Жанр: Любовные романы
Как исправить прошлое
... с лица Тины. Так вот в чем дело! Она сдавленно охнула от
ужаса.
— Как?! Ты решил, что надписи и детские книжки — для ребенка?
— Я всегда был круглым отличником, и с логикой у меня все в
порядке, — усмехнулся Джованни.
О, Боже! Она прикрыла глаза, чтобы не видеть этой усмешки. Он решил, что у
нее есть ребенок — их общий ребенок! И, как любой итальянец, для которых
самое дорогое в жизни — дети, вне себя от счастья и простит ей все на свете,
потому что она выносила его дитя.
Значит, он ничего не понял. Все эти поцелуи — только из-за того, что он
думает — нашелся наконец человек, который будет любить его безо всяких
условий, не ведая о его преступлении, его позоре. Вот почему его так
захлестнули чувства... Есть кто-то, кого можно любить, кто-то, принадлежащий
ему по праву. И все его сладкие речи — только маскарад, за которым лежит
желание отхватить львиную долю любви ребенка, а без ее помощи этого не
добиться...
— О, Джо, — понуро проговорила она.
— Ну же? — И за ослепительной, вынимающей душу улыбкой последовал
еще поток итальянских, звучавших как чистая ласка, слов.
— Пожалуйста... — Тине перехватило горло. Да, она мечтала бы иметь
от него ребенка, поняла она вдруг. И этому никогда, никогда не бывать...
— Да что такое? — тихо спросил он.
— Нет... никакого... ребенка, — жалким голосом выдавила она из
себя.
Он недоуменно нахмурился.
— Но послушай же, Тина! Нельзя скрыть очевидное.
— Нет у меня ребенка, — повторила она. — Нет и никогда не
было. — И никогда не будет, горестно прибавила про себя.
У него заходили желваки.
— Понятно, — сквозь зубы проговорил он. — Значит, ты так? Но
я же не дурак! Доказать, что здесь живет ребенок, не составит никакого
труда! — Не церемонясь, он потащил ее за собой из кухни на лестничную
площадку. Подергал ручку одной из дверей. — Здесь заперто. Ключ!
— Все ключи у тебя, — пробормотала она, морщась от его железной
хватки.
Найдя наконец нужный ключ, он резко толкнул дверь. Та распахнулась. Было
сразу видно, что это комната деда. В следующей, поменьше, жила она...
— Зачем вы запираете двери? — с подозрением спросил Джованни,
отворачиваясь от аккуратно застеленной кровати и туалетного столика, на
котором стояли фотографии родителей Тины, присланные из Пуэрто-Рико.
— На всякий случай.
Джованни, хмыкнув, направился к последней двери.
— Успокойся! Ради Бога, успокойся, Джованни! — пролепетала она.
— Мне нужны доказательства. И ты могла бы сказать мне, где мой
ребенок! — рычал он, возясь с ключом.
Тина помнила, что дверь не заперта, но промолчала, надеясь выиграть время.
— Надписи, книжки, указания — это не для ребенка, Джо!
— Где мой ребенок? — не слушая, твердил он.
— Да нет здесь никакого ребенка!
— Черт возьми, Тина! — Он бросил возиться с замком, взялся трясти
ее за плечи. — Ну-ка открой! Я хочу сам все видеть! А потом ты мне
скажешь, где он... или она!
— Да как ты не понимаешь? Нет у меня ребенка! — в отчаянии
закричала она.
— Говори! Я вытрясу из тебя душу, если не скажешь! Где мой ребенок?
— Да нет его! Нет! Перестань, Джо! Мне больно!
— Извини, — Джованни взял себя в руки. — Но не мучай меня! Я
имею право знать, где он!
— О, Господи, Джо! Разве до тебя еще не дошло?..
— Что не дошло? — огрызнулся он. — Что ты прячешь от меня
моего ребенка?
— В последний раз, — истерически закричала она, — в последний
раз говорю тебе — нет здесь детей! Это... это твоя мать!
Он отпустил ее так внезапно, что пришлось ухватиться за перила, и, не
удержавшись на ослабевших ногах, она почти села на пол.
— Моя мать? — хрипло выкрикнул он. — Мадонна, что ты такое
сказала?
Тина с трудом, перехватывая руками балясину, выпрямилась.
— Там открыто.
Развернувшись на каблуках, Джованни вошел в комнату Адрианы. Огляделся, явно
рассчитывая увидеть игрушки, бейсбольную биту, плакаты с поп-звездами,
роликовые коньки... Ничего этого не увидел и вдруг замер, принюхиваясь.
Запах лаванды! Запах, который у Тины всегда ассоциировался с Адрианой — с
тех самых пор, как Ковальски приехали в Этернити и красавец Джованни
перевернул всю ее жизнь.
— Теперь ты мне веришь? — безжизненно спросила она.
— На окне решетка, — еле разжимая губы, сказал он.
— Да, решетка.
Она ждала, Джованни медленно осмотрел всю комнату, кое-какие вещи — видно,
признал, потому что брал их с места, разглядывал.
— Мадонна... Не может быть...
Еще как может, с невыразимой печалью думала Тина, следя, как он перебирает
платья в шкафу, как прижимает к лицу легкую ткань, пахнущую лавандой.
— Мне очень жаль, Джо, — тихо сказала она.
— Я думал, — начал он, застыв посреди комнаты, — я думал,
мы... — Спазм сдавил ему горло. — Господи! Так ребенка нет?
Не в силах говорить, Тина покачала головой и скользнула глазами туда, где на
столике стояла фотография Сью и Майкла, которых убил Джо.
— Ребенка нет, — прошептала она, и в глазах его отразилось такое
страдание, что сердце ее содрогнулось.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Джованни явно пытался взять себя в руки, хотя щеки его покраснели.
— Не понимаю!..
— Пойдем в гостиную. Я принесу кофе.
Руки ее дрожали, когда она ставила чашки на резной поднос, доставшийся
Адриане от ее польской родни. Джованни с окаменевшим лицом сидел в кресле,
глядя перед собой.
— Я был бы рад ребенку, — невыразительно, словно констатируя факт,
сказал он. Его самообладание поражало и... страшило. Конечно, сейчас он
сердится сам на себя, и потому только, что выставил себя таким дураком.
— Я знаю, — пробормотала она. Это было бы чудно — и в то же время
чудовищно — желать ребенка от человека, погубившего ее сестру и племянника.
— Где моя мать? — спросил он, не глядя на нее.
— Путешествует с дедом. — Тина переминалась с ноги на ногу, не
зная, что сказать. Конечно, у нее были наготове слова утешения на любой
случай жизни. С какими бы трудностями ни являлись к ней ее подопечные,
уходили они всегда с легким сердцем. Но тут она растерялась. Что скажешь
человеку, на которого свалилось известие, что его мать совсем не та, что
была раньше? Но он ждал объяснений, и она сделала над собой усилие. —
Адриана — то есть твоя мать — чувствует себя хорошо. Она крепкая и веселая.
— Почему вы держите ее взаперти?
— Ничего подоб...
— На окнах решетки! Маме всего семьдесят! Не думаю, чтобы она
разгуливала по ночам! Если, конечно, ее не держат здесь силой. Она что,
пыталась сбежать?
Да, и довольно часто, подумала Тина. Разве он не понял? Ей-то самой все так
очевидно! Джованни между тем сыпал вопросами:
— Что, черт возьми, вы с ней делаете? Почему она вообще здесь?
— Она сама пришла к нам два года назад. Ей было одиноко, —
спокойно сказала Тина. — Ты же знаешь, они с дедушкой всегда дружили.
Вот, выпей, — она добавила в обе чашки немного бренди, —
полегчает. — И сама с удовольствием сделала глоток, почувствовав, что
внутренняя дрожь немного утихла. — Решетки на окнах — для ее
безопасности. Она может выпасть. Со стариками это бывает. — Джованни,
мрачно обдумывая услышанное, провел рукой по волосам. — А потом, она
бродит во сне.
— Раньше такого не было!
— Ну, это... шоковая реакция, — осторожно пояснила она.
Джованни сверкнул глазами.
— А надписи-указания? Для нее? Тина кивнула.
— Ваша родня в Палермо ничего об этом не знает.
— Конечно, поэтому я и приехал. — Было видно, что он еще не отошел
от потрясения. Сначала эта морока с ребенком, потом ужасное откровение про
мать. Неудивительно, что Джованни соображает хуже обычного. — Мой дядя
звонил ей домой, и незнакомый женский голос ответил, что о ней ничего не
известно.
— Это бабушка Джима Фальконера.
— Фальконера? — Он нахмурился.
— Дальние родственники Катерины.
— А... В общем, мы решили, что маме стыдно из-за того, что произошло, и
она не отвечает на письма.
— Все письма здесь. Их пересылают сюда. — Тина подтянула скамеечку
к высокому шкафу и, потянувшись, достала сверху коробку и подала ему. —
Твои — тоже. Я их спрятала, чтобы Адриана не порвала. Может, когда-нибудь ей
захочется прочитать их...
С каменным лицом он перебрал надписанные его каллиграфическим почерком,
которому Тина всегда завидовала, конверты. Их, нераспечатанных, была целая
стопка.
— Каждую неделю писал. Не то чтобы ждал ответа, но все-таки думал, что
она знает все мои новости. Господи, Тина, что же ты сделала, что она так
меня ненавидит? Все время твердила ей об этих смертях?
— Я?! Нет, клянусь...
— А я не верю тебе! Я был ее поздним, желанным, единственным сыном! Она
любила меня так, как только итальянки любят своих детей, и, отбывая
незаслуженное наказание, я думал, она простит меня...
Есть ли на земле мать, которая простит сына, убившего женщину с ребенком и
отказавшегося признать свою вину? — растерянно подумала Тина. Что ни
говори, а Джованни сгубил все надежды, которые возлагала на него Адриана.
Нарушил сицилийский кодекс чести. Этого не прощают. Ничего удивительного в
том, что разум ее не выдержал потрясения...
— Я пыталась вызвать у нее интерес к письмам, и дедушка тоже, но она
плакала и отталкивала их! — Тина перевела дыхание, набираясь сил, чтобы
сказать все до конца. — Джо, это трудно объяснить, но боюсь, что твоя
мать не выносит даже мысли о тебе. Мне жаль, но она так и не
простила... — И оборвала фразу, втайне надеясь, что он поймет.
Напрасно.
— Я не сделал ничего плохого! — строго сказал он. — Она все
поймет, когда мы поговорим. Я докажу, что не виноват!
— Но ты виноват! — возразила Тина.
— Нет! И докажу это! Верну себе уважение матери! Отца нет, он уже не
узнает, как несправедливо обошлась со мной жизнь. Но мать моя не умрет
несчастной!
— Но она не...
— Она лишена своего сына! Ты хоть понимаешь, что это значит для
итальянки? У нее нет сына, потому что она сама от него отказалась. Не знаю,
чего это ей стоило, но, как бы она ни вела себя на людях, она
несчастна! — Он повернулся к ней с горящими глазами. — И все
потому, что две маленькие сучки вздумали проучить парня, решив, что он их
обеих обманывает!
— Нет! — вскрикнула Тина.
— Все еще запираешься? Никаких угрызений? Никакого сочувствия тому, что
со мной случилось? — внимательно всматривался Джованни в ее лицо.
— Я верю в правосудие, — тихо сказала она.
— Я — тоже.
— Она не простит тебя! — не выдержала напряжения Тина, заметив,
как побледнел Джованни, но решилась договорить до конца: — Ты должен
привыкнуть к этому. Достаточно произнести твое имя, и она начинает плакать,
и плачет часами. Ты не представляешь, что это такое, Джованни!
— Ах ты, злобная маленькая дрянь!
— Нет, это правда! Ты ведь не слышал, как она плачет! — почти в
истерике выкрикнула Тина. — И потом, выплакав свое горе, чувствует себя
больной — и мы с ней тоже. Это невыносимо!
— Все, можешь не продолжать! Картина ясна.
— Прошу тебя, оставь эту затею исправить прошлое! — умоляющим
тоном попросила она. — Ты не можешь упрекнуть меня в том, что ее
интересы в этом деле я принимаю к сердцу ближе твоих! Ведь она ни в чем не
повинна...
— Да, — сверкнул он глазами. — Она невинна, она страдала, и
причиной тому...
На мгновенье ей показалось, что в блеске глаз Джованни мелькнуло обещание
мести, но взмахом ресниц он помешал ей убедиться в этом наверняка. И Тина
решила, что он не может винить ее за несчастья, постигшие его мать. Что бы
он ни говорил в запальчивости, в уме ему не откажешь. Он знает — даже если
не признается в этом, — что всеми своими бедами обязан только себе. Но,
конечно, ему ужасно больно...
— Я все понимаю, — дрожащим голосом попыталась она
объяснить, — ты надеялся, что мама тебя простила, что вы сможете
помириться. Я понимаю, как ты разочарован, но поверь мне, тебе лучше
уехать. — И прибавила: — Если хочешь, я изредка буду тебе писать о ее
самочувствии.
— Я не верю ни тебе, ни твоим благим намерениям, — мрачно процедил
Джованни. — Дом матери, судя по всему, продан. Не думаю, что задорого,
он неудачно стоит, но отец изо всех сил старался сделать из него дворец для
нас с мамой. И теперь я хочу знать, как тебе удалось уломать ее переехать,
ведь она так любила свой садик, а здесь ничего этого нет, даже цветочного
ящика под окном! — И наклонился, вглядываясь в ее лицо: — До какой
степени ты держишь ее под контролем, Тина?
Сердце девушки упало.
— Мы с дедушкой — с согласия твоей матери — юридически оформлены как
опекуны.
— Так, уже лучше! — с презрением подхватил он. — Что,
воспользовалась? Добралась до денег одинокой, беспомощной женщины, хоть их и
мало, и держишь ее в этом застенке?
— Никакой это не застенок! — возмутилась Тина. — Здесь уютно!
И деньги идут на лечение!
Вскочив с кресла, он грубо схватил ее, поднял на ноги.
— Чем больна моя мать?
— Разве ты не знаешь, как отозвалась на ней эта история? — как можно мягче спросила Тина.
— О да, — горько сказал он. — Отец очень подробно мне все
расписал.
— А я думала, он отказался тебя видеть. — Тине вспомнилось белое
лицо Леха Ковальски, его сжатый от боли рот, его гнев.
— Он послал записку моему адвокату, — сухо сказал Джованни. —
Написал, что я могу не возвращаться домой, что больше не считает меня своим
сыном. — Нагнувшись, Джованни поправил складку на брюках, словно важнее
сейчас ничего не было. Тина знала, как он любил отца. — Никогда не
смирюсь с мыслью, что он умер, думая, что хуже меня никого нет...
— Он был хороший человек, гордый — все его уважали.
— А меня — нет!
— Да, после того, как... в общем, после того дня. Джованни стукнул
кулаком по столу. Чашки зазвенели, подпрыгнув.
— Господи, Тина! В этой истории пострадало слишком много ни в чем не
повинных людей!
— Хорошо, что ты это понял, — еле сдерживая слезы, сказала она.
— И огромная часть вины за это — твоя.
— Как? Ты винишь меня?!
— Когда ты не захотела поверить мне, все решили, что виноват именно я.
До того нескольким свидетелям казалось, что они слышали звук хлопающей
дверцы, а это подтверждало мои показания. Я говорил, что вышел из машины,
оставив Бет за рулем. Ты же сказала, что видела меня...
— Но я видела!
— Ты видела что-то, что растолковала неправильно, — твердо сказал
Джованни. — Ты, только ты могла остановить этот ком истерии и ненависти
— если б только согласилась меня послушать, если б пришла поговорить, когда
меня выпустили под залог. Но ты спелась с Бет, и все стали вам поддакивать.
Те, кто слышал стук дверцы, решили, что им почудилось. Нужен был лишь один
человек, чтобы все стало на свои места, и этим человеком оказалась ты, Тина.
Я невиновен, и, Богом клянусь, я это докажу! Да, ты во всем виновата! —
почти кричал он.
Тина задохнулась от гнева. Дала себя знать смесь ирландской и горячей
испанской крови ее предков.
— А ты чистенький, да? — закричала она в ответ. — Бет была
слишком фригидной, я — слишком доступной, Бет должна была достать для тебя
деньги, а я — не увидеть то, что видела, так?
— Примерно, — огрызнулся он. — Если б ничего этого не
случилось, я бы не потерял отца, мать, дом, стипендию в Гарварде и все, что
обещала мне жизнь.
— А-а-а... — вздохнула она. Это правда! Он потерял все, что имел.
Все жертвы Ковальски, принесенные во имя их способного сына, пошли прахом, и
вместо того, чтобы вывести родителей из нищеты, он вверг их в долги и горе.
— Вот тебе и
а-а-а
, — передразнил он.
— Я знаю, тебе было тяжело...
— Тяжело?! — Он вскинул горящие адским огнем глаза. — Да меня
только и держала на плаву мысль о мести!
— Мести? — в ужасе переспросила она. — Только не Бет!
— Почему ж нет?
— Ты не можешь ее обидеть! Ты не должен даже видеть ее! Она потом еле-
еле пришла в себя!
— Но в итоге устроилась неплохо, верно? Миленькая картинная галерея в
Бостоне и удобная квартирка на набережной Чарльзривер.
— Откуда... откуда ты знаешь?
— Навел справки. Правда, говорят, пьет много.
— Не знаю. Мы распрощались друг с другом. Бет после суда перестала со
мной разговаривать. — Да, Бет и Джо были близки. Интересно, что он
чувствует теперь, зная, что женщина, которую он любил, спивается? По лицу
его ничего не понять. — Что ты собираешься с ней сделать? —
требовательно спросила Тина.
— Ничего, пока что... Я думаю, она варится в собственном аду.
— Ты чудовище!
— Она заслуживает, чтобы ее выпороли, но мне сейчас не до этого.
Главное — забрать маму. Когда она вернется?
Тина застонала. Ну ничего не доходит! Что ж, придется выразиться еще резче.
Набравшись духу, она заявила:
— Если ты свалишься ей на голову, она этого не переживет, — и
посмотрела ему прямо в глаза. Это ее последний шанс перед тем, как сказать
ему последнюю правду. — Твоя мать так тебя ненавидит, что уничтожила
все напоминания о тебе. Все до единого. Даже твои детские фотографии. Она
жалеет, что выносила тебя...
— Боже!..
— Извини, — прошептала Тина. — Но я вынуждена это сказать. Я
люблю Адриану и не допущу, чтобы ты убил ее своими экспериментами по
сладостному воссоединению! Они не сработают! Ты разрушил ее жизнь. Никогда
она тебя не простит. Никогда!
— Тина... — прохрипел он, и она заплакала. — Я все-таки
должен попробовать...
— В таком случае... есть кое-что еще... — Она подняла к нему
залитое слезами лицо. — Я не хотела говорить тебе этого.
— Да ты уж и так... наговорила...
— И все-таки, — мягко сказала она. — Физически твоя мать
здорова, но она страдает ретроградной амнезией.
— Это еще что такое? — прищурился он с пугающим спокойствием.
— Вот почему нам нужны деньги. Для Лал, сиделки. Твоя мама забыла
многое из своего прошлого, но помнит, что ты сделал что-то ужасное, и
упоминание о тебе всякий раз вызывает неконтролируемую истерическую реакцию.
Именно поэтому ты не можешь жить с ней в одном городе — тогда ей придется
сидеть здесь, взаперти. Но это еще не все, — продолжила Тина, не глядя
ему в глаза, — за ней круглые сутки нужен присмотр. Она не помнит, что
и когда ела, где ее комната. Она беспомощна, Джованни, и разум ее так
хрупок, что весь распорядок дня состоит из привычных ритуалов, а люди,
которые живут с ней, должны понимать, любить и прощать ее за то, что за
вечер помногу раз повторяются одни и те же вопросы, одни и те же истории. Ей
нужны любовь и забота. Ты ей не нужен.
Несколько секунд он тупо смотрел на Тину.
Молчание между ними сгущалось. Наконец он хрипло воскликнул:
— Боже! Ты вонзаешь нож, поворачиваешь его в ране и даже не смотришь,
течет ли кровь!
— Мне пришлось тебе это сказать. Ты меня вынудил! — закричала
она. — Я, как могла, старалась скрыть это, потому что да, это было
подобно ножу в ране, а ты и без того настрадался. Но ты уперся, убежденный,
что можно топтать людей, не особенно об этом беспокоясь! Так нельзя,
Джованни! На мой взгляд, сначала твоя мать, потом все остальное. — Тина
замолчала. Боже, как он страдает! Почти так же, как и она сама. — Когда
для меня кончится этот кошмар?
— А для меня?.. — простонал Джованни.
Она насупилась — нельзя поддаваться жалости: в конце концов, пусть свое
получит!
— Адриана по крайней мере своей жизнью довольна! Дед ее обожает, они
играют, смотрят телевизор. Она помогает мне на кухне, чистит овощи, учит
меня готовить сицилийские блюда — те, что припоминает. Врач сказал, так
работает ее мозг — что-то помнит, что-то нет.
— А он сказал, в чем причина этой амнезии?
— Ты, — не сразу, но признала Тина. Какое-то время они оба
молчали.
— Ты взяла на себя тяжкий груз, — наконец проговорил Джованни,
протянул руку и погладил ее по лицу. — Можно было бы сдать ее в дом
престарелых.
— Никогда! — просто сказала Тина. — Я люблю ее. Нам хорошо
вместе.
— Вот почему ты теперь не та хохотушка, которую я помнил.
Почувствовав сильную дрожь, Тина поджала губы, но это не помогло. Все было
бы не так, не обмани он ее с Бет, не предай их большую любовь. Но этого она
говорить не стала, ограничилась банальностью:
— Стареем потихоньку. Заботы, ответственность...
— Какие прогнозы? Мама когда-нибудь выздоровеет? — уже спокойно
спросил Джованни.
— Врач сказал, надежда не умирает. Не знаю. На мой взгляд, в последнее
время ей стало лучше. Одно ясно: нельзя ее волновать. Джо, если ты
действительно ее любишь, тебе надо сделать самое трудное — уйти. Она в самом
деле немного оправилась, кое-что вспоминает. Но твое внезапное появление
может все погубить, особенно учитывая... учитывая...
— Что это из-за меня она потеряла разум, — тихо подхватил
он. — Я последний, с кем она стала бы жить, да?
— О, Джо! Согласись, это была ошибка! Забудь об Этернити! Чем тебе
плохо на Сицилии? Уезжай! — со слезами проговорила она. — Уезжай,
ради Бога!
Он встал, словно подчиняясь команде.
— Я не знал. Не имел представления. Думал, поговорим, поплачем, а потом
поужинаем в знак примирения.
— Теперь ты видишь, как все на самом деле?
— С чрезвычайной ясностью, — твердо проговорил Джованни. — Я
пересмотрю свои планы. Не провожай меня. Я найду выход. Передавай привет
деду.
Голос был немного хриплый, и Тине осталось только подивиться его
самообладанию. Вздохнув с облегчением, она тут же ощутила ужасную пустоту,
потому что втайне знала: жизнь без Джованни, если он и ничтожество, всегда
будет пустой.
— Может, пообедаешь со мной? — щедро предложила она.
— Спасибо, нет, — слабо улыбнулся Джованни. — На мой взгляд,
обед бывает с часу до четырех, а не в полдень, и это должна быть нормальная
еда, не сэндвич. Обед — это трапеза.
Да, в его семье обед всегда был священнодействием, ритуалом, все собирались
за столом, обменивались новостями, смеялись. Это было чудесно, не то что у
нее дома, где ели всегда на ходу или перед телевизором.
Семья, грустно подумала она.
— Да, семья.
Тина вздрогнула, виновата на него посмотрела.
— Извини. Мысли вслух. Я думала...
— Да, я — тоже. Но этого не вернуть. Спасибо тебе, что присматриваешь
за моей матерью, — учтиво сказал он. — Прощай, Тина. Чао.
Теперь Джованни выглядел холодным и далеким, не протянул ей руку,
...Закладка в соц.сетях
