Жанр: Электронное издание
fort3
...и-и-ик! По руке моей!
Я сперва, знаете, не почувствовал боли. Даром что жилы мне ножом
перерезало да еще череп задело! Отдернул я руку - и в карман за платком. Но
чую, дело плохо: пальцы не работают. Прижал пораненную руку другой рукой,
жарко мне стало, даже пот на лоб выступил, и усталость одолевает.
Едва собрал силы крикнуть Коле Сморгунову: "Бей их, кулацких паразитов,
бо я раненый!" А в эту минуту Кашкет, адъютант ихний, вазоны с окошка
посбрасывал, головой стекло высадил и хотел туда, на снег, рыбкой! Тут Коля
Сморгунов в него на прощанье из карабина бабахнул. Наши дружинники выстрелы
услышали, обоих Варфоломеевых и хозяина взяли. А я вот... покалеченный
остался. Даже стакан с водой трудно поднять. Питание плохое в те годы было,
срослось все кое-как, а рука до сих пор словно парализованная...
- Послушай, Володя, - спросил Гладышев, - а почему Кашкет хвастается,
что это его на фронте ранили, когда он от белых Екатеринослав защищал?
- На фронте? - Володя засмеялся. - А ты не купался с ним никогда? Жаль!
Искупайся при случае. Посмотришь, куда пуля входила, откуда шла. На фронте,
брат, таких ранений не бывает; разве что у дезертиров, кто под шумок пятки
салом смазывает...
Мимо нашей скамейки, широко выбрасывая ноги, прошел знакомый франт из
отдела рабочей силы в длинных, остроносых ботинках.
- А вот и Зюзя! - громко сказал извозчик.
- Привет! Привет! - отозвался тот, оборачиваясь на его голос, и,
помахав рукой, пошел дальше.
- Вот этот Зюзя нас на завод не хотел принять! - мрачно заметил
Маремуха.
- Да что ты говоришь! - удивился Володя.
- Правда, правда, - сказал я, поддерживая Петруся.
- Странно! - сказал Гладышев. - Неужто забурел? А мне говорили, что
Зюзя хорошо к рабочему классу относится.
- Ничего себе "хорошо"! - возмутился Бобырь. - Да если бы не директор
завода... Вот, послушайте... - И он рассказал, как встретил нас Зюзя в своей
канцелярии.
- Самый настоящий бюрократ. Чернильная крыса! - поддакнул я.
- А я хотел было к нему идти в транспортный цех со своим Султаном
наниматься, - сказал Володя.
- Да хоть бы объяснил, посоветовал, а то просто: "Аут! - говорит. - И
езжайте в Харьков", - с возмущением добавил Бобырь. - То ли дело директор...
Все по-человечески расспросил, проверил, что мы знаем...
- Ты директору нашему не удивляйся, - сказал Лука. - Таких директоров
от Севастополя до Ростова и по всему побережью не скоро сыщешь! Его уж и на
завод Ильича звали, и в трест украинский - не пошел. "Дайте мне, говорит,
завод поднять, технику туда наладить, английское наследство ликвидировать".
Это он затеял поднять крышу литейной. "Пусть, говорит, в самом вредном цехе
самый чистый воздух будет". А ты не видел, какую чугуночистку при нем
выстроили? Загляденье! Раньше, при Гриевзе, в той чугуночистке люди от
чахотки гибли сотнями. В сараюшках литье чистили, вся пыль на легкие
садилась. А сейчас любо глянуть: чистота, света много, пыль отсасывают
трубы... А какой в прошлом году приезжим троцкистам бой дал Иван Федорович!
Перья с них летели! Ты Ивана Федоровича с Зюзей не равняй.
- Он что, выдвиженец? - спросил Бобырь.
- Иван Федорович?
- Да нет, Зюзя!
- футболист, - сказал Лука спокойно.
- При чем же здесь футбол? - удивился Маремуха.
- А при том, - пояснил Лука, - что Зюзя был самый лучший центрфорвард
на все Запорожье, но там, на заводе "Коммунар", с ним мало считались:
работал у них в кочегарке, что ли. Ну, а наш главный инженер Андрыхевич -
болельщик старый. Поехал он однажды в Запорожье, посмотрел игру Зюзи, видит
- парень ходовой, ну и переманил его сюда. Тут ему, ясно, раз-раз - и
выдвижение: заместителем начальника отдела рабочей силы. Жалованье
приличное, есть на что харчиться, чтобы за мячом бегать...
- Главный инженер - это седой такой? - осторожно спросил я, припоминая
слова Анжелики об ее отце.
- Он самый, - подсказал Володя, - ваш сосед. Со странностями человек,
но футбол уважает...
- Дочка у него занятная, - не без удовольствия ввернул Маремуха. -
Василь с ней уже познакомился. Лапки жал на пляже.
- Да что ты? - Володя удивился и поглядел на меня с уважением. - Ты,
оказывается, парень-хват, не теряешься! Но смотри: Зюзя узнает, мигом тебе
ноги перебьет. У него, брат ты мой, удар пушечный. Штангу мячом ломает...
Неподалеку от нас, в порту, раздался прерывистый гудок. Потом другой,
третий...
- "Дзержинский" в Ялту уходит, - сказал Лука.
Никогда в жизни мы не видели настоящих пароходов, только на картинках.
Мне очень хотелось побежать в порт, поглядеть отход парохода, но, как назло,
Маремуха продолжал разыгрывать меня и, подталкивая Бобыря, спросил у Володи:
- А что, разве Зюзя - приятель инженеровой дочки?
- Как же! На велосипеде ее катает часто и в гости к ним захаживает.
Свой человек, словом.
- Я думаю, они его как футболиста уважают, - заметил Лука.
- Неужели дочка инженера - футболистка? - бухнул Петро.
- Болельщица! Пойдешь игру смотреть - не садись впереди нее, -
предупредил Лука, - всю спину тебе ногами исколотит. Помешалась на почве
футбола, как и ее папаша.
- Ну, а это ты зря так... - заступился за мою знакомую молчавший доселе
Гладышев. - Скажет тоже - "помешалась"! Барышня самостоятельная, умная,
много книжек читает. А если болеет футболом, так что из того? Кто у нас не
болеет, скажи? Одни голубями, другие футболом увлекаются. Главный врач
курорта Марк Захарович Дроль болеет? Болеет! Начальник порта капитан
Сабадаш? Ясное дело! Зубодер мадам Козуля? Еще как! Эта, из танцевального
заведения... как ее, мадам Рогаль-Пионтковская? Безумно! Даже Лисовский,
поп, как игра, церковь на замок - и на поле со своей матушкой... Такой уж
город у нас шальной!
- Кто, кто? Рогаль-Пионтковская? - переспросил я. - Она не графиня
случайно?
- Леший ее ведает, графиня она или нет, а вот то, что эта мадам просто
чудо-юдо на всю округу, - факт... - сказал Гладышев.
- Самый главный профессор по танцулькам, - добавил Лука.
- Чего же мы сидим здесь, друзья, да сухой беседой пробавляемся? -
встрепенулся Володя. - Может, пойдем до Челидзе и по кружке пива выпьем, а?
- Надо пойти, правда, а, Василь? - шепнул мне Бобырь. - Не пойдем -
обидятся!
"Ходить в пивную комсомольцам? - подумал я. - Хорошо ли? С другой
стороны, и впрямь новые наши знакомые могут подумать, что мы белоручки
какие, чуждаемся их компании либо просто скареды. И наконец, разве это
большой грех - выпить кружку пива?"
Однако усталость одолевала, и, помня, что завтра поутру надо на работу,
я сказал:
- Да мы не знаем... Ведь нам завтра...
- Оставь ты их, Володя, - вмешался неожиданно Лука. - Хлопцы молодые, в
работу еще как следует не втянулись и еще в самом деле проспят. Нехай
майнают домой! А ты, друг, - обращаясь уже ко мне одному, очень сердечно
сказал Лука, - напарника своего особенно не бойся. Он ворчит, покрикивает,
но в общем-то справедливый старик и гоняет тебя не зря. Все к лучшему...
Злее будешь! Ну, до завтра!..
Мы расстались, и Володя, первый выйдя из палисадника на мостовую,
запел:
На заводе том Сеню встретила,
Где кирпич образует проход...
Вот за эти-то за кирпичики
Полюбила я этот завод...
Шагах в тридцати от людного проспекта было пустынно и тихо, как в
деревне глубокой ночью. Сладко потянуло маттиолой, и в кустах одного из
садиков, у самой дороги, зачастил перепел.
- А твоя симпатия, Василь, знает, что ты у нас в фабзавуче в футбольной
команде играл? - спросил не без ехидства Петро.
- О ком ты говоришь?
- Притворяйся! - И Маремуха весело хмыкнул. - Будто не знаешь, о ком?
- Как ее зовут, а, Василь? - спросил Саша.
- Я забыл.
- Он уже забыл, ты слышишь, Петрусь? - издевался Бобырь. - Тогда я тебе
напомню, раз ты такой забудька: Ан-же-ли-ка! Запиши, пожалуйста, на память.
- Что это за имя такое: Ан-же-ли-ка? - наслаждаясь моим смущением,
протянул по складам Маремуха. - Первый раз слышу. Очень странное имя.
Наверное, заграничное.
- Деникинское имя, - поддакнул Бобырь. - Ты думаешь, случайно она нам
"мерси" сказала?
- Так все буржуи говорят: "мерси" и "пардон", - согласился Маремуха.
А я шел опять молча, терпеливо выслушивая, как ребята прокатываются по
моему адресу...
Далеко в море колыхались, огибая волнорез, белые топовые огни уходящего
парохода "Феликс Дзержинский". Если бы я знал в ту ночь, кого он повез на
своем борту в Ялту в кромешной тьме Азовского моря!.. Если бы я знал, то
примчался бы заранее в порт и не стал тратить времени на пустые разговоры.
В ГОСТЯХ У ТУРУНДЫ
По мере того как я втягивался в заводскую жизнь, слово "подладитесь"
страшило меня все меньше. Дни пролетали быстро, и всякий новый день приносил
новости.
Сегодня, за несколько минут до обеденного перерыва, к моей машинке
подошел Головацкий. Странно было видеть его среди пыли и шума литейной в
хорошо сшитом костюме да еще при галстуке. На месте секретаря заводского
комсомола я бы постеснялся показываться в цехе в подобном наряде. Люди
работают физически, а он прогуливается таким чистехой! Но Головацкий вел
себя как ни в чем не бывало, поздоровался за руку с Науменко, а Луке с
Гладышевым поклонился.
- Своего подшефного проведать зашел, Толя? - спросил Лука.
- Как он - прижился у вас? Не теряется? - вопросом на вопрос ответил
Головацкий и посмотрел на меня внимательными серыми глазами.
- Торопыга. Скоро дядю Васю обгонит! - бросил Лука и, схватив набитую
опоку, помчался накрывать ею нижнюю половинку.
Обращаясь к Гладышеву и Науменко, Головацкий сказал:
- Я ему говорил: "Подладишься", - а он было приуныл, как узнал про
машинную формовку. - И еще раз поглядев на меня, сказал доверительно: - Ты
зайди ко мне, Манджура, в обед...
- Вы, я вижу, хорошо с Головацким знакомы? - спросил я Луку, как только
секретарь скрылся за опоками.
- Это же наш воспитанник! Выходец из литейной. Мы его здесь и в партию
принимали, как ленинский набор был, - сказал Лука, и я понял, что мой сосед
- коммунист.
- Значит, Головацкий в литейной работал?
- Ну да! А чему удивляешься? На томильных печах! - бросил Турунда. - Он
молодец, хорошие порядки там завел. До его прихода чумазей томильщиков на
целом заводе никого не было. От той руды, которой они литье отжигают,
ржавчина не только к робе, но и к волосам приставала. За версту можно было
узнать, что парни из томилки идут. А сейчас - глянь: выходят после шабаша
чистыми, как люди. А почему? Собрал Головацкий по поручению парткома
комсомольцев на субботник, заложили сообща змеевики в тех печах, провели душ
с горячей водой да устроили каждому рабочему шкафчики для грязной и чистой
одежды. Сейчас, когда пошабашат, сразу под душ. Помоются горячей водицей,
переоденутся во все чистое - и по домам, что интеллигенты какие.
Любо-дорого! И не узнаешь, что они в тех печах литье разгружали...
Эти слова, услышанные от соседей, запали мне в душу. Я шел теперь к
Головацкому в ОЗК с добрым чувством и никак не ожидал, что он встретит меня
упреком.
- То, что ты подладился быстро и освоил тонкости машинной формовки, -
хорошо и похвально, Манджура, но почему ты держишься особняком ото всей
молодежи?
- Как "особняком"? - переспросил я, усаживаясь на скрипучий стул.
- Да очень просто! Половина ребят тебя попросту еще не знает: кто ты,
что ты, чем дышишь. О беспартийных я уже не говорю. Даже комсомольцы и то не
подозревают, что у тебя комсомольский билет в кармане. В прошлый раз ты мне
здесь полных три короба наговорил о своей общественной работе в фабзавуче. Я
было возрадовался: "Вот, думаю, огонь-парень на подмогу к нам пришел..."
- Но мне же надо было освоиться, - виновато сказал я, сознавая, что
секретарь ОЗК во многом прав.
- Но сейчас ты уже, надеюсь, освоился?
- Сейчас освоился...
- Тогда добро, - уже мягче сказал Головацкий. - И советую тебе поскорее
узнать всю молодежь литейной: кто чем живет, кого что интересует. Ведь что
получается: литейная - единственный цех на заводе, который в зависимости от
заливки часто кончает работу задолго до общего шабаша. Что это значит? Это
значит, что больше всего свободного времени у молодежи литейной. А много ты
найдешь литейщиков по вечерам в юнсекции клуба металлистов? Очень мало! Стыд
и срам, но это, к сожалению, так. А вот на танцульках у мадам
Рогаль-Пионтковской их полным-полно...
Второй раз за последние дни я услышал знакомую фамилию. И трудно было
удержаться, чтобы не перебить секретаря ОЗК:
- А кто же эта мадам?
- Осколок разбитого навсегда, - сказал Головацкий, постукивая длинными
пальцами по фанерному столу. - Еще несколько лет назад ей принадлежали
ресторан "Родимая сторонка" и кондитерская при нем. А потом, когда мадам
устала от налогов, она открыла свой собственный танцкласс. Дочь этой мадам
еще при белых вышла замуж за англичанина - начальника цеха и с ним укатила в
Лондон. Ну, а мамаша осталась и обволакивает сейчас своим влиянием молодежь.
Напрягая память, я спросил:
- Рогаль-Пионтковская тут давно живет?
- Как революция началась. Она сюда приехала вместе с дочерью. Откуда-то
из-под Умани.
- Замужем?
- Мужа ее никто не видел. Либо схоронила его там, в Умани, либо в бегах
находится...
- И ребята из литейной ее посещают?
- Если бы только из литейной! Из других цехов тоже. Не сумела
комсомольская ячейка организовать досуг молодежи - мадам этим пользуется. И
возьми себе на заметочку, Манджура: в твоем цехе есть еще совсем
малограмотные ребята. Нечего коллектива чуждаться! Пора с хорошими ребятами
подружиться, в одну упряжку стать. Гриша Канюк, к примеру, или Коля
Закаблук...
- Все сделаю, Толя, - пообещал я Головацкому.
- Надо сделать все, а потом еще повторить! - пошутил Головацкий и,
пожимая мне руку, сказал: - Ну, беги, а то до гудка три минуты осталось...
Еще в годы царского режима, когда мы жили в Заречье, под Старой
крепостью, неподалеку от Успенского спуска, усадьба графини
Рогаль-Пионтковской занимала целый квартал на городской окраине. Желтый
барский особняк с колоннами у подъезда терялся в зелени тенистого сада, и к
нему от железных ворот, украшенных коваными железными лепестками, вела
усыпанная гравием дорога. Ее окаймляли грядки с белыми лилиями и пионами.
Высокие ажурные ворота почти никогда не открывались, и на них висел тяжелый
ржавый замок.
Но однажды ворота усадьбы распахнулись настежь по доброму согласию ее
владелицы. Случилось это весной тысяча девятьсот девятнадцатого года, когда
наш город захватил со своими бандами атаман Петлюра. Остатки его банд жались
к железной дороге. В руках неудачливого атамана находилось несколько
маленьких городков и местечек Подолии и Волыни. Но, несмотря на то что
петлюровский фронт трещал по всем швам, атаман торжественно объявил наш
город временной столицей "Петлюрии", а для своей резиденции выбрал
наполовину пустующий особняк графини Рогаль-Пионтковской.
Автомобиль, на котором подъехал Петлюра, встречала у распахнутых ворот
сама графиня, дама в черном платье с воланами, с лорнетом, прижатым к
глазам. Мы, мальчишки, видели с погоста соседней Успенской церкви, как,
выйдя из машины, одетый во все синее, Петлюра поцеловал худую, украшенную
перстнями руку графини и вместе с хозяйкой последовал к желтому дому. Сюда к
нему приезжали для переговоров галицкие "сичовые стрельцы" из корпуса
Коновальца, деникинские офицеры.
Несколько позже на постой к графине прибыли английская и французская
военные миссии. Офицеры Антанты, помогавшей Петлюре, разгуливали в своей
невиданной нами форме по тенистым аллеям графского сада, но рассмотреть их
поближе нам никак не удавалось. Прохожих сгоняли с тротуара гайдуки из
"куреня смерти", охранявшие Петлюру и его свиту.
- Лишь один раз вместе с приятелями мы взобрались на гранитный
фундамент изгороди и попробовали разглядеть сквозь гущу зелени, что же
творится возле дома с колоннами. В ту минуту, когда мы стояли босиком на
шершавых и теплых от весеннего солнца плитах, прильнув к железной ограде, из
сада выскочил высокий худощавый мужчина в длинном сером пиджаке и замахнулся
на меня черной тростью в серебряных монограммах.
Как вспугнутые воробьи, пустились мы наутек кто куда, боясь, как бы
длинноногий не кликнул на расправу с нами петлюровцев из наружной охраны. А
у них были припасены для нас угощения похлеще трости: длинные нагайки с
оловянными "пятаками", заплетенными в кожу.
Лицо незнакомца - хищное, злое, дряблое, все в желтоватых морщинах - я
хорошо запомнил.
Говорили, что это родной брат графини, убежавший откуда-то из-под Киева
от большевиков. Недаром впоследствии, когда Петлюру прогнали, графиню
арестовала Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией. Что потом с
ней стало, я не знал. А может, братец графини и был тем самым находящимся в
бегах мужем здешней Рогаль-Пионтковской, которая, по словам Головацкого,
"обволакивала молодежь" своими танцами?..
Зной еще не развеялся, но на проспекте уже было людно. Вялые и
разморенные, брели с пляжа курортники в тюбетейках, в широкополых соломенных
шляпах, а то и просто повязав головы мокрыми платочками. Курортники тащили в
руках коврики, полотенца, мокрые простыни, купальники. Иные из них
задерживались у киосков, где продавались студеная белая буза, лимонное
ситро, нарзан и боржом со льдом. Другие приезжие, главным образом мужчины,
забегали в угловой кооператив виноградарей. Утомленные жарой и морем, они
опрокидывали там стаканчики, наполненные прозрачной "березкой", янтарным
"вяленым", "выморозками", "изабеллой", густым и приторным мускатом и другими
винами Приазовья.
То заглядывая внутрь магазинов, то задерживаясь у нарядных витрин, я
шел, впечатывая каблуки в мягкий асфальт. Еще до окончания работы Гладышев
сказал мне, что салон Рогаль-Пионтковской помещается в доме № 25 по
Генуэзской улице.
Внезапно все прохожие перестали меня интересовать, кроме одного, что
появился откуда ни возьмись передо мной. Спина его и походка - твердая,
уверенная, строевая походка военного - показались мне удивительно знакомыми.
Если бы не его летний штатский костюм из чесучи да не мягкая, из той же
материи панама с широкой голубой лентой, я бы сразу бросился к прохожему как
дорогому земляку.
"Но этот не виданный никогда раньше штатский костюм?.. А походка та же,
и рост, и высоко поднятая голова с загорелой шеей!.. Да он, верно, на курорт
сюда приехал! Ну как я не догадался!" Быстро обогнав прохожего в костюме из
чесучи, заглядываю ему в лицо. Он в это время смотрит в окно аптеки, где
виднеются целые батареи банок с латинскими надписями. "Ну да, это он!"
Я подхожу к прохожему вплотную и, чуть дотронувшись до его
полусогнутого локтя, говорю:
- Здравствуйте, товарищ Вукович! Как вы сюда...
Человек с лицом Вуковича удивительно хладнокровно, будто ждал, что я
его затрону, оборачивается и говорит:
- Вы обознались, молодой человек... - и слегка насмешливо смотрит мне в
глаза, как бы жалея, что я так глупо ошибся.
Что я буркнул ему в ответ, не помню. Это не были слова извинения.
Скорее всего я произнес что-то похожее на "ух ты!" и, смешавшись
окончательно, быстро зашагал прочь, чтобы зеваки не обратили на меня
внимания. А сам думал: "Ну, бывает же такое сходство! Удивительно, как похож
этот человек на Вуковича..." Если бы то был Вукович, он обязательно узнал бы
меня и поздоровался. Особенно после того продолжительного разговора в его
кабинете, когда мы посетили его вместе с Коломейцем, а потом зашли к его
начальнику - Киборту.
Придя в себя после досадной оплошки и освобождаясь от охватившего меня
смущения, я решил ни в коем случае не говорить хлопцам, как я обознался...
Дом № 25 на Генуэзской оказался ничем не примечательным с виду
одноэтажным особняком. От кассирши в платье из клетчатой шотландки, которая
раскладывала на столике у входа книжки с билетами, я узнал, что танцы
начинаются через час. Не крутиться же мне под высокими окнами танцкласса
столько времени, чтобы поглядеть на здешнее чудо-юдо! Я медленно побрел
Генуэзской улицей, подальше от центра города.
Генуэзская привела меня в предместье Лиски с его маленькими домиками.
Почти вся земля здесь была занята огородами. Я пошел на край поселка, к
самому морю.
Вблизи берега покачивались на якорях просмоленные рыбачьи баркасы со
свернутыми парусами. На песке, забросанном водорослями, сохли
неводы-волокуши. В лицо ударил воздух морского раздолья, смешанный с
запахами копченой рыбы, водорослей, йода, смолы.
Пустынный песчаный берег тянулся к Ногайску. Из оврага, спускавшегося к
морю, выглядывала какая-то двухэтажная вилла под красной черепицей. Закат
бросал багровые блики на ее окна, обращенные к Лискам. Стекла будто
пламенели под лучами солнца, медленно падающего в море. Казалось, вилла
горела, подожженная изнутри. Я вспомнил рассказы литейщиков о бывшем
владельце завода Гриевзе, который улепетнул за границу, и решил, что не
иначе как это его вилла виднеется вдали. Достаточно лишь было сравнить ее с
маленькими белыми мазанками, разбросанными по берегу моря, чтобы понять: там
жил богач.
По мягкому песку я подошел к тихому морю и, зачерпнув руками чистой
воды, умыл вспотевшее лицо и смочил волосы.
- Эй, молодой, иди сюда! - послышалось издалека.
"Не меня, наверное, - подумал я, не оборачиваясь. - Кто меня может
знать тут?" И шагнул по направлению к Генуэзской. Но вдогонку понеслось:
- Василий Степанович! Товарищ Манджура!
От маленького домика ко мне быстро шел мой сосед по машинкам Лука
Турунда. Он уже успел переодеться в светло-голубую, выжженную солнцем робу,
простеганную белыми нитками.
- Загордился, право! - сказал Лука, подбегая. - Кричу, кричу, он хоть
бы хны! Я увидел тебя еще, как ты к морю шел. Никак, думаю, топиться парень
идет от притеснений Науменко.
- Здравствуйте! Отчего ж мне топиться?
- Давай зайдем до меня в хату! - предложил Турунда.
Я ответил неуверенно:
- Мне в город нужно. Может, в другой раз?
- А я тебя не на свадьбу зову. Посидим маленько и тронемся вместе.
Домик Турунды был расположен на самом берегу. Проходя во двор, я
спросил:
- Не заливает волнами, когда шторм?
- Случается. Прошлой осенью майстра задул, и такие волны пошли, что
стекло выбило водою. Моя жинка даже кур на чердак переселила, чтобы море не
украло.
В горнице с низким потолком было прохладно. Все окна, кроме одного,
распахнутого настежь, были завешены кисеей от мух. На подоконниках стояли
горшки с геранью и фикусами и бутылками с вишневой настойкой.
- Знакомьтесь! - предложил Лука. - Вот мой папаша, а это жинка. Перед
вами Василий Степанович. Он прибыл к нам на пополнение литейного цеха...
Откуда ты прибыл, Василь?
- Из Подолии, - сказал я, здороваясь с отцом Луки и с женой. - Но я
ведь не Степанович, а Миронович...
- Правда? - Лука удивился. - Значит, я тебя с напарником спутал: он у
нас Степанович. Сидай вот сюда, под окошечко: нет-нет да с моря низовкой
потянет.
Я протиснулся под окно и сел за хорошо вымытый сосновый стол. Отец
Луки, черный от солнца и такой же сухопарый, как его сын, присел напротив, а
жена Турунды, симпатичная женщина лед двадцати пяти, захлопотала у печи,
которую было видно через сени. Смуглая, крепко сбитая, с косами, уложенными
в корону, она неслышно пробегала по кухне, то показываясь перед печью, то
пропадая за простенком.
- А мы тут разговариваем с батькой на одну тему житейскую, - сказал
Лука. - Ты ведь знаешь, что третий месяц один процент нашего заработка
отчисляется на бастующих английских рабочих. А мои домашние, как принесу я
домой книжку расчетную, шумят: "Опять эти "А.Р."! Что они, родня тебе? Лучше
бы вместо тех отчислений платье жинке купил".
- При чем здесь платье! - перебил сына старый Турунда, показывая желтые
от табака редкие зубы. - А они, эти "А.Р.", помогали нам в девятьсот пятом,
когда "Потемкин" красный флаг выбросил? Напротив! Старый Гриевз сотню
казаков из Мелитополя вызвал забастовщиков усмирять. Помог, думаешь, тогда
нам кто-нибудь из-за границы? Черта с два! Целое лето одной тюлькой
пробавлялись. А с какой такой стати мы теперь ихним забастовщикам помогать
должны?
- Потому что мы отечество всех трудящихся мира, - сказал я осторожно,
чтобы не разозлить ворчливого старика. - У нас Советская власть, а у них еще
ее нет... У них капиталисты на шее сидят.
- То не ответ, - буркнул старик. - Ты под корень гляди, а политику мне
разводить нечего!
Слова Турунды задели меня за живое. Вспомнились наши собрания в
фабзавуче на международные темы, и так же запальчиво, как там, я сказал:
- Почему "не ответ"? Ясно, что мы в лучшем положении, чем те английские
горняки, что ради наживы всяких капиталистов угольную пыль глотают.
- А мало мы той пыли при царизме наглотались, чтобы буржуй заморский
вон в тех хоромах жил да на собственной яхте по морю раскатывал? - Старик
показал крючковатым пальцем в сторону виллы, которую я разглядывал с берега.
- Ему банкеты на свежем воздухе были нужны, а нам один кабак оставался на
потеху, да и тот в долг!
- И не берись даже моего старого переспорить. Все равно что митрополит
Введенский! Ты ем
...Закладка в соц.сетях
