Жанр: Электронное издание
fort3
...це гостило в этих домиках
круглый день? Разве это не задача, которой стоит посвятить всю жизнь? Или,
скажем, перенесемся с тобой мысленно на берег моря. Как мы еще мало его
знаем! Рыбку-то нашу, азовскую, все еще по старинке волокушами вытягивают, а
ведь где-то уже есть электрический лов. Или другая задача: поймать энергию
прибоев, поставить ее на службу социализму! Разве это не сказка, которую
можно сделать былью? А ведь ежевечерне десятки людей - перед которыми
возможно такое интересное будущее! - по нескольку часов, как нанятые,
бесцельно дрыгают ногами. Позор!
- Так надо это безобразие прекратить.
- Видишь, Манджура, однажды я уже пробовал повести борьбу с этой мадам,
но кое-какие ортодоксы на меня зашикали: мельчишь, мол, Толя! Нам, мол,
следует проблемы решать, а ты привязался к танцульке. А я вовсе не мельчу.
Если мадам Рогаль-Пионтковская и окочурится в один прекрасный день, с
влиянием ее придется еще долго бороться... Вот эта, в матроске, - скромная и
очень понятливая девушка. Однажды в библиотеке я заглянул в ее абонемент и в
восторг пришел, сколько книг она прочла. А потом затащили ее подружки на эти
шимми да фокстроты раз-другой, и на глазах меняться стала. Сперва челку себе
завела модную, потом брови выщипала какими-то невообразимыми зигзагами, а
погодя и перекрестилась.
- В церкви? Комсомолка?!
- До церкви пока дело не дошло, - сказал Головацкий, - домашним образом
перекрест устроила. Надоело, видишь, ей скромное имя Ольга, назвала себя
Марлен. Ну, а подружкам только подавай! Они сами такие: вчера еще были
Варвары, Даши, Кати, а как заглянули к Рогаль-Пионтковской, перекрестились
на заграничный лад: Нелли, Марго, Лизетты... В слесарно-сборочном даже одна
Беатриче объявилась - Авдотья в прошлом...
- Скажи... а Анжелика - тоже заграничное имя? - спросил я мимоходом.
- Ты про дочку главного инженера? Тоже перекрест. Правда, более
скромный. По метрике - Ангелина. Всего две буквы исправила.
- А хлопцы-перекресты есть?
- Встречаются. В транспортном цехе, например, работает возчиком некто
Миша Осауленко. В позапрошлом году он сотворил глупость - искололся весь у
одного безработного морячка. Живого места на коже не осталось. Все в
татуировках: якоря, русалки, обезьяны, Исаакиевский собор, а на спине ему
изобразили банановую рощу на Гавайских островах. На пузе накололи штоф,
бубновый туз и красотку. А под этим - надпись: "Вот что нас губит!" Чуть
заражение крови не получил от этих наколов. Ездил на битюгах забинтованный,
пока не свалился. А потом проклинал себя на чем свет стоит. Выйдет на пляж
загорать - а вокруг него толпа собирается: что это, мол, за оригинал такой
разрисованный? Люди приезжие думали, что Миша - старый морской волк, а он
дальше Белореченской косы не отплывал, да и то в тихую погоду, ибо его море
бьет крепко. Пришлось ему, бедняге, уходить купаться на Матросскую слободку
- подальше от глаз. Но, думаешь, он набрался ума-разума от этого промаха?..
Открыла Рогаль-Пионтковская свой танцкласс, он и причалил туда от скуки. А
плясать парень здоров! Ясно - мадам комплименты говорит и на свой лад всех
настраивает. Иду однажды на завод, слышу - позади этот разрисованный Миша
едет на своей платформе и поет во весь голос: "Джон Грей был всех смелее,
Джон Грей всегда таков..." Другой же танцор кричит ему с панели: "Эдуард!
Закурить нет?"
- Ты шутишь, наверное, Толя? - сказал я.
- Какие могут быть шутки! Чистая правда. Пошел я в транспортный цех.
"Как тебе, говорю, не стыдно? Неужели ты сам себя не уважаешь?"
- А он что тебе сказал?
- Брыкался сперва. Дескать, это "мое личное дело". Поговорили мы с ним
часок-другой, и он наконец согласился, что дурость показывает.
- А сейчас на танцульки ходит?
- Одумался. Зато другие без танцкласса жить не могут. Вот эта Марлен.
Из рабочей семьи, хорошая разметчица, а тоже поплелась к самому модному
сапожнику Гарагоничу. "Давай, говорит, построй мне по журналу лакированные
туфли на самом высоком каблуке".
Гарагонич, не будь дурак, содрал с нее всю получку, поднял ее на добрых
десять сантиметров, а как там она ходить будет - это его не касается. Ты сам
видел, качается, как на ходулях. И все это, друже, из того салона
расползается. Главный очаг мещанства! Мадам действует на молодежь тихой
сапой. Приятельницы ей песенки шлют заграничные, ноты, пластиночки для
граммофона, модные журналы, а она их распространяет. Пора нам, Вася, дать
бой!
- Как же бой давать, коли у нее патент?
Головацкий засмеялся:
- По-твоему, патент - это охранная грамота для частника? Залог того,
что государство ему на пятки наступать не будет? Наивен же ты, Манджура!
Давай-ка лучше потолкуем, как действовать.
...Так, душным вечером, на окраине городского парка, вблизи кустов
зацветающего жасмина, возник наш план наступления на танцевальный салон
Рогаль-Пионтковской.
Все до мелочей мы продумали и обсудили на этой скамеечке. Когда все уже
было договорено, Головацкий спросил:
- Ты не очень устал сегодня?
- Нет. А что?
- Быть можем, мы проследуем в мою хижину и там набросаем все наши
замыслы на бумагу, чтобы ничего не растерялось?
КАЮТА НА СУШЕ
Головацкий жил в маленьком флигельке на площади Народной мести.
Мы прошли в глубь запущенного длинного двора. Около двери флигелька
Головацкий пошарил рукой под стрехой и нашел ключ. Висячая колодка скрипнула
под его руками.
Зажигая свет в сенях, Толя пропустил меня вперед. Задняя стенка
прохладных сеней была сплошь заставлена книгами. И в комнате повсюду
виднелись книги: на полках, на этажерке, даже на неокрашенных табуретках.
- Только ты не удивляйся некоторым моим причудам, - как бы извиняясь,
предупредил он, - я, видишь ли, болельщик моря...
Меблировка небольшой комнаты состояла из узенькой койки, застланной
пушистым зеленым одеялом, письменного стола и круглого обеденного столика,
над которым спускалась висячая лампа под зеленым абажуром. Мне сразу
бросилось в глаза, что два окна, выходящие во двор, были круглые, как
пароходные иллюминаторы. Спасательный круг с надписью "Очаков" дополнял
сходство этой комнаты с корабельной каютой. И стул был тяжелый, дубовый,
какие бывают на пароходах в капитанской рубке.
- Тебя окна удивляют? - спросил Головацкий. - Если бы ты только знал,
какую баталию пришлось мне вести с квартирной хозяйкой, пока она разрешила
перестроить их таким образом.
- Они же наглухо у тебя в стенку замурованы! Воздуха нет.
- Ничего подобного! - И Головацкий, как бы оправдываясь передо мною за
свое чудачество, повернул невидимую прежде защелку. Он потянул на себя
круглое, чуть побольше спасательного круга, окошечко. Со двора повеяло
запахом цветов, и молодая луна сразу приблизилась к этому флигельку. - Моя
конструкция, - сказал Толя, открывая другое окно. - Сам подмуровку делал,
ребята из столярного по моему чертежу рамы сколотили. Необычно, правда? А я
люблю! Как на море себя чувствуешь. В состоянии движения. А эти квадратные
гляделки располагают к покою.
- Но поголовное большинство людей пользуется же квадратными окнами?
- Привыкли к мрачному однообразию, - полушутя, полусерьезно сказал
Толя. - Обрати, например, внимание - с прошлых времен в нашей одежде еще
преобладает черный цвет: черные картузы, кепки, костюмы, платки у наших
бабушек и даже выходные платья у девушек. А разве не пора повести борьбу
против этого траура в повседневной жизни? Природа ведь так богата красками!
Сколько прекрасных цветов в сиянии радуги, в оттенках неба над морем! Тут
надо смело рвать с прошлым!
- Да ты не горячись, Толя. Я просто спросил тебя, - успокоил я хозяина
странной комнаты и подошел к полке с книгами.
Каких только книг у него не было! И по географии, и по биохимии, и по
логике... Старинная лоция Азовского моря соседствовала с учебниками
астрономии и навигации. В простенках между полками висели таблицы с видами
рыб, морские узлы на дощечках, изображения пароходов, идущих под сигнальными
огнями, и даже чертеж двухмачтового парусного судна.
- Ты небось моряком хочешь стать?
- Почему ты так думаешь? - И Толя очень пристально глянул на меня,
желая узнать, понял ли я на самом деле цель его жизни.
- Да вот литература у тебя все о море! - И я кивнул головой в сторону
морских книг.
- Надо, милый, хорошо знать не только ту землю, на которой живешь, но и
то море, которое расстилается в десяти шагах отсюда. А быть может,
когда-нибудь и поплавать придется. Ведь мы же, комсомольцы, шефствуем над
флотом!
- А этот офицер... кто? - спросил я настороженно, разглядывая над
кроватью Головацкого бережно окантованный под стеклом фотографический
портрет морского офицера в черной накидке, при кортике, в очень высокой
фуражке.
- Лейтенант Петр Шмидт, - объяснил Головацкий.
- Какой Шмидт? Тот, чье имя завод носит?
- Он самый. Тот, который поднял сигнал: "Командую флотом. Шмидт".
Выступал против царизма, любил рабочий люд. Свою роль в революции сыграл.
Недаром рабочие Севастополя избрали его в Совет депутатов!
- Давно его именем завод назван?
- Вскоре после революции. И ты думаешь, случайно?
- Не знаю...
- Тогда слушай... Дело в том, что Шмидт немного работал на нашем
заводе...
- Шмидт? Офицер Шмидт?
- Ну да, мичман Шмидт! Его родственники тут жили. И он, решив повидать
собственными глазами, как живет рабочий люд, на время отпуска сменил
мичманский китель на рабочую блузу... Или возьми историю самого портрета
Шмидта, - продолжал, воодушевляясь, Головацкий. - Как узнал я от стариков
про лейтенанта, пустился по его следам. Интересно же! Все газеты старые того
времени перечел, дом, в котором его семья жила, излазил весь, от чердака до
погреба. Но увы! Ничего не сохранилось. Как-никак двадцать лет миновало. Три
войны, три революции, голод. А потом думаю: не мог Шмидт жить в нашем городе
и ни разу не сняться, будучи в отпуску! Пересмотрел у всех частных
фотографов негативы тех лет - и вот, полюбуйся, отыскал совершенно случайно.
Увеличение уже по моему заказу делали.
- Так надо его в музей! Для всех!
- Неужели ты думаешь, я такой шкурник? В тот же день, когда портрет
Шмидта был у меня, я отослал негатив в Исторический музей. Мне и письмо
благодарственное оттуда пришло.
- А круг откуда?
- Извозчик один надоумил, Володька некто.
- Бывший партизан? Рука повреждена?
- Он самый. Обмолвился как-то, что в Матросской слободке живет один
севастополец, чуть ли не участник самого восстания. Я к нему. Оказалось,
сам-то он на "Очакове" не ходил, но круг с того мятежного корабля сохранил.
Реликвия! Еле вымолил.
Кофе в кастрюльке забурлил. Головацкий приподнял медную кастрюльку и
проложил между ее донцем и голубеньким пламенем спиртовки железную планку.
Напиток, который он готовил, требовал постепенного и малого подогрева.
- Взгляни теперь на эту фотографию, Манджура, - сказал Толя, подходя
широкими шагами к противоположной стене. - Тоже наш земляк.
Я увидел на фотографии бравого морского офицера в царской форме. Он
сидел прямо перед аппаратом, в белом кителе, разукрашенном орденами, в белой
фуражке с темным околышем, положив руки на колени.
- Что это ты белопогонниками увлекаешься?
- Во-первых, погоны у него темного цвета, - поправил меня Головацкий. -
Во-вторых, если бы все царские офицеры прошли такую жизненную школу, как
этот человек, и хлебнули горя столько же, то, возможно, Деникины да колчаки
не смогли бы выступать с оружием против революции. На кого бы они тогда
опирались?.. Это, к твоему сведению, Георгий Седов, знаменитый исследователь
Арктики, погибший от цинги во льдах, на пути к Северному полюсу.
- А он тоже с Азовского моря?
- Ну конечно! С Кривой косы. Как видишь, офицер офицеру рознь. Если бы
у лейтенанта Шмидта, помимо его искренних стремлений свергнуть самодержавие,
был характер Георгия Седова, то кто знает, как бы окончилось восстание на
"Очакове"!
- Седов, значит, хороший человек был? - спросил я осторожно, уже
окончательно теряясь.
- Он был из простонародья и любил свою родину! - сказал вдохновенно
Головацкий и достал с полки какую-то книгу. - Послушай-ка слова последнего
приказа Седова, написанные перед выходом к Северному полюсу. Он написал этот
приказ второго февраля тысяча девятьсот четырнадцатого года, будучи уже
совершенно больным. "...Итак, в сегодняшний день мы выступаем к полюсу. Это
- событие для нас и для нашей родины. Об этом уже давно мечтали великие
русские люди - Ломоносов, Менделеев и другие. На долю же нас, маленьких
людей, выпала большая честь осуществить их мечту и сделать посильные научные
и идейные завоевания в полярных исследованиях на пользу и гордость нашего
дорогого отечества. Мне не хочется сказать вам, дорогие спутники,
"прощайте", но хочется сказать вам "до свидания", чтобы снова обнять вас и
вместе порадоваться на наш общий успех и вместе же вернуться на родину..."
- А вернуться ему удалось? - спросил я.
- Его похоронили там, в Арктике, на пути к цели. Он жизнь свою отдал за
народное дело, а царские министры его тем временем бранью в газетах
осыпали...
- Да, такой человек, не задумываясь, принял бы Советскую власть. И не
стал бы шипеть по углам, как Андрыхевич! - выпалил я.
- Ну, тоже сравнил... кречета с лягушкой... - Головацкий посмотрел на
меня с укоризной. - Тот, кого ты назвал, просто обыватель с высшим
техническим образованием. Ты что, знаешь Адрыхевича лично?
- Познакомился на днях случайно, - ответил я.
- Любопытно даже, как человек уже во втором поколении переродился. Его
родители в Царстве Польском против русского императора мятеж подымали. Их за
это в Сибирь сослали. А вот сынок стал царю да капиталистам служить и
революцию воспринял как большую личную неприятность.
- Но прямо он об этом не говорит?
- Иной раз любит разыграть демократа, совершает вылазки из своего
особнячка в город. Преимущественно под воскресенье. В пивные заходит, в
"Родимую сторонку" - слепых баянистов слушать. Пиво попивает да разговоры
разговаривает. Кое-кто из мастеров под его влиянием. Души в нем не чают.
- Но так-то в общем он человек знающий, пользу приносит?
- Приходится работать. Иного выхода у него нет. Я себе хорошо
представляю, что бы с Андрыхевичем произошло в случае войны! А насчет пользы
- что ж? Пользу можно приносить еле-еле, проформы ради, и можно - от всего
сердца, с полной отдачей. Этот же барин только служит. Ты слыхал, наверное,
что многие производственные секреты иностранцы, уезжая, скрыли или увезли -
кто их знает! Иван Федорович бьется, бьется, но пока результаты невелики. А
инженер главный ходит вокруг да около, бровями шевелит да посмеивается.
Теперь посуди: неужели Гриевз от своего главного инженера имел тайны? У
хорошего, опытного инженера они в душе запечатлеться должны без всяких
чертежей. Чертежи - отговорка. Он сердце свое раскрыть не хочет.
- Других порядков ждет! Думает, переменится все, - согласился я с
Головацким и рассказал ему о своем споре с инженером.
- Ну, видишь! Чего же боле? Какие тебе еще откровенные признания нужны?
- воскликнул Головацкий и, видя, что кофе вскипает, притушил немного
горелку. - Не любит он нас. Люди, подобные Андрыхевичу, не помогают нам. Они
нас подстерегают. Ты понимаешь, Василь, подстерегают!.. Подмечают каждый наш
промах, каждую ошибку, чтобы позлорадствовать потом... Да пусти сюда опять
Деникина с иностранцами - он первый ему на блюде хлеб-соль преподнесет!
- А дочка у него такая же? - спросил я, выждав, пока весь гнев Толи
выльется на старого инженера.
- Анжелика? Подрастающая гагара. Это о таких прекрасно сказал Горький:
"И гагары тоже стонут, - им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни:
гром ударов их пугает".
Головацкий разлил густой-прегустой дымящийся кофе в маленькие бордовые
чашечки с черными пятнышками, похожими на крапинки крыльев божьей коровки.
Потом сходил в сени и, зачерпнув из кадки воды, налил два стакана.
- Турецкий кофе пьют так, - сказал он, - глоток воды, глоток кофе.
Иначе сердце заходится. Крепкий очень.
В двенадцатом часу ночи покидал я Толину "каюту".
Улицы города уже опустели. Летучие мыши неслышно скользили над головой,
когда я проходил мимо парка, закрытого на ночь.
ВСЕ, ЧТО НИ ДЕЛАЕТСЯ, - ВСЕ К ЛУЧШЕМУ
Так хорошо ладились, почитай целую неделю, славные эти ролики! Из
каких-нибудь шести сотен выпадало штук пять-семь браку по нашей вине. С этим
можно было мириться. Это был допустимый процент брака при такой быстрой
работе. А делали мы роликов куда больше, чем кто-нибудь другой, и все
потому, что дядя Вася не ленился заранее смазывать кокили и обтачивать
стержни - шишки. Он рассуждал так: лучше полчаса побыть в духоте да в пыли
возле залитых опок и подготовить все к завтрашнему дню, чем возиться с этими
приготовлениями спозаранку, когда надо набирать разгон.
В тот день, когда кончался мой испытательный срок, дядя Вася не вышел
на работу. Мне и невдомек было, отчего он запаздывает. Почти все рабочие
появились у своих машинок: одни пересеивали дополнительно песок, другие
подогревали модели, третьи готовили место на плацу, разглаживая сухой песок,
чтобы удобнее потом было ставить опоки. Неожиданно появился мастер Федорко и
заявил:
- Дам тебе, Манджура, сегодня другого напарника. Твой Науменко
отпросился на два дня за свой счет. Ему надо жену на операцию свезти в
Мариуполь.
...А спустя несколько минут подле наших машинок появился... Кашкет. В
руке он держал собственную набойку.
Разболтанной походочкой подошел Кашкет к машинке дяди Васи, попробовал
рамку - нет ли шатания на штифтах, закурил. Поглядел я на эту картину и
подумал: "Напарник! Лучше кота бродячего под мартеном поймать да к машинке
приставить, и то вреда меньше будет..." Правда, после того ужасающего брака
он сделался осторожнее, но все равно, хоть и суетился он больше всех, пыль в
глаза пускал беготней и ненужными криками, мы его и Тиктора ежедневно
обгоняли на добрых сорок опок.
Турунда увидел, какого я получил напарника, и замотал головой: не бери,
мол! Отказывайся!
"Как же отказываться? Работай я здесь год-другой - иное дело. Мог бы
артачиться, просить замену. А я - новичок. С другой стороны, мастер, может
быть, нарочно отделяет Кашкета от Яшки?"
- Модель почему слабо нагрета? - важно спросил Кашкет.
- Беги за плитками и подогрей по своему вкусу.
- Ты моложе - ты и бегай! - прошамкал Кашкет.
- Как знаешь! - бросил я и, услышав звук рынды, объявляющей начало
работы, принялся набивать песок в опоки.
Кашкет повертелся, повертелся и, схватив клещи, пошел за плитками.
К его возвращению у меня уже стояло два низа. Я и шишки поставил сам, и
площадочку для новых опок приготовил. Кое-как мы набили десять опок. Тут
Кашкет начал томиться. Пошел покурить к вагранке и застрял горновым байки
рассказывать!.. Зло меня взяло. Накрыл последнюю опоку за напарника и
побежал к вагранке.
- Послушай, когда же ты... - Я тронул за плечо Кашкета.
- В позапрошлом году то было, - сказал он, думая, что я заинтересовался
его рассказом.
- Я спрашиваю, когда ты перестанешь болты болтать, а будешь опоки
набивать? - бросил я ему в лицо.
- А я тебе разве мешаю? - ответил Кашкет спокойно и повернулся спиной,
чтобы продолжать беседу.
- Да, мешаешь! - закричал я ему в ухо.
- Тебе мешаю?
- Не мне лично, а всему заводу. Рабочему классу. Всем! - уже
окончательно разгорячившись, крикнул я.
Кашкет как-то сжался весь, трусливо швырнул в песок цигарку и сказал
горновому:
- Приходи ко мне лучше, Архип. Там доскажу. А то видишь, какого мне
подбросили бешеного... комсомолиста...
Я смолчал и пошел обратно к машинкам. Иду размашистыми шагами, чуя
где-то позади дробный ход Кашкета, а сам думаю: "Неизвестно еще, кого кому
подбросили, накипь махновская! Нужен ты очень!"
Кашкет, возвратившись, засуетился, затарахтел рычагом машинки и, надо
отдать ему должное, каких-нибудь минут тридцать работал прытко. Лука с
Артемом даже диву дались, откуда у этого клоуна появился такой темп. Не
слышали они нашего разговора около вагранки. "Пусть, - решил было я сперва,
- все это останется между нами!"
Но Кашкет придерживался другого мнения. Спустя некоторое время он опять
прошепелявил:
- Интересуюсь: чем же именно я мешаю рабочему классу?
Не задумываясь, с ходу, как набойкой острой, я отрезал ему:
- Наших жаток миллионы крестьян ждут, а ты задерживаешь программу.
Рабочий класс производительность труда повышает, а ты дурака валяешь. Видно,
хочешь, чтобы не мы их, а они нас?..
- Я сам рабочий класс! Что ты плетешь? Какие "они"?
- Они - это белогвардейцы да капиталисты. Сволочь всякая, которой ты в
девятнадцатом помогал!
- Я?! Помогал?! Да что ты, детка? Вот напраслина!
Он вдруг притих и сделался смирненький-смирненький. Даже за плитками
стал бегать не в очередь. Следя за тем, как гонит он впритруску к далекому
камельку, я даже подумал: а прав ли я? Все-таки Кашкет старше меня годами, в
литейном давно, - не слишком ли я повышаю голос?
Будто угадывая мои сомнения, Турунда сказал мне:
- Так его, Василь! Правильную линию занял. А то, в самом деле, что ему
здесь - шарашкина контора? До каких пор это можно терпеть?
- Давно бы его выкатить с ветерком. Жаль, у Федорко душа мягкая! -
ввязался в разговор Гладышев. - Пора ставить вопрос резко. Сходи в обед к
Федорко. Так, мол, и так, убрать надо этого проходимца и оставить тебя
формовать одного, пока Науменко не возвратится.
Слова сочувствия старых рабочих меня очень тронули. Но все же я не
решился последовать совету Гладышева. "Промучаюсь как-нибудь, - думал я, -
эти два дня с Кашкетом, а потом снова вернется мой напарник, и все будет
хорошо".
Довольно скоро мне пришлось пожалеть о своих колебаниях. Настала моя
очередь бежать за плитками. Возвращаюсь - верх опять не набит, а Кашкет
спокойненько беседует с горновым:
- ...И прихожу я, понимаешь, оформляться к Тритузному, а он меня
спрашивает: "Где вы, товарищ Ентута, последние пять лет работали? А почему у
вас нет справок с последнего места службы?" А я ему палю: "Товарищ
Тритузный! Я как испугался генерала Врангеля в двадцатом годе, так с тех пор
не мог прийти в себя и целых пять лет не мог работать!" Зюзя прямо ахнул:
"Пять лет?! Что это за нервное потрясение такое?.."
Тут к Кашкету подскочил с клещами Турунда.
- Тебе что, особое приглашение надо посылать, чтобы к машинке стал? -
сказал Лука, принимая мою сторону.
- Простымши же плита была! - сказал Кашкет, делая невинное лицо.
- Мозги у тебя простыли, а не плита! - бросил Турунда в сердцах,
пропуская моего напарника к машинке.
- А тебе что, некогда? Поезд в Ростов отходит? - огрызнулся Кашкет,
принимаясь за работу.
- Да, некогда! - закричал Турунда, с силой вгоняя лопату в горячий еще
песок. - И вся эта болтовня нам надоела. Лень тебе здесь - иди увольняйся,
тягай волокушу...
- Так его, ледащего! Так его! - одобрительно крикнул Гладышев.
Чувствуя полное одиночество, Кашкет буркнул:
- Смотри какой строгий! - и принялся формовать.
Тяжело было мне разобраться в душе этого случайного моего напарника. То
ли балагуром таким ленивым был он в юности, то ли и впрямь, если верить
извозчику Володьке, в степь по-прежнему смотрел: не вынырнут ли из-за
кургана махновские тачанки?
Неожиданно, нарушая молчание, Кашкет запел:
В понедельник, проснувшись с похмелья,
Стало пропитых денег мне жаль.
Стало жаль, что пропил в воскресенье
Память жинкину, черную шаль...
- Кашкет в своем репертуаре - заметил Гладышев.
- А что - чем не Шаляпин? - сказал Кашкет и приосанился, поправляя
косынку.
- Низ уже набит, Шаляпин, а верхней опоки все еще не видно! - крикнул
я.
Прыгая около машинки, он все еще не мог успокоиться:
- Даже песню про тебя народ сложил.
- Какую такую песню?
- А вот какую... - И шепелявым, пропитым голосом он запел:
Жил-был на Подоле гоп со смыком,
Он славился своим басистым криком...
Ты ведь с Подола?
- Плохо географию знаешь, - сказал я строго. - Подол - это околица
Киева, а я лично родился в бывшей Подольской губернии.
Кашкет ничего не ответил. Он силился поспевать, превозмогая похмелье,
суетился, но мне было ясно, что ту норму, какую обычно ставили мы с Науменко
до перерыва, нам никак не выполнить.
Песок накануне был полит слишком обильно. Под низом он парил, как
раскрытый навоз весной, и не годился в формовку. Надо было перемешать его с
сухим песком.
По соседству высилась куча пересохшего и жирного песка. Я опрометью
бросился туда и, чтобы не останавливать формовку, стал перебрасывать песок
на нашу сторону.
- Тише ты, окаянный! - крикнул у меня над ухом Кашкет и схватил меня
сзади под локти.
Но размаха моих рук ему уже было не сдержать. Острие лопаты врезалось в
песок, встречая на своем пути неожиданную преграду. Что-то жестко хрустнуло
в песке, будто лопата перерезала электрическую лампочку.
- Вот ирод! Кто тебя просил сюда нос совать! - завопил в отчаянии мой
напарник.
Он опустился на корточки и принялся разрывать дрожащими руками песок.
- Да ты рехнулся, что ли? - спросил я, все еще ничего не понимая.
- Я те дам "рехнулся"! Такое устрою, что своих не узнаешь... Косушка
была захована
...Закладка в соц.сетях
