Жанр: Любовные романы
Айвенго
...доставленные в полное распоряжение прохожих. И всюду небольшие группы
людей всякого звания, поедавшие обильное угощение и запивавшие его домашним
пивом. Тут толпились и полунагие саксонские рабы, голодавшие полгода подряд
и пришедшие сюда, чтобы хоть один денёк попить и поесть вволю. Там
зажиточные горожане и цеховые мастера угощались с большим разбором, степенно
обсуждая количество затраченных припасов и искусство пивовара. Кое-где
виднелись и бедные дворяне норманского происхождения. Они отличались от
прочих бритыми подбородками, короткими плащами, а также тем, что держались
особняком и с величайшим презрением смотрели на всё окружающее, не упуская в
то же время случая угоститься за счёт щедрых хозяев.
Само собою разумеется, что нищие сновали по всему двору, вперемежку с
солдатами, воротившимися, по их словам, из Палестины. Разносчики
раскладывали здесь свои товары; бродячие мастеровые расспрашивали о работе;
тут же разные странники, богомольцы, самозваные монахи, саксонские
менестрели и уэльские барды бормотали молитвы и извлекали нестройные звуки
из своих арф, шестиструнных скрипок и гитар. Один прославлял Ательстана в
горестном панегирике, другой пел песню о его родословной, перечисляя трудные
имена его благородных предков. Не было недостатка в фокусниках и скоморохах;
их представления в таком месте и по такому поводу никому не казались
неуместными или предосудительными. В этом отношении взгляды саксов
отличались крайней простотой. Если человек с горя захотел есть — вот ему
пища, если захотел пить — вот питьё, а если его брала тоска — вот и
развлечения. И гости всем этим пользовались без малейшего стеснения. Но
время от времени, как бы вспоминая, по какому случаю они сюда явились, все
мужчины принимались стонать, а женщины (их тоже было немало) начинали вопить
и причитать во весь голос.
Таково было зрелище, представшее глазам Ричарда и его спутников при входе в
ограду замка Конингсбург. Дворецкий, или сенешаль, не удостаивал вниманием
беспрестанно приходивших и уходивших гостей низшего звания, вмешиваясь в
дело лишь в тех случаях, когда надо было наводить порядок. Однако он был
невольно поражён наружностью короля и Айвенго, лицо которого показалось ему
хорошо знакомым. К тому же появление рыцарей было довольно редким случаем на
саксонских торжествах и считалось большой честью для покойника и его
семейства. Эта важная персона в траурном одеянии и с белым жезлом в руке
выступила вперёд и расчистила дорогу среди разношерстеной толпы для Ричарда
и Айвенго ко входу в башню.
Гурт и Вамба остались на дворе, где они тотчас повстречали приятелей и дожидались, пока их позовут.
Глава XLII
Я видел — одевали труп Марчелло.
И слышалось торжественное пенье.
Вокруг и плакали и голосили;
Обычно так поют и причитают
Старухи, что проводят ночь у гроба.
Вход в главную башню Конингсбурга очень своеобразен и свидетельствует о
грубой простоте той эпохи, в которую был выстроен этот замок. Несколько
очень крутых, почти отвесных ступенек ведут в низкий проход в южной стене
башни, сквозь который любознательный исследователь старины может (или мог по
крайней мере несколько лет тому назад) проникнуть внутрь замка и по узенькой
лестнице, высеченной в толще самой стены, подняться на третий этаж.
Два нижних этажа служили погребами или казематами и получали свет и воздух
через четырехугольное отверстие в полу третьего этажа; проникнуть туда можно
было только при помощи переносной деревянной лестницы. Сообщение с четвёртым
поддерживалось через ходы в устоях замка.
Такими-то сложными путями и повели доброго короля Ричарда и его верного
Айвенго в круглый зал, занимавший весь третий этаж. Пока они медленно
подвигались по крутым лестницам, Уилфред постарался так закутаться в плащ,
чтобы скрыть своё лицо. Он считал неуместным показываться отцу, пока король
не подаст ему знака.
В зале вокруг большого дубового стола сидело человек двенадцать знатных
саксов, собравшихся из всех соседних округов. Всё это были старики или люди
пожилые, ибо молодое поколение, к великому неудовольствию старших,
последовало примеру Уилфреда Айвенго, нарушив многие из преград, полвека
отделявших покорённых саксов от победивших норманнов. Унылый и печальный вид
этих почтенных людей, их безмолвие и грустные позы составляли разительную
противоположность веселью и оживлению, царившим под стенами замка. Их
распущенные по плечам седые волосы, длинные, окладистые бороды, куртки
старинного покроя и широкие чёрные плащи вполне соответствовали простоте
своеобразной комнаты, где они заседали, и придавали им вид древних
поклонников Одина, оживших лишь для того, чтобы оплакивать былое величие
своего племени.
Седрик занимал место рядом с остальными, но, по общему молчаливому
соглашению, был главным лицом в этом зале. Когда вошёл Ричард (известный ему
лишь как храбрый Рыцарь Висячего Замка), Седрик важно встал с места и,
подняв кубок, произнёс приветствие:
Добро пожаловать!
Король, уже
освоившийся с обычаями своих саксонских подданных, ответил:
За ваше
здоровье!
— и выпил кубок, поданный ему прислужником. Та же любезность
оказана была Уилфреду, но он только поклонился в ответ, боясь, как бы его не
узнали по голосу.
Когда эта предварительная церемония была кончена, Седрик опять встал и,
подав руку Ричарду, повёл его в тесную и бедную капеллу, как бы выдолбленную
в толще одного из устоев крепости. Так как вместо окон здесь была одна узкая
бойница, то внутри помещения царила почти полная темнота. Только два дымных
факела бросали слабый красноватый свет на сводчатый потолок, голые стены и
грубый каменный алтарь с распятием.
Перед этим алтарём установлен был гроб, а по обеим сторонам его по три
монаха, стоя на коленях, с благочестивым видом перебирали чётки и бормотали
молитвы. За эту церемонию мать покойного Ательстана внесла богатейший вклад
на помин души в монастырь святого Эдмунда. Для того чтобы в полной мере
заслужить её приношение, вся братия (за исключением одного только хромого
пономаря) переселилась на время в Конингсбург, где по шесть человек
одновременно выполняли богослужение при гробе Ательстана, а остальные, не
теряя времени, угощались всеми яствами, какие в ту пору предлагались в
замке, не забывая и о развлечениях. При отправлении богослужения у гроба
благочестивые монахи пуще всего заботились о том, чтобы духовные песнопения
не прекращались ни на одну секунду, из опасения, как бы Зернобок, этот
Аполлион древних саксов, не наложил своих когтей на покойника. Не менее
заботливо охраняли они от прикосновения мирян погребальный покров на гробе,
так как этот покров употреблялся при похоронах святого Эдмунда и,
следовательно, мог подвергнуться осквернению, если бы до него коснулась рука
непосвящённого. Если верить, что все эти заботы и знаки внимания могли
принести какую-либо пользу покойнику, то он имел полное право ожидать их от
монастырской братии святого Эдмунда, потому что, помимо ста золотых марок,
внесённых когда-то самим Ательстаном на помин своей души, мать покойного уже
объявила о намерении пожертвовать обители большую часть земель и угодий,
принадлежавших её сыну, на вечное поминовение его души и души её мужа.
Ричард и Уилфред вошли за Седриком в часовню и, когда он торжественно указал
им на гроб безвременно почившего Ательстана, набожно перекрестились и
пробормотали краткую молитву об упокоении его души.
Исполнив этот благочестивый обряд, Седрик подал им знак следовать за ним и,
бесшумно скользя по каменному полу, повёл их дальше. Поднявшись на несколько
ступеней, он с величайшей осторожностью отворил дверь небольшой молельни
рядом с часовней. Это была квадратная комнатка, не больше восьми футов в
длину и ширину, уместившаяся, так же как и капелла, в толще стены; узкая
бойница, служившая вместо окна и обращённая на запад, сильно расширялась
внутри комнаты.
Лучи заходящего солнца проникли в это тёмное убежище и озарили величавую
женщину, лицо которой хранило следы былой красоты. Длинное траурное платье и
покрывало из чёрного крепа оттеняли белизну её кожи и прелесть роскошных
светлых волос, ещё не посеребрённых временем. Лицо её выражало самую
глубокую печаль, какая только может быть совместима с христианской
покорностью. На каменном столе перед нею стояло распятие из слоновой кости и
возле него — раскрытый молитвенник в золотом окладе и с застёжками из того
же драгоценного металла; его страницы были украшены затейливыми заглавными
буквами и рисунками.
— Благородная Эдит, — сказал Седрик, с минуту постояв в молчании,
дабы дать время Ричарду и Уилфреду рассмотреть хозяйку дома, — я привёл
к тебе почтенных незнакомых людей. Они пришли разделить твою печаль. Вот это
— доблестный рыцарь, он храбро сражался ради освобождения из плена того,
кого мы ныне оплакиваем.
— Благодарю его за доблестный подвиг, — отвечала леди Эдит, —
хотя богу не угодно было, чтобы этот подвиг увенчался успехом. Благодарю
также за любезность, побудившую его и его спутника прийти сюда, чтобы
увидеть вдову Аделинга, мать Ательстана, в часы её тяжёлого горя. Вашему
попечению, мой добрый родственник, поручаю я наших достойных гостей и
уверена, что они не испытают недостатка в гостеприимстве, пока оно
существует в этих печальных стенах.
Гости отвесили глубокий поклон опечаленной матери и удалились вслед за своим
гостеприимным проводником.
Другая винтовая лестница привела их наверх, в зал точно таких же размеров,
как тот, в который они вошли с самого начала. Этот зал занимал четвёртый
этаж здания. Когда дверь комнаты приоткрылась, послышалось унылое хоровое
пение. Войдя, они застали там собрание почтенных матрон и девиц из знатных
саксонских семейств. Четыре девушки, с Ровеной во главе, пели гимн душе
умершего; но мы из этого поэтического произведения могли разобрать лишь две
или три строфы:
Под это тихое и печальное пение четырех девушек остальные занимались
вышиванием, по собственному вкусу и умению, большого шёлкового покрова на
гроб Ательстана или выбирали из расставленных перед ними корзин цветы и
плели венки. Девицы держали себя скромно, как полагалось на похоронах, но
нельзя было сказать, что они горевали. Иные украдкой перешёптывались или
улыбались, что всякий раз вызывало нарекания со стороны пожилых дам. Можно
было заметить, что некоторые из девиц гораздо больше думали о том, идёт ли к
ним траурный наряд, чем о печальной церемонии. Нужно сознаться, что
появление двух незнакомых рыцарей ещё более усилило это настроение: девушки
стали оглядываться, шептаться и подталкивать друг друга. Одна Ровена,
слишком гордая, чтобы быть тщеславной, поклонилась своему избавителю с
любезной грацией. Она была серьёзна, но не печальна, и нельзя было решить,
чем был вызван её озабоченный вид — отсутствием известий о судьбе Айвенго
или же кончиной её родственника.
Седрик, как мы уже не раз имели случай заметить, не отличался особой
проницательностью, и уныние его питомицы казалось ему столь глубоким и
естественным, что он счёл приличным объяснить его гостям, шепнув им на ухо:
Она была наречённой невестой благородного Ательстана
. Вряд ли это
сообщение могло побудить Уилфреда особенно грустить о кончине
конингсбургского тана и сочувствовать тем, кто его оплакивал.
Обойдя с гостями все покои замка, где происходили погребальные торжества,
Седрик провёл их в небольшую комнату, предназначенную, по его словам, для
почётных гостей, которые были не так близко знакомы с покойным, а потому,
быть может, не желали проводить всё время с теми, для кого эта скорбь была
особенно чувствительна. Сказав, что им немедленно будет доставлено всё, что
они пожелают, он уже собрался уходить, но Чёрный Рыцарь удержал его за руку.
— Позвольте вам напомнить, благородный тан, — сказал он, —
что когда мы с вами в последний раз расставались, вы обещали за те услуги,
которые мне удалось оказать вам, сделать мне подарок.
— Всё, что угодно, благородный рыцарь, — сказал Седрик, — но
в такую печальную минуту...
— Я и об этом подумал, — прервал его король, — но у меня мало
времени. К тому же, мне кажется, что в тот час, когда мы опустим в могилу
благородного Ательстана, было бы желательно похоронить вместе с его
останками некоторые предрассудки и несправедливые суждения...
— Сэр Рыцарь Висячего Замка, — сказал Седрик, покраснев и, в свою
очередь, прерывая гостя, — я надеюсь, что подарок, которого вы просите,
касается только вашей собственной особы. Во всё, что относится к чести моего
дома, постороннему человеку не подобает вмешиваться.
— Я и не желаю вмешиваться, — сказал король мягко, — во
всяком случае, до тех пор, пока вы не признаете, что я на это имею некоторое
право. До сих пор вы меня знали под именем Чёрного Рыцаря Висячего Замка.
Знайте же, что я Ричард Плантагенет.
— Ричард Анжуйский! — воскликнул Седрик, отступив в величайшем
изумлении.
— Нет, благородный Седрик, я Ричард, король английский. Заветное моё
желание заключается в том, чтобы все сыны Англии жили между собою в мире и
согласии... Что же, почтенный тан, ты и не думаешь преклонить колено пред
твоим государем?
— Перед норманской кровью оно никогда не преклонялось, — сказал
Седрик.
— Тогда воздержись от присяги, — сказал король, — пока не
убедишься, что я одинаково покровительствую и норманнам и саксам.
— Государь, — отвечал Седрик, — я всегда отдавал
справедливость твоей храбрости и достоинствам. Знаю также, на чём основаны
твои права на корону: ты потомок Матильды, а она была племянницей Эдгара
Атлинга и дочерью шотландского короля Малькольма. Но Матильда, хоть и
королевской саксонской крови, не была наследницей престола.
— Я не буду спорить с тобой о моих правах, благородный тан, —
сказал Ричард спокойно, — но попрошу тебя оглянуться вокруг и сказать,
кого же ты теперь можешь выставить мне соперником.
— И ты явился сюда только затем, чтобы сказать мне об этом? —
сказал Седрик. — Пришёл укорять меня в гибели моего племени, когда ещё
не засыпана могила последнего отпрыска саксонских королей! — При этих
словах лицо его омрачилось гневом. — Это смелый и опрометчивый шаг!
— Нисколько, клянусь святым крестом! — возразил король. — Я
поступил так в полной уверенности, что один храбрый человек может положиться
на другого, ничего не опасаясь.
— Ты хорошо сказал, государь, и я признаю, что ты король Англии и
будешь им впредь, невзирая на моё слабое сопротивление. Не смею прибегнуть к
тому средству, которое могло бы этому помешать, хоть ты и ввёл меня в
сильное искушение.
— А теперь вернёмся к моей просьбе, — сказал король, — и я её
выскажу так же прямо и откровенно, как ты отказался признать во мне
законного короля. Итак, на основании данного тобою слова и под страхом
обвинения в вероломстве и клятвопреступлении прошу, чтобы ты простил доброго
рыцаря Уилфреда Айвенго и снова даровал ему свою родительскую любовь.
Согласись, что в этом примирении и я лично заинтересован, так как оно
касается счастья моего друга и должно прекратить распри среди моих верных
подданных.
— Это Уилфред? — спросил Седрик, указывая на сына.
— Отец, отец! — воскликнул Айвенго, бросаясь к его ногам. — Даруй мне твоё прощение!
— Дарую, сын мой, — сказал Седрик, поднимая его с пола. —
Потомок Херварда знает, как держать своё слово, даже если оно дано норманну.
Но ты должен носить одежду наших предков — чтобы не было в моём доме куцых
плащей, пёстрых шапок и перьев! Если хочешь быть сыном Седрика, то и держись
как потомок саксонского рода. Ты, я вижу, хочешь что-то сказать, —
продолжал он сурово, — и я заранее знаю, о чём будет речь. Знай, что
леди Ровена два года будет ходить в трауре по своему наречённому. Все наши
саксонские предки отказались бы от нас, если бы мы вздумали говорить о
другом союзе, ещё не успев опустить в могилу того, с кем она должна была
соединиться, кто и знатностью и родом своим был несравненно достойнее её
руки, нежели ты. Сам Ательстан сбросил бы с себя гробовые пелены и призрак
его предстал бы перед нами, чтобы воспретить такое оскорбление его памяти.
Казалось, будто этими словами Седрик действительно вызвал призрак. Только он
успел их произнести, как дверь распахнулась, и на пороге явился Ательстан —
в длинном саване, бледный, худой, похожий на выходца с того света.
Его появление произвело на всех потрясающее впечатление. Седрик попятился к
стене, прислонился к ней, словно был не в силах держаться на ногах, и,
широко разинув рот, уставился на своего друга неподвижным взглядом. Айвенго
крестился, произнося молитвы, посаксонски, по-латыни и на нормано-
французском наречии. А Ричард вперемежку то читал молитву:
Benedicite
, то
ругался по-французски:
Mort de ma vie!
Между тем в нижнем этаже слышался ужасный шум и раздавались крики:
Держи
их, монахов-предателей! Упрятать их в подземелье! Швырнуть их с самой
высокой башни!
— Именем божьим заклинаю тебя, — сказал Седрик, обращаясь к тому,
кого он принимал за призрак своего умершего друга, — если ты смертный —
говори! Если же ты бесплотный дух — поведай, зачем ты явился к нам и что я
могу сделать для упокоения твоей души? Живой или мёртвый, благородный
Ательстан, откройся Седрику!
— Погоди, — отвечал призрак очень спокойно, — дай сперва
перевести дух и отдохнуть немного. Ты спрашиваешь, жив ли я? Вот уж именно
чуть жив — как человек, три дня сидевший на хлебе и воде, — три дня, но
они мне показались тремя веками. Да, отец Седрик, на хлебе и воде! Клянусь
небесами и всеми святыми, иной пищи у меня не было целых трое суток, и
только по воле бога случилось так, что я здесь и могу рассказать об этом.
— Как же так, благородный Ательстан, — сказал Чёрный
Рыцарь, — я сам видел, как вы пали от руки бешеного храмовника в
Торкилстоне. Я думал, да и Вамба нам говорил, что вам прорубили череп до
самых зубов.
— Вы ошиблись, сэр рыцарь, а Вамба просто соврал, — сказал
Ательстан. — Зубы у меня все целы, и я докажу это сегодня за ужином.
Впрочем, за это нечего благодарить храмовника: просто меч перевернулся в его
руке и удар пришёлся плашмя; к тому же я отразил его плицей. Будь у меня на
голове стальной шишак, я бы не заметил этого удара и сам так бы хватил
Буагильбера, что он бы не сбежал. А тут я упал, правда оглушённый, но
невредимый. В этой драке на меня навалились убитые и раненые норманны и
иомены, а я так и не пришёл в сознание до тех пор, пока не очнулся в гробу,
по счастью не заколоченном; гроб стоял перед алтарём в монастырской церкви
святого Эдмунда. Я несколько раз чихал, стонал, наконец пришёл в себя и
собрался было встать, как на шум прибежали сильно испуганные пономарь с
аббатом. Они, конечно, очень удивились, но совсем не обрадовались, когда
увидели живым того человека, наследством которого собрались поживиться. Я
попросил у них вина. Вина-то они дали, но, должно быть подсыпали в него
снотворного, потому что я заснул крепче прежнего и проспал очень долго.
Когда же я проснулся, то оказалось, что руки у меня связаны, а ноги стянуты
так крепко, что до сих пор, как вспомню, щиколотки ноют. В помещении было
совсем темно, видимо, это была подземная темница проклятого монастыря, а
судя по затхлому, смрадному запаху, ею пользовались как покойницкой. Я никак
не мог сообразить, что же это со мной происходит, но тут заскрипела дверь и
вошли два негодяя монаха. Они принялись меня уверять, что я попал в
чистилище, только я сразу узнал по голосу и одышке отца настоятеля. Святые
угодники! Совсем по-другому заговорил, и тон совсем не тот, каким он,
бывало, просил меня отрезать ему ещё ломоть говядины! Проклятый пёс! Ведь
пировал у меня с первого дня рождества до крещения.
— Погодите, благородный Ательстан, — сказал король, —
переведите дух и рассказывайте спокойней. Будь я проклят! Но ваш рассказ
стоит того, чтобы его послушать как роман.
— Ну, — сказал Ательстан, — клянусь бромхольским крестом, нет
ничего похожего на роман! Краюха ячменного хлеба да кувшин воды — вот всё,
что они давали мне, скаредные прохвосты; мой отец и я обогатили их, раньше
их доходов только всего и было, что копчёное сало да мерка зёрна, которые
они вымогали у рабов и крепостных за свои молитвы, — гнездо гнусных,
неблагодарных гадюк! Ячменный хлеб и вода из канавы такому благодетелю! Ну,
погодите, я их выкурю из гнёзда, пусть даже отлучают меня от церкви!
— Именем пресвятой девы, благородный Ательстан, — сказал Седрик,
хватая его за руку, — скажи, как же ты избавился от неминуемой
опасности? Смягчились ли их сердца?
— Их сердца смягчились! — воскликнул Ательстан. — Ну нет,
скорее скалы растают от солнца. Я бы и до сих пор оставался там, если бы не
поднялась суматоха из-за моих поминок: они, как рой пчёл из улья, прилетели
сюда обжираться, а уж им-то хорошо было известно, как и где я заживо
похоронен. Я сам слышал, как они пели погребальные псалмы, но мне и в голову
не приходило, что это они пекутся о моей душе, а тем временем морят голодом
моё тело. В конце концов они ушли, а я долго ждал, что мне дадут чего-нибудь
поесть. И не диво: хромой пономарь слишком усердно занялся собственным
угощением, чтобы подумать обо мне. Наконец он явился и едва сполз по
ступеням, так его качало, да и несло же от него вином и пряностями! Должно
быть, хорошая еда расположила его к милосердию, потому что он принёс мне
кусок пирога и флягу вина. Я поел, выпил и подкрепился. На моё счастье,
пономарь был так пьян, что не мог исправно исполнять обязанности тюремщика.
Уходя, он повернул ключ, но дверь не захлопнул, так что она приоткрылась. От
света, сытной еды и вина в голове у меня прояснилось. Железная скоба, к
которой были прикреплены мои цепи, совсем перержавела, чего не подозревали
ни я, ни этот подлец аббат. У них в проклятом подвале такая сырость, что и
железо не может долго выдержать.
— Вы бы отдохнули, благородный Ательстан, — сказал Ричард, —
вам следует чем-нибудь подкрепиться, прежде чем закончить рассказ об этих
страшных событиях.
— Подкрепиться? — молвил Ательстан. — Я сегодня уже раз пять
поел, а впрочем, не худо бы отведать вот этой сочной ветчины. Прошу вас,
любезный сэр, выпить со мной кружку вина.
Гости, всё ещё не опомнившиеся от удивления, выпили за здоровье воскресшего
хозяина дома, и он продолжал свой рассказ. Теперь слушателей у него было
гораздо больше. Леди Эдит, сделав все нужные распоряжения, последовала за
своим восставшим из гроба сыном. Вслед за ней набралось столько любопытных,
сколько могла вместить тесная комната; остальные же столпились в дверях и на
лестнице. Они подхватывали на лету то, что успевали услышать из рассказа
Ательстана, и передавали дальше. Переходя из уст в уста, история
окончательно искажалась и доходила до ушей толпы, собравшейся на дворе
замка, в неузнаваемом виде. Между тем Ательстан продолжал рассказ о своём
освобождении:
— Кое-как вывернув железную скобу, я с трудом вылез из подвала, потому
что цепи были тяжёлые, а я совсем ослабел от такого поста. Долго я бродил
наугад, но весёленькая песенка привела меня в то помещение, где почтенный
пономарь служил молебен чёрту с какимто здоровенным монахом в сером балахоне
с капюшоном — больше похожим на вора, чем на духовную особу. Я появился
внезапно, в могильном саване, под звон цепей — сущий выходец с того света.
Оба остолбенели, но когда я кулаком сшиб с ног пономаря, его собутыльник
замахнулся на меня тяжёлой дубиной.
— Бьюсь об заклад, что это был наш отшельник! — сказал Ричард
Уилфреду Айвенго.
— А хоть бы сам чёрт, мне всё равно, — сказал Ательстан. — По
счастью, он промахнулся, а когда я подступил, чтобы сцепиться с ним, он
бросился бежать. В связке ключей, что висели у пономаря на поясе, я нашёл
один, которым отомкнул кандалы и так освободился от цепей. Думал бы
...Закладка в соц.сетях
