Жанр: Любовные романы
Клуб разбитых сердец
...ак в совершенной прострации.
Выяснилось, что это не она, а муж хочет развода.
— Да, ну и денек у тебя выдался. И как это ты угодила в такую ловушку?
— Ты ничего не понял. Это я все придумала, — самодовольно заявила
Дженис.
— Это еще зачем?
— В ожидании Арнольда мы разговорились, и мне неожиданно пришла в
голову идея. Я никак не найду тему для диссертации и актуальную, и
незаезженную. А что может быть актуальнее, чем исследование того
воздействия, которое оказывает на женщин развод, ну, скажем, в течение
первого года?
То есть как они приспосабливаются к необходимости возвращения на работу, к
роли матери-одиночки, к новым свиданиям, ну и так далее.
Дженис выжидательно посмотрела на Джейка, но тот погрузился в долгое
молчание.
— Знаешь, малышка, не хотелось бы быть пессимистом, но, по-моему, лучше
подумать о чем-нибудь другом. Прежде всего не слишком ли узок круг — всего
четыре женщины?
Далее, о разводах писали уж бог знает сколько. И наконец, что можно
доказать, пообщавшись с этими женщинами в течение всего пары часов? А
дальше? Как только выяснится, что тебе от них нужно, они либо сразу
замкнутся в своей скорлупе, либо начнут оправдываться, и это смажет картину.
— Ну, с этой проблемой я уже справилась. Мы организовали группу
поддержки и будем встречаться раз в месяц, а может, и два, если удастся
уговорить их. А там одно начнет цепляться за другое. Не просто четыре
женщины будут толковать — в прошедшем времени — о своих разводах, я сама
буду жить этими разводами и всем тем, что за ними последует, а там...
Подняв руку, Джейк остановил ее. Как редко, подумала Дженис, удается хоть
фразу закончить, когда разговариваешь с ним.
— Не хотел бы обескураживать тебя, дорогая, но мне кажется, ты только
зря потратишь время. Тема уж больно затасканная.
— Но в Америке распадается каждый второй брак, — заметила Дженис,
стараясь сохранить спокойствие.
— Допустим, и все равно, боюсь, ты рискуешь пережить очередное
разочарование. Не пойму, Дженис, зачем вообще ты так стремишься написать эту
диссертацию? Что она тебе даст, кроме степени?
— Преподавательскую работу в колледже. Личное удовлетворение.
Доказательство того, что я не сдалась после пары неудач. Может быть, мне
самой нужна уверенность, что я справлюсь, — добавила Дженис, стиснув
зубы.
— Ну что ж, если уж ты так настроилась... Только имей в виду, мимо
Йолански тебе все равно не пройти. А ведь это третий заход. Я бы на твоем
месте крепко подумал, прежде чем снова идти к нему.
— А я уже ходила.
— Ты говорила с Йолански? — У Джейка сузились глаза.
— Сегодня во второй половине дня. Потому так поздно и вернулась. Тема
ему понравилась, и он меня, можно сказать, благословил. Пока, разумеется,
все это неофициально, но он задал мне кучу вопросов и кое-что присоветовал.
Может, теперь, когда он собрался на пенсию, строгости в нем стало поменьше,
а может...
— Так ты даже не дала себе труда обдумать все как следует?
— Знаешь, меня всю так и распирало от нетерпения, ждать мочи не было. И
как выяснилось, все получилось как нельзя лучше. Иолански был явно польщен,
что я обратилась к нему за советом с самого начала.
— Не стоит переоценивать его энтузиазм. Да и сама не слишком увлекайся.
— Что ты, собственно, имеешь в виду?
— А то, что не надо торопиться. Вспомни, как это было в последний раз.
— Я не отступлюсь, Джейк, — упрямо сказала Дженис. — К тому же мне просто интересно.
— Как ты можешь поручиться, что их ответы на твои вопросы не будут
продиктованы инстинктом самозащиты?
С интервьюером обычно говорят так, чтобы самим выглядеть получше — Я вовсе
не собираюсь докладывать им, что пишу диссертацию. Сделаю вид, что я — одна
из них.
— Смотри, тут может возникнуть этическая проблема.
Допустим, они скажут тебе нечто, что может выставить в дурном свете их самих
либо их бывших мужей, ну, скажем, попытка уклониться от уплаты налогов. Что
тогда?
— На такие темы я говорить не буду. А перед тем как сесть за
диссертацию, объясню всем, что к чему, и попрошу разрешения. Убедившись, что
я использую вымышленные имена, они, уверена, возражать не будут. К тому же
сомнительно, чтобы работу прочитал кто-либо, кроме доктора Иолански да
членов ученого совета. Публиковать ее я не собираюсь.
— Ну а что, если они все-таки не дадут разрешения?
— Ну что ж, тогда придется положить рукопись на полку.
Впрочем, не думаю, что по этой части возникнут какие-нибудь проблемы. —
Дженис постаралась скрыть собственные сомнения. — Что же касается
глубины исследования, я намерена изучить и иные случаи в этом роде. Думаю,
Арнольд поможет.
Но в центре, конечно, останутся эти дамы, тут все будет расписано в
подробностях.
— Смотри, Дженис, не пожалей потом.
— А почему ты так против? — Дженис испытующе посмотрела на
Джейка. — Я-то думала, тебе будет приятно, что те две неудачи не выбили
у меня почвы из-под ног.
— Ну, скажем, мне не нравится, что ты будешь тереться рядом с этими
обиженными женщинами. Прежде всего они постараются просветить тебя насчет
того, какие же негодяи все эти мужья. Между прочим, как ты собираешься
проникнуть в их крут? Соврешь, что и сама разводишься?
— Что-то в этом роде, — призналась Дженис. — Не обязательно
развожусь, просто придумаю что-нибудь, используя семейный опыт друзей. Видит
Бог, наслушалась я достаточно. чтобы целую книгу на эту тему сочинить.
— Да уж, наш факультет в этом смысле настоящий змеюшник, — В
первый раз на протяжении всего разговора Джейк улыбнулся.
Дженис улыбнулась в ответ:
— Я стану доктором социологии, Джейк. А там, глядишь, и полезной
окажусь моим женщинам. Одна из них что-то говорила о неверности мужа, и еще
у нее царапины на лице и след от синяка. По-моему, ее бьют дома.
— Ну что ж, удачи тебе. Есть у меня предчувствие, что она тебе
понадобится. А сейчас как насчет того, чтобы в постельку? Завтра у меня
полно дел.
— Включая и уборку во дворе? — с надеждой спросила Дженис.
— Знаешь, дорогая, у меня завтра с утра две консультации, а вечером,
напоминаю, к нам на шашлыки приглашена целая студенческая группа. И как
будто мы куда-то собирались с Эдом и Джорджеттой — На Баха — в воскресенье
вечером. Но утро-то воскресное у тебя не занято...
— Забыла? — Джейк покачал головой. — На обед я пригласил
нескольких аспирантов, а утром в воскресенье у меня репетиция. Слушай,
может, наймешь кого-нибудь во дворе убраться?
— А еще лучше переехать в многоквартирный дом.
— Я знаю, что ты шутишь, однако...
— Какие шутки? Ни тебе уборки во дворе, ни ремонта, ни стен, из которых
крошка сыплется, ни покраски, ни...
— Точно, только соседи со всех сторон. А стены тонкие, не укроешься.
— Ну почему же, можно присмотреть что-нибудь поприличнее. Я тут с одной
дамой как-то обедала, она в прошлом году переехала в такой дом и не
нарадуется.
— Ну и на здоровье. Только это не для меня да и не для тебя. И к тому
же мы столько вложили в этот дом, что продавать его теперь просто глупо. Все
равно потраченного не вернуть, Дженис так и подмывало напомнить Джейку, что
именно это она говорила ему, когда он так безоглядно влюбился в эту
старушенцию
Королеву Анну
. Но прикусила язык и переменила тему.
В постели они занялись любовью, и, наслаждаясь ласками мужа, Дженис вдруг
испытала какое-то странное ощущение — не участницы, но зрителя. Хоть Джейк
вроде и не торопился, прикосновения его и поцелуи, та совершенная
безоглядность, с которой он всегда отдавался любви, не вызывали у нее сейчас
отклика, и даже когда он со стоном достиг пика наслаждения, Дженис осталась
безучастной. Чмокнув ее в щеку и сказав, что в постели она первый класс,
Джейк отодвинулся на свою сторону, бормоча что-то насчет того, что денек
выдался нелегкий.
Дженис никак не могла уснуть. Не то чтобы она испытывала сексуальную
неудовлетворенность, скорее просто пустоту. Опустошенность. Рассуждения
Джейка об академических делах были безупречны, он доказал это собственной
карьерой.
Может, он прав, может, действительно тему для диссертации она берет слишком
общую да и не оригинальную?
С другой стороны, Иолански поддержал ее, велел набросать план работы и
показать ему.
Дженис повернулась спиной к Джейку и, поскольку сон упорно не шел, прибегла
к своему обычному приему: принялась методически напрягать и расслаблять
мышцы. И все равно через несколько минут, когда раздался телефонный звонок
Ариэль, она все еще бодрствовала.
Глава 9
В этом большом каменном доме на набережной жили четыре поколения семьи
Ариэль. Расположенный в дальней, самой уютной части квартала, дом выходил
фасадом на Приморский бульвар — неширокую луговину, отделяющую самую большую
во всем заливе бухту от города. С обеих сторон к дому примыкал просторный
итальянский сад, большая редкость в этом районе, где большинство участков
были такими маленькими, что дома буквально прижимались друг к другу, как
любовники.
Прадед Ариэль, сделавший деньги на торговле древесиной, был человеком не
только хватким от природы, но и расчетливым, распорядился своим состоянием
так, чтобы будущие поколения Ферментов не могли его промотать. Родив ему
двух сыновей, жена вскоре умерла от брюшного тифа, распространившегося после
землетрясения 1906 года, когда была отравлена вся вода; младший из них был
дедом Ариэль, жену он взял из семейства Крекеров, увеличив тем самым свой и
без того огромный капитал, доставшийся по наследству.
Ни дедов, ни бабок Ариэль не знала, все четверо умерли еще до ее рождения.
Ребенком она была поздним, и пожилых родителей, похоже, постоянно раздражало
присутствие ребенка, поэтому ее и передали на попечение нянькам, а потом
гувернанткам и домашним учителям.
Невозможно было даже помыслить, чтобы благородный покой дома Ферментов
нарушался хоть малейшим шумом, так что Ариэль, затерявшаяся в огромных,
гулких залах, выросла ребенком тихим. Бродя вверх-вниз по изящно изогнутым
лестницам или оказываясь рядом с родителями за обеденным столом, она порой
казалась призраком, блуждающим по старому дому. Из-за давней семейной свары
она практически не встречалась с двумя оставшимися в живых родственниками, в
том числе и с овдовевшей двоюродной бабкой (к нынешнему времени и она отошла
в мир иной). Но поскольку жила бабка совсем неподалеку, Ариэль знала о
существовании Лэйрда Фермента, своего двоюродного брата, и даже такого
полузнакомства было достаточно, чтобы возбудить детскую фантазию.
Они не сблизились и впоследствии, но, встречаясь порой на луговине,
обменивались парой слов, так что, преодолев природную застенчивость, Ариэль
отважилась сказать Лэйрду, что разводится. И это он посоветовал ей
обратиться к Арнольду Уотерфорду.
Еще до смерти родителей Ариэль жила жизнью замкнутой, в которой главным были
музыка, картины, литература.
Отдавая себе отчет, что вкус у нее не развит и потому суждения сомнительны,
она никому не говорила, что предпочитает эстетику недолгого периода арт-нуво
рубежа веков, а также живопись, поэзию, музыку и даже черно-белый
кинематограф двадцатых — тридцатых годов.
Однажды, в самом начале своего знакомства с Алексом, она ошибочно приняла
его молчание за интерес и выразила восхищение работами Альфонса Мухи,
художника, весьма популярного в двадцатые годы. На что Алекс холодно
заметил, что суждения ее отдают не только простодушием, но и дурным вкусом.
С тех пор она держала свои мнения при себе.
Поначалу Алекс был ее психотерапевтом, затем любовником и, наконец, мужем. В
нем была вся ее жизнь, и с того самого момента, когда он заговорил о
разводе, Ариэль со страхом ожидала дня, когда он попросит ее убраться из
того единственного дома, который она знала. Да, дом принадлежал ей, но ведь
сказал же он, что, поскольку здесь находится его контора, ему уезжать отсюда
было бы смешно. А когда она спросила, сколько времени ей дается на поиски
нового жилья, он пожал плечами, заметив, что спешки нет и что Джеймс Краветт
займется всеми бракоразводными делами и проследит, чтобы ничьи интересы не
были ущемлены.
Так что единственная перемена пока заключалась в том, что Алекс велел ей
перебираться в одну из гостевых комнат.
Понимая, что таким образом исчезает якорь, за который можно уцепиться, когда
накатывают ночные кошмары, Ариэль хотела было попросить разрешения спать у
него, если не в постели, то хотя бы на кушетке, но побоялась обозлить его.
Не то чтобы Алекс нужен был ей как мужчина. Занимаясь любовью, она чаще
всего эмоционально замыкалась в своей раковине; да и сама-та эта
любовь
была ценой, которую Ариэль платила за то, чтобы не оставаться одной, когда
кошмары не дают уснуть. Порой после любовных объятий, ощущая, что одно его
присутствие надежно защищает ее от кошмаров, Ариэль прислушивалась к его
рассказам о каком-нибудь трудном случае или о комплиментах со стороны
коллег; для Алекса она была чем-то вроде звукоотражателя, ну а ей было тепло
и покойно.
Но теперь все это осталось в прошлом. Алекс чаще всего просто не обращал на
нее никакого внимания, а однажды, когда она попыталась расшевелить его,
сказал, что говорить больше не о чем и что развод — единственный выход.
Выход из чего? — хотелось задать ему вопрос. Может, у него появилась
другая женщина? Может, он уже выбрал новую жену?
Но Ариэль так и не задала никаких вопросов. Она стараясь не сталкиваться с
Алексом, проводя почти все время у себя в комнате и спускаясь вниз только к
столу. Поскольку Мария, выполнявшая одновременно обязанности домработницы и
кухарки, а также Хосе, присматривавший за садом, получали распоряжения
исключительно от Алекса, вряд ли им могло прийти в голову, что хозяйка
теперь превратилась просто в нежеланную гостью.
А когда все бракоразводные документы будут подписаны и ей придется оставить
дом, куда идти? В гостиницу? О гостиницах да квартирах она и понятия не
имела, как не знала и о том, как жить в одиночку, без сторонней опеки. Она
не умела готовить, не знала, как покупают продукты, убирают дом или стирают
белье. Для этого всегда существовали слуги. На следующий день после свадьбы
Алекс уволил кухарку, домработницу и садовника, заявив, что это баловство,
куда дешевле обойдутся нелегальные иммигранты. Тогда-то он и нанял Марию и
Хосе и платил им наличными.
Может, после того как появится новая квартира, удастся нанять домработницу?
Да, но хватит ли денег? Положим, отец оставил ей немало, но распоряжался
наследством по ее доверенности Алекс, а разве он не говорил ей, что все
доходы съедает содержание дома? Правда, если они расстанутся, проценты, надо
полагать, будут перечисляться ей, а не на его счет, как сейчас.
Все, что имело отношение к деньгам и счетам, вызывало у Ариэль головную
боль, но все равно она собиралась поговорить сегодня на эту тему с Арнольдом
Уотерфордом. Потом возник соблазн порасспрашивать женщин, с которыми она
обедала, но стыдно было демонстрировать свое финансовое невежество. Они так
непринужденно держатся, так уверены в себе. И зачем только нужна им эта
группа поддержки?
Шанель Деверю — она почти такая же решительная, как Алекс. Вся из острых
углов. А эта странная полуулыбка, будто она находит происходящее чрезвычайно
забавным. В присутствии Шанель Ариэль было не по себе, хоть та и вела себя
так, словно они давние подруги. Может, Шанель потому столь мила, что Лэйрд
ее кузен? Эта женщина много говорила о нем, наверное, они близко знакомы.
А эта, с торчащими волосами и странным именем, Морнинг Глори Брауни —
настоящая злючка, кажется, вот-вот готова в тебя вцепиться и всю душу
вытрясти. Когда этот славный старичок официант спросил, не нужно ли чего
еще, она выставила подбородок и заявила, что, да, нужно, почему мне, как
другим, не налили воды в стакан? Впрочем, отчасти она права, он
действительно не то чтобы обходил Глори вниманием, но обращался с ней как-то
настороженно.
Стефани, ну, та, что живет со своими сыновьями-близнецами на Милл-Вэлли, она
мила, приветлива, хотя и видно, что себе на уме. Держится она, как бы
сказать, по-матерински, что удивительно, ведь она такая красивая и совсем
еще не старая.
Пожалуй, бледный лоб, розовые щечки и теплый взгляд придают ей некоторое
сходство с женским портретом кисти Моне, что висит в одной из гостевых
комнат. Даже не поверишь, что у нее четырнадцатилетние сыновья.
Остается профессорская жена, Дженис. Эта — настоящая наседка, всех втягивает
в беседу, проследила, чтобы никто не забыл оставить адреса и телефоны.
Похоже, она из этих дам, клубных организаторов, порядок навести умеет.
Такси притормозило у дома Ариэль, и она расплатилась с водителем, оставив
слишком щедрые, кажется, чаевые, не зря он так рассыпался в благодарностях.
Она всегда путается, как только дело доходит до чаевых. Раньше, когда
полагалось платить десять процентов, а не пятнадцать, как сейчас, было куда
проще.
Открыв дверь, Ариэль вздохнула с облегчением. Наконец-то она дома. Здесь
всегда пахнет по-особому, резковато: запах мраморной крошки перемешивается с
запахами потертой кожи, старых бумаг, старого дерева, старых снов. И никакая
уборка, никакая полировка не убивают этого запаха. Ей-то все равно, но Алекс
постоянно ворчит.
Поднимаясь по лестнице, Ариэль услышала мужские голоса; они доносились из
большой комнаты, которая некогда была библиотекой, а сейчас переделана под
кабинет Алекса. Вдоль стен расставлены полки с книгами, оставшимися от отца
и деда. Алекс, впрочем, к ним не прикасался — философия, археология и
история его не интересуют.
— Не надо, — ответил он, когда она как-то предложила поменять их
на литературу, более соответствующую его вкусам. — Книги в кожаных
переплетах всегда производят впечатление, создается определенный имидж.
Когда она впервые пришла к Алексу на консультацию — это было три года
назад, — его кабинет помещался в центре города, в одном из новых
больших домов. Поначалу ее оттолкнули агрессивно-модерная обстановка,
востроглазая секретарша да и сам Алекс. Его волосы, прямые, густые, тронутые
сединой, поднимавшиеся надо лбом, как петушиный гребешок, его брови вразлет
напугали ее, но одновременно внушили какое-то чувство защищенности. Может,
потому, что он чем-то напоминал ей отца Но голос у него был свой —
вкрадчивый и завораживающий. Вскоре ей, впрочем, предстояло убедиться, что
он может и урчать, как кошка, и хлестать, как кнут.
А когда Алекс впивался в нее своими голубыми глазами, отвернуться было
невозможно.
Когда же это она влюбилась в него? Наверное, почти сразу же во всяком
случае, она быстро поймала себя на том, что ждет каждой новой встречи,
просто мочи нет. О том, что сказать, она думала загодя, всячески расцвечивая
в уме истории, которые самой ей казались ужасно скучными. Поначалу он
относился к ней с холодной отстраненностью — как профессионал. Ариэль
казалось, что их свидания нагоняют на Алекса невообразимую тоску, и, чтобы
привлечь его внимание, она начала придумывать всякие экзотические сны.
Затем все переменилось Началось с нечаянных на первый взгляд прикосновений —
то по колену погладит, то, провожая до двери, дружески обнимет за плечи, то
за руку возьмет, когда она заговорит о невыдуманных своих, подлинных ночных
кошмарах. Первый поцелуй был таким обыденным, что остался почти
незамеченным. Затем поцелуи участились, и, поскольку Ариэль уже полностью
зависела от своего врача, она даже не попыталась отстраниться, когда он
впервые поцеловал ее взасос. И не оттолкнула, боясь обозлить его, когда он
сжал ее грудь.
При следующей встрече он плюхнулся рядом с ней на кожаную кушетку и, не
говоря ни слова, впился в нее губами.
Руки его блуждали по ее телу, юбка задиралась все выше, и, когда обнаженных
бедер ее коснулся прохладный ветерок, Ариэль испытала странную апатию,
словно кролик, завороженный взглядом змеи.
Тут он прошептал, что она должна ему верить, что он поможет ей высвободиться
из скорлупы, в которой она замкнута. Он будет ее наставником, она научится
расслабляться, поймет, что такое естественное женское желание. Он обо всем
позаботится, не надо волноваться о последствиях. Все, что от нее требуется,
откинуться на спину и расслабиться. А остальное уже его дело, он заставит ее
испытать настоящее наслаждение...
Он мягко, умело ласкал ее, и, хоть ничего такого особенного Ариэль не
ощущала, страха не было. Наоборот, она чувствовала себя защищенной, очень
защищенной. Он упорно поглаживал ее по бедрам, поцелуи становились все
настойчивее и настойчивее. В невинности своей Ариэль испугалась, когда
дыхание его сделалось тяжелым, глаза остекленели, подумала, что ему плохо.
Он прижимался к ней все теснее и наконец нагнулся и раздвинул ей ноги.
— Ты что — девушка? — прошептал он, подняв голову, так хрипло, что
она едва расслышала его слова.
— Да, — с трудом выдавила Ариэль, от неловкости едва шевеля
губами.
Глаза его блестели, как осколки синего стекла.
— Ну что ж, пусть так, — сказал он и стянул ей до колен КОЛГОТКИ.
Внезапно она задрожала, почувствовав, как к телу ее прижалось что-то мягкое
и влажное. Поняв, что это его язык, она в ужасе хотела было вскрикнуть:
Не
надо!
— но даже и звука не смогла издать, ибо происходило с ней что-то
странное, что-то вроде приятного пощипывания, становившегося все сильнее,
все ощутимее, так что, не отдавая себе отчета в том, что происходит. Ариэль
извивалась от наслаждения, а потом — взрыв, такой сильный и опустошительный,
что она просто задохнулась Дрожа всем телом, совершенно растерянная, Ариэль
услышала, как Алекс проворчал что-то, и отшатнулась, когда он поцеловал ее,
в дыхании его ощущался запах ее собственного тела.
— В следующий раз будет еще лучше, — прошептал он ей на
ухо. — Можно много чего придумать, тебе понравится, но сейчас — моя
очередь.
Не дожидаясь ответа, он взял ее вялую ладонь и прижал к чему-то торчащему из
его расстегнутых штанов.
— Берись, — грубо сказал он, — живо.
Ариэль попыталась освободить руку, но он до боли стиснул ее.
— Ты ведь хочешь, чтобы мне было хорошо? — Он разжал ее негнущиеся
пальцы и аккуратно пристроил их на место. — Вот так, — он показал
ей, чего хочет, — и так, и так.
Не бойся. Секс — естественная часть жизни Ты не забеременеешь, так что
волноваться не о чем. — Глаза у него разгорелись, лицо покраснело —
Нет, быстрее, быстрее и сильнее.
Представь себе, что ты гладишь кошку. Вот так, только не останавливайся...
не останавливайся... О, я умираю, умираю.
Он конвульсивно изогнулся и протяжно застонал. Ариэль отдернула руку, в
ужасе глядя на болтавшуюся где-то у него между ног красноватую грушу, такую
увядшую, такую влажную и вытянувшуюся. Какой кошмар, какое отвращение, ее
вот-вот вырвет.
Она с облегчением вздохнула, когда Алекс отвернулся и застегнул штаны. И тут
же перед ней предстало его улыбающееся лицо, такое безмятежное, будто ничего
не произошло.
Он заботливо помог ей натянуть колготки, огладил юбку.
Поправив ей сбившуюся на сторону прядь волос, он заговорил глубоким,
обволакивающим голосом:
— Ты сейчас как только что раскрывшийся цветок, Ариэль, а я буду
садовником, что не даст тебе засохнуть на корню.
Ты женщина эмоционально задавленная, лишенная естественных радостей любви. Я
буду твоим избавителем, твоим гидом.
Ты только доверься мне. Ведь ты мне веришь, правда?
Загипнотизированная его прикосновениями, его голосом, а может, и собственным
пробудившимся женским инстинктом, Ариэль только кивнула.
Через два дня Алекс пришел к ней домой. Словно агент по продаже
недвижимости, он обследовал все помещение, заглянул в каждый уголок, включая
и просторный винный погреб.
Не говоря ни слова, Алекс осмотрел украшенные орнаментом лари, канапе,
кресла в стиле арт-нуво, камин из темного мрамора с позолотой в библиотеке,
черный, покрытый лаком рояль в гостиной. Он надолго задержался у портрета
балерины кисти Дега, висевшего над камином, еще дольше перед работами
Пикассо начала двадцатых годов, двумя-тремя картинами Моне и лишь беглым
взглядом удостоил коллекцию отлично сохранившихся плакатов работы Альфонса
Мухи.
— Если
...Закладка в соц.сетях
