куртка
кожаная, кашне, брюки, ботинки клетчатые.
— Девочки, как проехать ближе к станции?
— Так, как вы едете! — строго ответила Вера, берясь за верёвку от
санок. Надейка во все глаза глядела на машину и незнакомца.
— Ты кто — русский сувенир?
— Что? — не поняла Надейка.
— Я — фокусник. Хочешь, я превращу этот утиль са-са, ах да утиль —
хлам в шоколад.
Надейка рассмеялась. Вера обернулась в её сторону. Незнакомец, протянув
руку к Надейкиной шубе, вытянул из зияющей дыры от пуговицы кусок серой
ваты.
— Видите, дружище. Я не ошибся. Какой хорошей, весёлый сувенир на
чайник. Баба ситцевая на вате, а под нею жаркий чайник. Это такой фасон —
да?
Вера сверкнула на незнакомца глазами, потянула к себе Надейку. Но та,
ещё не знавшая взрослых насмешек, будто заворожённая улыбалась клетчатому
незнакомцу и его красной игрушечной машине.
— Что у тебя в синем котелке? — незнакомец сделал вид, что заглядывает
в кастрюлю.
— Там мои пуговицы. Вот из них сделают такую машину, — поспешно
объяснила Надейка.
— А я, вот видишь, уже приготовил из них шоколад! Хочешь?
Надейка, не поверив, заглянула в кастрюлю, яркий кулёк золотисто
поблескивал на её сером, когда-то эмалированном дне.
— Ну, кто я?
— Фокусник! — недоверчиво, но восторженно протянула Надейка.
Даже Вера чуть добрее оглядела незнакомца. Как ловко он засунул кулёк с
конфетами, может, и вправду фокусник?
— Девочка! А ты не хочешь сделать сама фокус? — неожиданно обратился
он к Вере. — Видишь эту штуку?
— Фотоаппарат, — кивнула Вера.
— Э, какая молодчина. Умеешь делать карточки, да? Хорошо. Нас бы вот
запечатлела.
Вера взяла предложенный аппарат, в квадрате его крошечного глазка смутно
увидела санки и Надейку. Она улыбнулась. Санки были так нагружены всякой
металлической снедью, что даже смутно в них угадывалась весомость лома,
который они собрали.
— Погоди, погоди. Я сам наведу. — Незнакомец передал ей аппарат.
Теперь уже Вера отчётливо видела Надейку. Огромные валенки, потом
шаровары, потом разорванная старая шубка без двух пуговиц и счастливое лицо,
выглядывающее из козьего платка, как из окошка. У Надейки в руках кулёк с
конфетами, а сзади санок и Надейки стоит, возвышаясь над ними, клетчатый
незнакомец.
Вера вздрогнула, что-то злое вдруг показалось ей в глазке непонятного
чужого фотоаппарата. Озябшая и жалкая фигурка Надейки с блестящим кульком да
лом, что лежал на санках, словно специально были приготовлены для этого
фокусника.
— Ну, что же ты застыла? Щёлкай. Мы готовы, — произнёс незнакомец.
— Верочка! Я замёрзла, — тоненько крикнула Надейка.
Незнакомец снова встал точь-в-точь в позу, как и в первый раз.
— Извините. Но я не могу вас фотографировать. Это некрасивая карточка.
Вам лучше приехать к нам в школу на сбор отряда.
— Что ты, девочка, ведь я на память, — он зло усмехнулся.
Вера вплотную подошла к нему:
— Вы откуда?
— Ишь ты, сказала, как выстрелила! Фокусник я, из Москвы.
— Нет, из какой страны?
— Ух ты! Как это: наш пострел — везде поспел. Зарубежной, скажем.
— Тогда возьмите и это. Пусть на память, — она решительно схватила
кулёк. Но в ту же секунду аппарат нацелился на её руки с кульком.
— Не смейте! — гневно выдохнула Вера, и шоколадный град действительно
словно пули изрешетил чистый снег подле машины.
Вот и вся история, которая произошла в Смоленске. Я не знаю, поняла ли
Вера, что заставило её так поступить, и не рассердилась ли на неё ещё
маленькая, только начинающая писать слова Надейка. Да, я не знаю этого, но
твёрдо уверена в том, что пройдут годы, девочки вырастут и, вспоминая
зарубежного фокусника, поймут, что и тогда незаметно, естественно вошло в их
сознание слово _гордость_, которое навсегда они высоко понесут по жизни.
