Жанр: Любовные романы
Ослепленные страстью Сборник
"Ослепленные страстью"
Бертрис Смолл. Укрощение леди Люсинды.
Сьюзен Джонсон. Рискуя всем.
Тия Дивайн. Игра наслаждения.
РОБИН ШОУН. МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА.
Бертрис Смолл. Укрощение леди Люсинды
Англия, 1750 год
У Джорджа Фредерика Уорта, епископа Уэллингтонского, был старший брат, лорд
Уильям Уорт, командир королевского
Уэст-Вустерского полка, несшего службу в Индии. Кроме того, в семье было пять
сестер помладше, четыре из которых
удачно вышли замуж и жили счастливо и в достатке. Летиция, самая первая, носила
титул герцогини Солуэй, мужем второй,
Шарлотты, был маркиз Кардифф. Третья, Джорджина, обвенчалась с графом Ди, а
Джулия покорила сердце лорда Рафферти
Килларни. И только самая младшая оставалась занозой в раскормленных телесах
епископа.
Леди Люсинда Харрингтон пошла к алтарю в. семнадцать лет и овдовела в
двадцать три. Ее супруг, человек немолодой,
оставил ей довольно значительное состояние. Поместье же относилось к майоратному
наследованию. Титул, разумеется,
перешел к двадцатилетнему племяннику, несносному малому, чья мамочка не
позволила Люсинде остаться в ХаррингтонХолле.
Очевидно, леди Маргарет, справедливо ожидавшая, что ее обожаемое дитя по
смерти дядюшки получит все движимое
и недвижимое имущество, и просчитавшаяся, рвала и метала.
Но, узнав от доверенного адвоката, что шансов опротестовать волю покойного
брата у нее не больше, чем у снежного
кома уцелеть в адском пламени, леди Маргарет все же ухитрилась отомстить и
изгнала вдову из родового гнезда. Поскольку
в Харрингтон-Холле не было вдовьего дома, а родители Люсинды к тому времени
скончались, именно епископу
Уэллингтонскому пришлось взять сестру под свое крыло. И с этой минуты жизнь
почтенного служителя церкви превратилась
в кошмар.
- Я поживу только до тех пор, пока не куплю собственный дом, - объявила леди
Люсинда Харрингтон брату и невестке,
едва переступив порог. - Скорее всего в Лондоне. Я еще никогда не жила в городе.
Думаю, уютный особнячок на одной из
тех восхитительных маленьких площадей, о которых я столько слышала, прекрасно
мне подойдет.
Ослепительная улыбка озарила прекрасное лицо леди Харрингтон. Она, как,
впрочем, и все ее сестры, славилась
неотразимой красотой, запечатленной одним из самых знаменитых художников Англии.
Холст под названием "Пять граций",
висел в гостиной епископа, и его гости не раз замирали в восхищении перед
невыразимой прелестью родственниц святого
отца.
- Но ты не можешь купить себе дом, Люсинда, - возразил он.
- Почему это, спрашивается? Я, пользуясь омерзительно вульгарным выражением,
купаюсь в деньгах, - удивилась
Люсинда.
- Одинокой женщине не пристало...
- Не пристало иметь собственное жилье? Какой вздор, Джорджи!
- Думаю, дорогая, - вмешалась невестка, - Джордж имел в виду, что прелестная
вдова, из хорошей семьи и бездетная,
может стать мишенью для сплетен. Вам, разумеется, захочется поскорее выйти
замуж, и новый муж скорее всего наймет на
сезон дом в Лондоне. Вряд ли разумно тратить деньги на такую излишнюю роскошь,
как свой дом. Вы не согласны со мной,
дорогая?
- Почему нужно обязательно выходить замуж? - спокойно возразила Люсинда. -
Вспомните, я обвенчалась в
семнадцать и ни разу не выезжала. Пришлось забыть о лондонском сезоне, поскольку
папа не мог себе этого позволить.
Бедняжка так старался наскрести денег на приданое Джулии!
- Не обязательно выходить?.. - Епископ от возмущения потерял дар речи. -
Разумеется, ты найдешь себе супруга,
Люсинда, у тебя просто нет иного выбора.
- Ну почему же? С таким состоянием, как у меня, не обязательно искать
покровительства у мужчины. Роберт,
благослови его Господь, позаботился об этом. И сам советовал мне выходить замуж
по любви, и только по любви. По его
словам, совета, более драгоценного, он мне дать не мог. Не хочешь же ты, чтобы я
нарушила клятву, данную умирающему
мужу на его смертном одре? - пожала плечами Люсинда, склонив голову.
- Ты покинешь мой дом только замужней женщиной, - заупрямился епископ. -
Иначе твоя репутация немедленно
будет погублена, а сплетни повредят всем нам. Поверь моему опыту, Люсинда. К
счастью, твой муж был достаточно
предусмотрителен, чтобы доверить управление делами адвокатской конторе "Уайт
старший, Уайт, Уайт и Смит", которые,
по счастливому совпадению, являются и моими поверенными. Утром я с ними
побеседую.
- С таким же успехом я могла бы покинуть твой дом и в саване, - мрачно
буркнула Люсинда, прожигая брата
негодующим взглядом. Напыщенный осел!
- Она ужасная плутовка, - заметил он позже своей жене, готовясь ко сну. - И
кажется, ничуть не изменилась. -
Подойдя к горничной, разложившей на постели ночную сорочку Кэролайн, он негромко
приказал: - Можете идти, Молли.
- Да, ваше преподобие, - кивнула та, низко присела и поспешила к выходу,
бросая через плечо лукавые взгляды.
Епископ открыл дверь, дружески шлепнул ее по заду и подмигнул.
- Увидимся позже, - шепнул он, повернул ручку замка и, подступив к жене,
сидевшей за туалетным столиком, принялся
вынимать шпильки из ее густых светлых волос. Покончив с этим нелегким делом,
епископ взял щетку и стал расчесывать
длинные пряди.
- М-м... - промурлыкала Кэролайн Уорт, развязывая пояс длинного пеньюара, под
которым ничего не было. Епископ
впился глазами в зеркало, продолжая водить щеткой по волосам жены, но в конце
концов не выдержал и сжал ладонями
полные грушевидные груди с огромными сосками. Муж принялся ласкать упругую
плоть, перекатывая и вытягивая соски, с
наслаждением ощущая тяжесть нежных холмиков. Глаза их встретились в зеркале, и
Кэролайн, улыбаясь, раздвинула
розовые складки своего лона.
- Ну же, дорогой. Попробуй, что я для тебя приготовила, - пригласила она.
Джордж ухмыльнулся. Кто бы из
посторонних, видя его элегантную, с безупречными манерами жену, мог заподозрить,
что за запертыми дверями спальни она
превращается в ненасытную распутницу, готовую на все?
Он выпустил ее груди, встал на колени между разведенными бедрами и стал
лизать и сосать дерзкий крошечный бугорок.
Каро мгновенно отозвалась на ласки и, сгорая от возбуждения, простонала:
- Хочу, чтобы ты покрыл меня! Скорее, дорогой! Я вся горю!
Он стянул ее с табурета на пол, где она вальяжно потянулась, широко раскинув
руки и ноги, безмолвно призывая его к
битве. Епископ сбросил халат, упал на жену и объезжал ее, пока она, с громким
глубоким вздохом, не содрогнулась в
сладостных судорогах, обильно увлажняя головку его плоти своими соками. Муж
застонал и в свою очередь достиг
желанного облегчения.
- Подумать только, после двадцати лет супружеской жизни я все еще хочу тебя,
- пробормотал он.
- Меня и всех служанок в доме, - безжалостно поддела его Каро.
- Ничего не могу с собой поделать. Я мужчина, которому необходимо дарить
любовь, дорогая. Кроме того, тебе
достаются самые лакомые кусочки. Знаешь, а ведь именно это нужно Люсинде.
- Любовь?
- Нет, хороший, твердый "петушок", который бы ночи напролет трудился в ее
"киске", - объяснил Джордж.
Кэролайн лукаво хихикнула:
- О-о, Джордж, для священника ты ужасный греховодник! А теперь слезай с меня
и ляжем в постель. Я замерзла. Лучше
скажи, ты когда-нибудь... ну... понимаешь... со своими сестрами...
- Уилли и я немного шалили с Летицией и Шарлоттой, прежде чем он уехал в
Индию, - рассмеялся муж. - После того
они больше не захотели. Кроме того, мы ни разу их не поимели. Только целовали,
ласкали, ну... и сосали, конечно. Думаю, их
"вишенки" достались мужьям. Во всяком случае, не мне и не Уилли.
Накинув рубашку и покрепче закутавшись в одеяло, супруга епископа сонно
спросила:
- Но что ты собираешься делать с Люсиндой, Джордж?
- Она еще очень молода и, несомненно, красива. Да и происхождения высокого,
опять же богата. Уверяю, дорогая, мы в
два счета найдем ей мужа.
Но прошел год, а леди Харрингтон все еще жила в доме брата. Между
родственниками разгорелась настоящая война
характеров, не на жизнь, а на смерть. Люсинда желала иметь собственный дом в
Лондоне, епископ не позволял ее банкирам
выдать необходимые средства на его покупку. Джордж хотел выдать сестру замуж, но
ни один потенциальный жених ей не
подходил, и горе тому, кто смел привлечь ее внимание, а потом набраться дерзости
и предложить руку и сердце.
На исходе второго года Джордж Уорт понял, что единственный способ избавиться
от младшей сестрицы - совершить
поездку в Лондон.
В свои двадцать пять Люсинда считалась ослепительной красавицей. Девственные
дебютантки этого лондонского сезона
бледнели в ее присутствии. И поскольку особенно богатых наследниц в этом году не
предвиделось, Люсинда, с ее деньгами,
стала неоспоримой королевой общества, даже несмотря на возраст. Те из охотников
за приданым, кто был помоложе,
забавляли ее, и она была с ними добра и снисходительна, повес и фатов отпугивала
двумя-тремя меткими остротами и
презрительным взмахом каштановых локонов. Люсинда не собиралась тратить время на
глупцов или мужчин, считавших, что
все женщина должны млеть в их присутствии.
Наконец толпа поклонников, окружавших прелестную леди Харрингтон, поредела,
осталось только трое, правда, самых
завидных в свете женихов. Первым, разумеется, был Ричард Роудс, герцог Рексфорд,
высокий блондин с серебристо-серыми
глазами. Он так гордился цветом своих волос, что почти все парики, за
исключением придворных, были оттенка его
белокурых локонов. Он славился своими лошадьми, а Рексфорд-Корт в Кенте считался
одним из лучших и гостеприимных
домов в стране.
Гамлет Хакетт, маркиз Харгрейв, был его лучшим другом. Дородный молодой
человек среднего роста, преждевременно
облысевший, с бахромой светло-каштановых волос вокруг розовой лысины и с
обманчиво мягким взором голубых глаз. Он
даже в париках лучшего качества походил на упитанного монаха, хотя в
определенных кругах было хорошо известно, что
Гамлет Хакетт обладает повадками и темпераментом похотливого уличного кота. Ни
одна горничная в Харгрейв-Мэнор, его
доме, не могла похвастаться, что избежала его цепких лап. Он взирал на Люсинду
как на особенно лакомое пирожное и
мечтал овладеть ею. Однако ни словом не обмолвился Ричарду Роудсу, которого не
без основания подозревал в тех же
намерениях.
Третьим претендентом на руку Люсинды был лорд Бенджамин Бертрам, из БэнкрофтХолла,
что недалеко от Оксфорда.
Этот джентльмен был невероятно богат и лишь поэтому оказался заманчивой добычей
для амбициозных мамаш, пытавшихся
заловить его в свои сети последние пять сезонов. Зато внешностью он похвастаться
не мог, разве только очень высоким
ростом. Глаза и волосы неопределенного цвета отнюдь его не красили, лицо же было
худым и суровым. Люсинда
Харрингтон оказалась первой, кого он посчитал достойной носить его имя и
наследника, ибо его родословная восходила к
самому Альфреду Великому.
Джордж Фредерик Уорт был на седьмом небе. Ухитрилась же его проказница-сестра
очаровать самых достойных
кавалеров! Кого бы она ни предпочла, ее триумф очевиден и добавит блеска к
семейному имени. Следуя совету жены, он не
выделял никого из троицы и, говоря по правде, абсолютно не волновался. Не все ли
равно, на кого падет выбор сестры, если
все одинаково хороши!
Сезон подходил к концу. Настало время возвращаться в епископскую резиденцию,
и Джордж день ото дня все больше
нервничал.
- Неужели она ничего тебе не говорила, Кэролайн? - то и дело допытывался он,
зная, что женщины зачастую
исповедовались подругам, прежде чем обратиться к главе семьи. Кэролайн Уорт
неловко поежилась, пытаясь уклониться от
взгляда супруга.
- Люсинда говорит, что нашла идеальный дом на Трейли-сквер, рядом с парком, -
выговорила она наконец.
- Что?!
Епископ честно старался не повышать голос, но в висках у него неприятно
закололо. С трудом проглотив слюну, он
несколько раз глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и все же не выдержал и
возопил:
- Неужели ни один не сделал предложения?! Одному Господу известно, сколько
времени они здесь проторчали!
- Она отказала всем троим, - чуть слышно пролепетала Кэролайн. - И желает
купить себе дом. По-моему, она не
выйдет замуж, пока не настоит на своем. И если не хочешь, чтобы она вечно висела
у нас на шее, умоляю тебя согласиться.
- Слезы хлынули из ее глаз соленым водопадом. - Верни мне мою семью и покой,
Джордж! У меня будет еще ребенок, и я
больше не могу жить как на вулкане! Наш особняк не так уж велик. Кларисса
слишком взрослая, чтобы спать в детской, и
мне нужна для нее та комната, которую сейчас занимает твоя сестра!
- Отказала всем троим, - тупо повторил епископ, багровея от ярости. - А ты и
словом не обмолвилась!
- Это случилось только на прошлой неделе! - нервно выкрикнула рыдающая жена.
- Ты не можешь насильно
потащить ее к алтарю, Джордж. У нас не средневековье!
- Ее нужно заставить, - твердо заявил епископ. - Она должна передумать.
- Но Люсинда публично их оскорбила, - запротестовала Каро. - Весь свет
смеется над ними. Сомневаюсь, что теперь
они захотят жениться.
- И что она такого сказала?! - взорвался епископ.
- Объявила, что герцог удивительно похож лицом на одну из своих лошадей,
причем не слишком чистокровную. А
Харгрейв напоминает ей слона в зоопарке, лорд же Бертрам - вылитый аист, только
в цветастых перьях.
Джорджа, казалось, вот-вот хватит удар. Физиономия из багровой стала густофиолетовой,
жилы на лбу вздулись.
- Будь проклята эта задавака! Лишь бы нос задирать! Клянусь Богом, кто-то
должен научить ее приличным манерам! Ее
давно пора вышколить! Роберт Харрингтон сам не понимал, что делает, когда
оставил ей свое состояние, и к тому же
безбожно избаловал чертовку! Но так или иначе, мне придется что-то предпринять.
- Позволь ей купить дом, - всхлипнула жена.
- Ни за что, Каро! Черт возьми, я усмирю свою сестрицу, даже если это будет
стоить мне жизни! Она выйдет замуж, и
выйдет за приличного человека! Не позволю позорить семью и сестер безобразным
своеволием! - разъяренно прошипел
епископ, но, заметив потрясенное лицо жены, поспешил ее обнять. - Еще одно дитя,
вот как? Прекрасно, дорогая,
прекрасно. Но теперь мне нужно спешить. Поеду в клуб, узнаю, что именно она
натворила. Не жди меня к ужину, я,
вероятно, задержусь. А ты береги себя, дорогая. Через несколько недель мы
вернемся домой. Когда должен родиться малыш?
- В октябре. Надеюсь, будет мальчик, - отозвалась Кэролайн. - У нас уже есть
один для армии, второй для церкви.
Теперь нам нужен адмирал.
- Я не возражал бы против девочки, - заметил епископ.
- А если она будет похожа на Люсинду? - встревожилась жена.
- Наша дочь никогда не будет похода на Люсинду, - твердо постановил Джордж. -
Мы просто этого не позволим,
дорогая.
И, нежно поцеловав жену, отбыл в клуб.
Этим вечером в "Уайтсе" присутствовали все трое неудачливых поклонников, о
чем-то тихо беседовавших. Епископ
поспешил подойти к ним.
- Я должен извиниться за Люсинду, - начал он. - Кэролайн была так шокирована
поведением моей сестры, что только
сегодня обо всем рассказала. Мы ожидаем еще одного ребенка, и ей нельзя
расстраиваться.
Но к величайшему его удивлению, герцог Рексфорд восторженно воскликнул:
- Никогда еще не встречал столь надменную особу! Клянусь Богом, леди Люсинда
- необыкновенная женщина! В ней
есть сила духа! Любой мужчина жаждал бы иметь от нее наследников.
- Совершенно верно, - согласился с лучшим другом маркиз Харгрейв. - Кому
нужны эти жеманные мямлидевственницы?!
Либо ваша сестра, либо я остаюсь холостяком.
- Но ее следует научить подобающему почтению к мужчине, - спокойно вставил
лорд Бертрам, многозначительно
поглядывая на епископа. - Она, бесспорно, красива, и происхождение ее
благородно, но, к сожалению, чересчур
независима. Ее нужно наставить в искусстве подчинения мужу. Разве святой Павел
не считает такое поведение подобающим
и христианским, ваше преподобие?
- Да, - протянул Джордж Уорт, гадая, правильно ли понял намек лорда Бертрама.
- Леди Люсинду необходимо укротить, - мягко пояснил лорд Бертрам.
- Боже... Берти... не хотите же вы... - ахнул герцог.
- Именно, - кивнул лорд Бертрам. - Никто более леди Люсинды не нуждается в
чем-то подобном.
- Но перед нашим судом никогда не представала леди, - вмешался маркиз. -
Только служанки, дочери торговцев и
фермеров. Иногда продавщицы или игривые гувернанточки. Мы никогда не укрощали
настоящую леди.
- Но это еще не значит, что мы на такое не способны, - возразил герцог. -
Люсинда оскорбила всех нас, когда мы
самым честным образом просили ее выйти замуж. Разве не вы, Джордж, жаловались,
что она успела оскорбить половину
джентльменов, живущих по соседству с вами? Разве не поэтому вы привезли ее в
Лондон? Чтобы ей было из кого выбирать.
И что же? Получив предложения от самых видных и богатых поклонников, она
публично поиздевалась над ними и в
довершение всего сделала нас троих посмешищем всего лондонского общества. Где бы
мы ни появлялись, на нас показывают
пальцами. Бедняги Гамлет и Берти тоже пострадали от ее жалящего язычка. Мне
хотелось бы, чтобы этот язычок нашел себе
занятие более приятное, как, например, облизывать мой "петушок". Надеюсь,
джентльмены со мной согласны?
- При условии, если "петушок" окажется моим, - подмигнув, согласился маркиз.
- В таком случае, милорды, предлагаю привести леди Люсинду на суд "Учеников
дьявола", и как можно скорее, -
объявил лорд Бертрам.
- Мне, пожалуй, не стоит присутствовать именно на этом собрании, - покачал
головой Джордж Уорт. - Ни моя жена,
ни Люсинда не подозревают о существовании таких тайных обществ, как наше,
джентльмены. Если мою сестру отдадут на
послушание Повелителю, меня там быть не должно.
- Разумеется, - согласились присутствующие.
- Однако, Джордж, вы должны помочь нам составить план, как захватить леди и
передать на наше нежное попечение, -
предложил лорд Бертрам.
- Смирившаяся и укрощенная, она не увидит иного выхода, кроме как выбрать
мужа из нас троих, - злорадно заключил
маркиз.
- Сколько времени вам понадобится? - осведомился епископ.
- Думаю, не меньше месяца, - решил герцог. Его приятели согласно кивнули.
Епископ долго думал, прежде чем
кивнуть.
- Кроме Кэролайн, некому беспокоиться о Люсинде. Две мои сестры сейчас в
Шотландии, еще одна - в Уэльсе, а
Джулия живет в Ирландии. Никто не станет задавать нескромных вопросов,
джентльмены. Думаю, лучше всего сказать
Кэролайн, что Люсинда отправилась погостить к Джулии.
- Но она должна упомянуть об этой поездке, - добавил Бертрам, - иначе у вашей
жены возникнут подозрения.
- Я знаю, как заставить Люсинду согласиться на визит к сестре, - ухмыльнулся
Джордж. - Вот уже больше двух лет,
как мы спорим из-за ее намерения приобрести дом в Лондоне. Она даже нашла
подходящий особнячок на Трейли-сквер. Я
позволю ей купить его и пригласить рабочих и обойщиков, чтобы обставить комнаты.
А потом предложу отправиться к
Джулии на время ремонта и вернуться к осени. Это даст нам не один, а три летних
месяца, на случай, если моя сестрица
окажется более непослушной ученицей, чем мы предполагали, и Повелителю
понадобится время, чтобы сломить ее дух. Дом,
разумеется, будет продан сразу же после свадьбы, так что расходы на обстановку
окупятся. Кроме того, Люсинда может себе
это позволить. Она невероятно богата. Ну как, согласны, джентльмены?
- А как насчет горничной? - спохватился герцог. - Ни одна леди не согласится
путешествовать без горничной.
- Полли? - фыркнул Джордж. - Наглая потаскушка, милорды. Она, разумеется,
отправится с моей дражайшей
сестрицей, а когда Люсинде придет время выбирать, Полли станет для вас
дополнительным развлечением. И, уверяю,
очаровательным! Она сочный кусочек, который так приятно покрыть разок-другой.
Мне будет ее не хватать, но тот из вас,
кто выиграет Люсинду, получит и бесплатное приложение. Я два года забавлялся с
ней и ее сестрой Молли, горничной
Кэролайн. Горячие шлюшки, ничего не скажешь!
- В таком случае мы уведомим Повелителя, милорды. Встретимся снова в это
время на будущей неделе, чтобы сверить
планы, - заключил герцог, после чего джентльмены раскланялись и засели за
карточный стол.
Наутро епископ с супругой позвали Люсинду в утреннюю гостиную.
- Кэролайн убедила меня, что ты не станешь искать мужа, пока не получишь
собственный дом, - начал Джордж. - Я
не хочу стать причиной твоих несчастий, Люсинда, и поэтому уведомил банкиров,
что они могут выдать тебе деньги.
Покупай свой особняк на Трейли-сквер, дорогая. Я по-прежнему не уверен, что это
мудрое решение, но, очевидно, ты не
успокоишься, пока не настоишь на своем.
Он даже слегка улыбнулся, не испытывая ни малейших угрызений совести от
собственной лжи.
- О, Джордж! - вскрикнула Люсинда, восторженно захлопав в ладоши. - Я
немедленно пошлю к милому старичку
Уайту и попрошу подготовить купчую. У нас есть время до отъезда из Лондона?
Джордж Уорт улыбнулся еще шире.
- Разумеется, - почти пропел он. - Кстати, Люси, я заодно распоряжусь
обставить дом, там наверняка требуется
ремонт. Мы с места не тронемся, пока все не будет улажено, дорогая.
Люсинда бросилась ему на шею и звонко расцеловала в обе щеки.
- Ты самый лучший брат на свете, хоть и тугодум.
- Тугодум?! - оскорбился Джордж. - О чем ты, Люсинда?
- Сделай ты это два года назад, все бы давно уладилось, - пояснила она. -
Хорошо, что ты хотя бы сейчас
прислушался к доводам рассудка и опомнился! Я очень счастлива!
Она снова расцеловала его и обратилась к невестке:
- Дорогая Каро, спасибо, что заступилась за меня!
- Я согласна с Джорджем, Люсинда, но понимаю также, что ты не выберешь мужа,
пока не настоишь на своем. Вспомни,
тебе уже двадцать пять! Молодость проходит, еще два-три года, и ты никому не
будешь нужна, - резко бросила Кэролайн.
- После того как ты отказала лучшим женихам, вряд ли в следующем сезоне тебе
будет легко найти им замену!
Люсинда закусила губу, чтобы не рассмеяться. Бедняжка Каро, для которой вся
жизнь заключается в доме, детях и муже.
Она не поймет ту, у которой нет подобных амбиций. Вышла за Джорджа, милого, но
донельзя скучного зануду, родила
пятерых и ждет шестого. И при этом счастлива и довольна, как свинья в теплой
грязи.
Люсинда вдруг почувствовала, что не сможет вынести жизни в одном доме с
братом и его "женой.
- По зрелом размышлении я решила остаться в Лондоне, пока дом не будет заново
меблирован, - объявила она.
- Лондон летом становится похож на сточную канаву, - покачал головой брат. -
Покупай дом, отдавай распоряжения,
дорогая, а потом... почему бы тебе не навестить Джулию? Вы всегда прекрасно
ладили. Вспомни, ты не виделась с ней со дня
своей свадьбы. Или отправляйся в Шотландию к Летиции и Шарлотте. А может, хочешь
побывать у Джорджины в Уэльсе?
Люсинда задумалась. Вероятно, брат прав. Летом в Лондоне можно задохнуться от
жары и миазмов.
- Поеду к Джулии и ее Брайену, - кивнула она. С Джулией всегда было весело,
остальные сестры быстро ее утомляли.
- Я сам напишу Джулии, - предложил епископ, - а когда закончишь свои дела,
найду экипаж и кучера. Мне говорили,
что в Дублине жизнь бьет ключом, даже в летние месяцы.
- Ты так добр ко мне, Джордж, - растрогалась Люсинда. - Прости, что так долго
была с тобой на ножах. Но теперь мы
помирились, и все будет хорошо.
- О, я совершенно уверен в этом, дорогая, - кивнул Джордж.
Ничего, скоро все переменится. Повелитель сумеет вышколить его непокорную
сестрицу и превратит в послушную
смирную женщину и жену, умеющую угодить мужу. Недаром поклонники согласны и
готовы ждать. К Рождеству она, как и
остальные сестры, будет замужем, и он наконец вздохнет спокойно. Когда-нибудь
Люсинда поблагодарит его за заботу.
Довольный собственными мыслями, епископ улыбнулся женщинам.
- Тебе стоит немедленно послать за мистером Уайтом, Люсинда, иначе кто-нибудь
выхватит дом у тебя из-под носа.
Однако к концу дня особняк на Трейли-сквер перешел в собственность леди
Люсинды Харрингтон. На следующее утро,
зажав ключ в обтянутой перчаткой ручке, она вместе с братом и невесткой вошла в
новое жилище. Дом, хоть и небольшой,
был поистине очаровательным. На такие всегда есть спрос, так что в случае чего
его можно быстро продать. На первом этаже
размещалась утренняя гостиная, салон для приемов, библиотека и столовая. За
лестницей располагалась просторная кузница,
выходившая в большой яблоневый сад. На верхних этажах находились несколько
спален и гардеробные. Выше были
помещения для слуг, светлые и солнечные. Поскольку дом стоял на углу площади, то
и окон имел больше, чем соседние
здания. Предыдущие владельцы вывезли всю мебель. Помещения нуждались в покраске
и декоре.
- Я собираюсь отделать утреннюю гостиную и салон в желтых и кремовых тонах, -
сообщила невестке Люсинда. -
Братец, я хотела бы получить "Пять граций". Почетное место в твоей гостиной
должен занять портрет Каро и детей, а не
изображение твоих противных сестер, от которых ничего не дождешься, кроме
беспокойства.
- Картина твоя, - великодушно заверил брат, зная, как будет довольна жена.
"Пять граций" станут достойным
добавлением к приданому Люсинды в доме мужа, где бы этот дом ни был.
Люсинда наняла временного управляющего, которому и поручила действовать от ее
имени на время отъезда. Несколько
недель она провела с обойщиком и декоратором, вникая в каждую мелочь, выбирая
драпировки и обои, занавеси и шторы,
сама ездила к мистеру Чиппендейлу договариваться о мебели и покупала
великолепные восточные ковры. Часами рылась в
каталогах, рассматривая образцы вустерского фарфора из мастерских доктора Уолла,
и приобретала тысячи необходимых в
хозяйстве мелочей. Наняла садовника, чтобы ухаживать за заброшенным, обнесенным
стеной самом позади дома.
- Остальные слуги подождут до моего возвращения, - сообщила она брату.
- Превосходно! Превосходно! - восхищался тот. - Не можешь сказать, хотя бы
приблизительно, когда думаешь
отправляться к Джулии, дорогая?
- Вероятно, недели через две смогу освободиться. Ты так много сделал для
меня, Джорджи. Уверена, что вы с Каро
будете больше чем рады избавиться от непрошеных гостей. Будь я на твоем месте,
не испытывала бы ничего, кроме
облегчения, хотя искренне люблю своих родных.
- Я распоряжусь, дорогая, - еще раз пообещал брат, - и уверен, что это лето
ты не скоро забудешь.
Наконец настало утро отъезда. Сундуки Люсинды были уложены в большой дорожный
экипаж, стоявший перед
лондонским домом, снятым епископом на сезон. Джордж объяснил сестре, что ей
предстоит пересечь страну и добраться до
Кардиффа, где она сядет на корабль, плывущий в Ирландию. Он заверил также, что
она не увидится с Шарлоттой. Та даже не
узнает, что Люсинда была неподалеку. И поскольку поездка займет несколько дней,
номера в приличных гостиницах уже
заказаны и оплачены.
- Это мой маленький подарок тебе, - сказал брат, целуя сестру. - Когда
вернешься в Лондон, дорогая, я приеду
погостить.
Потом епископ Уэллингтонский помог сестре сесть в карету и помахал на
прощание, довольный, что все прошло так
гладко.
Погода стояла прекрасная, дороги были сухими, за все время не упало ни капли
дождя, и первый день карета катила без
остановок. Кухарка снабдила их объемистой корзиной, содержимое которой хозяйка
разделила со своей горничной Полли. К
концу дня они прибыли в "Серебряный лебедь", уютную гостиницу у самого
Мейденхеда. Люсинду почтительно проводили в
дом. Для нее был заказан двухкомнатный номер. Леди подали легкий ужин,
состоявший из жареной индюшачьей грудки с
молодым горошком, свежим хлебом, местным сыром и блюдом июньской земляники. Вино
оказалось поистине
великолепным, но от усталости веки Люсинды начали слипаться, и Полли быстро
уложила ее в постель.
- Господи, - сонно пробормотала Люсинда, когда горничная помогала ей
раздеваться, - путешествие как-то странно
на меня подействовало.
Полли аккуратно уложила в сундук одежду госпожи и приготовила дорожный костюм
на завтра, после чего допила
остатки вина и быстро захрапела на походной кровати. Примерно час спустя дверь в
спальню тихо отворилась, и несколько
джентльменов в плащах, с закрытыми шарфами лицами быстро убрали вещи, а женщин
перенесли в ожидавшую карету.
Утром хозяин гостиницы, которому заплатили вперед, непременно подумает, что
постоялица уехала засветло. Элегантная
карета медленно и тихо покатилась со двора и исчезла в темноте.
Люсинду разбудила головная боль. В висках стучало, во рту пересохло. И почему
постель вдруг стала такой жесткой?!
Она попыталась повернуться, но не смогла. Именно это обстоятельство, несмотря на
недомогание, привело ее в себя. Она с
трудом открыла глаза и поняла, что находится не в гостинице, а в крошечной,
смахивавшей на келью каморке. Единственное
окно было закрыто ставнями, но сквозь щели пробивался тусклый свет. И лежала она
не на постели, а на соломенном
тюфяке.
О ужас! Почему от запястья тянется цепь, прикованная к стене?!
Люсинда с отчаянием искала взглядом Полли, но горничной не было. Значит, их
похитили? Их или только ее?
- Эй! - тихо позвала она и, набравшись храбрости, крикнула снова, уже громче:
- Эй!
За дверью тут же послышались шаги, в комнату вошел человек. Он открыл ставни,
и в окно ворвались свежий ветерок и
солнечные лучи. Незнакомец повернулся, и Люсинда не смогла сдержать потрясенного
крика. Он был обнажен до пояса и
облачен в невероятно тесные штаны, обрисовавшие каждый изгиб тела, облегавшие
длинные стройные ноги и округлые
ягодицы. Люсинда еще никогда не видела такой странной одежды и нашла ее
восхитительно неприличной. Когда он
повернулся, оказалось, что лицо скрыто маской. Но тут Люсинда, разглядев коечто,
громко ахнула. Из узкого разреза
спереди, свисало мужское достоинство, весьма впечатляющих форм и размеров.
- Доброе утро, леди Люсинда, - приветствовал он.
- Кто вы? - высокомерно осведомилась она, отводя взор от соблазнительного
зрелища.
Незнакомец улыбнулся, и Люсинда заметила блеск белоснежных зубов.
- Я известен как Повелитель, миледи.
- Где я? Немедленно верните меня в гостиницу! Вам, возможно, не известно, кто
я? Мой брат - епископ
Уэллингтонский, - гневно выпалила Люсинда и, подняв руку, красноречиво брякнула
цепью. - Я требую снять это! Моя
кожа вся стерта.
- Быть не может! Наручник подбит шерстью ягненка, - покачал головой
Повелитель. - Мучить вас не входит в мои
намерения.
- Почему же я здесь? И что это за место, черт побери? - взорвалась Люсинда.
Повелитель опустился на колени рядом с
ней.
- Вы, дорогая моя, ухитрились оскорбить весьма достойных джентльменов своим
острым язычком и не подобающим
даме поведением. Боюсь, вы чересчур своевольны, миледи. Сегодня вас приведут на
собрание "Учеников дьявола", где будут
судить за недостойное поведение. Насколько мне известно, потом вас передадут на
мое попечение. Когда же я преподам вам
несколько необходимых уроков и сумею внушить основы послушания, вас снова
приведут на суд, где вы покажете
собравшимся джентльменам, чему научились за это время. Трое обиженных
поклонников смогут сделать с вами то, о чем
давно мечтали. После вы выберете из них того, кто вам больше понравится. Только
тогда вас вернут в общество, где будет
немедленно объявлено о помолвке и последующей свадьбе.
- Я уже сказала этому трио болванов, что не желаю их видеть, - прошипела
Люсинда. - Мой покойный муж перед
смертью наказал выходить замуж только по любви и ни по какой иной причине. Я не
люблю ни Рексфорда, ни Харгрейва, ни
Бертрама. И что бы вы ни вытворяли, сэр, не заставите меня изменить решение. А
теперь уберите эту цепь, и я обещаю не
обращаться к властям и спокойно продолжать путь в Ирландию. Если я не прибуду в
назначенный день, моя сестра, леди
Рафферти, поднимет тревогу. Вас найдут, и я лично прибуду полюбоваться на вашу
казнь!
Повелитель разразился смехом, но тут же, грозно сдвинув брови, впился в уста
Люсинды свирепым поцелуем, насильно
раздвигая губы, глубоко проникая в рот языком, лаская теплую пещерку и ее язык.
Он придавил ее к тюфяку всем телом.
- Укрощать вас будет куда забавнее, чем ту гувернанточку, которую привели ко
мне в прошлый раз, - лукаво шепнул
он. - Я испытаю истинное наслаждение, приводя вас к повиновению, леди Люсинда.
Обещаю, что и вам доведется пережить
немало сладостных мгновений.
Люсинда почувствовала, как напряженная мужская плоть прижимается к ней,
обдавая жаром сквозь тонкий шелк ее
ночной сорочки. На какое-то мгновение она испугалась, но тут же взяла себя в
руки.
- Вы, сэр, можете идти ко всем чертям! - процедила она.
Он снова засмеялся, встал и бросил, прежде чем шагнуть к двери:
- До вечера, дорогая.
- Подождите! - окликнула Люсинда. - Где моя горничная Полли?
- В моей постели, - последовала поразительная реплика. - Чертовски искусная
шлюшка эта ваша Полли. Я пошлю ее
к вам, после того как позабочусь об этом.
Он показал на свой разбухший пенис, повернулся и вышел.
- Что здесь происходит?! - спросила себя Люсинда. "Ученики дьявола"? Как был
бы потрясен брат, узнав, что Люсинда
уже слышала о них. Всего лишь обрывки сплетен, разумеется, шепотом передаваемые
из уст в уста дамами на различных
балах и собраниях. При этом они обычно картинно вздрагивали и закатывали глаза.
Это было тайное общество, нечто вроде
соперников пресловутого "Клуба адского пламени", члены которого не гнушались
самого мерзкого разврата и на свои оргии
затаскивали несчастных женщин, частенько против их воли. И в самом деле, в
прошлом сезоне ходили толки о гувернантке
лорда Мелдрю.
Судя по тому, что сказал незнакомец, именно отвергнутые поклонники замыслили
ее похищение. Вероятно, они еще
глупее, чем она предполагала. Когда Джордж узнает о ее исчезновении, поднимется
страшный шум. Им дорого придется
заплатить за подобное оскорбление! Слава Богу, она не какая-то крошка
девственница, чью лилейно-белую репутацию
можно уничтожить подобными выходками! Пусть они смеют хвастать совращением
гувернантки, но кто попробует открыть
рот и признаться в изнасиловании благородной дамы! Что ж, если она не сможет
сбежать, то уж наверняка позаботится,
чтобы "Ученики дьявола" получили по заслугам.
Дверь в каморку открылась. Вползла Полли с подносом, нагруженным едой.
- О-о, миледи... - начала было она, но Люсинда тут же оборвала ее:
- Нечего разыгрывать невинную жертву! Тот негодяй, в лапах которого мы
оказались, утверждает, что успел переспать с
тобой. Это правда, маленькая шлюшка? - рявкнула она, испепеляя горничную
разъяренным взглядом.
- Я не смогла остановить его, - захныкала Полли.
- А ты была невинной, - саркастически вставила Люсинда. - Говори правду,
бесстыжая дрянь, ибо я спрошу его, а он
не прочь похвастаться своими победами!
- Не была, - призналась Полли, шмыгнув носом и ставя поднос.
- И что же? Ты когда-нибудь лезла в постель... к моему мужу?!
- Никогда, миледи! Лорд Роберт был истинным джентльменом! - негодующе
вскричала Полли.
- Значит, мой братец? - продолжала допытываться Люсинда.
Полли покраснела и повесила голову.
- Недаром мне по ночам слышались шаги Джорджа, - рассмеялась Люсинда - Ты
ведь знаешь, сплю я чутко, а
лестница, ведущая на чердак, скрипит. Интересно, он хороший любовник?
Полли уклончиво пожала плечами.
- Иными словами, так же скучен, как его проповеди, - констатировала Люсинда.
- Наспех чмокнул, навалился, сунул,
два-три выпада, и Джордж готов, верно?
- Миледи, - взмолилась багровая от стыда Полли.
- Ах, с Робертом Харрингтоном все было не так, - вздохнула Люсинда. - Этот
человек знал, как любить женщину.
Привстав, она взглянула на поднос. Что ж, тюремщики по крайней мере не
собираются морить ее голодом. Яйцо-пашот в
нежном сливочном соусе с укропом, ломтик розовой ветчины, теплый хлеб с маслом,
полная розетка меда и чайник, от
которого поднимался ароматный запах прекрасного индийского чая. Люсинда съела
все, попросив Полли разрезать ветчину,
поскольку сама не могла действовать обеими руками.
Полли ушла и вернулась днем с очередным подносом. На этот раз она принесла
цыплячью грудку, блюдо ранней
земляники и кубок вина, того самого, что она пила в ночь похищения. Люсинда
понимала, что, должно быть, похититель
подсыпал что-нибудь и в этот бокал, но все равно выпила. И заснула. Лучше спать,
чем мучиться невеселыми мыслями.
Проснувшись, она увидела, что за окном сгущаются сумерки. И, словно получив
какой-то тайный знак, в комнате
появился Повелитель и первым делом отпер кольцо кандалов, охватывающее ее
запястье.
- Пойдемте, леди Люсинда. Пора встретиться со своими обвинителями лицом к
лицу и выслушать приговор "Учеников
дьявола".
- Прекрасно, - хмыкнула Люсинда, принимая протянутую руку. - Как же вы,
мужчины, смехотворны со своими
забавами вроде тайных обществ и старомодных принципов!
- Вы не только храбры, но и дерзки, миледи, - покачал он головой и, вынув
шпильки из каштановых волос, рассыпал
по ее плечам шелковистые локоны. - Посмотрим, как вы заговорите после того, как
сегодняшние празднества окончатся.
Он взял леди Люсинду за руку и потащил за собой.
Выйдя во двор, Люсинда огляделась и поняла, что находится где-то в сельском
захолустье. Оказалось, что ее держали в
небольшой пристройке. Они прошли через большой, очень запущенный сад, в котором
разливался опьяняющий запах роз.
Впереди виднелся скромный, увитый плющом кирпичный дом, на вид очень старый,
вероятно, выстроенный еще во времена
царствования королевы Елизаветы. Но ее спутник, дойдя до дома, свернул в
сторону, повел ее по узкой извилистой тропе
через еще один сад, на этот раз фруктовый. В самом конце виднелись руины круглой
каменной постройки без крыши. Внутри
здание напоминало миниатюрный римский театр, похожий на ту арену, которую они с
Робертом видели в Риме во время
свадебного путешествия.
Здесь ярко горели факелы, пламя которых не шевелил даже легкий ветерок. На
темнеющем небе появились первые
наезды. Каменные скамьи были заполнены джентльменами в черных плащах с
капюшонами. При виде пленницы, ведомой
Повелителем в центр арены, собравшиеся возбужденно заговорили.
"Какое эффектное зрелище", - подумала Люсинда, искренне забавляясь
произведенным впечатлением. Те бедняжки,
которых приводили сюда до нее, как ягнят на заклание, должно быть, пугались
насмерть.
- Я привел на ваш суд леди Люсинду Харрингтон, милорды. Прошу вас рассмотреть
ее тяжкие преступления, -
провозгласил Повелитель, хрипло, но с безупречным выговором. - Что скажете,
джентльмены?!
Со скамьи поднялась высокая темная фигура.
- Эта женщина весь сезон бессовестно флиртовала, завлекая и бросая мужчин,
которые ухаживали за ней, - начал
мужчина. К сожалению, она не узнавала его голоса. - Но это еще не все, -
продолжал джентльмен. - Она нагло
издевалась над ни в чем не повинными беднягами, достойными поклонниками, обозвав
одного лошадиной мордой, другого
слоном, а третьего аистом в павлиньих перьях.
Едва уловимый смешок пронесся над скамьями.
- Что они, спрашивается, сделали, чтобы заслужить такие оскорбления от этой
чванливой особы? Каждый оказал ей
высшую честь, попросив стать его женой. Джентльмен может принять вежливый отказ,
милорды, каким бы горьким ни было
разочарование, но публичное унижение, позор и осмеяние?! Непростительно!
Милорды! Эта женщина, вдова прекрасного человека, которого все мы знали,
неуправляема. Даже ее добрый брат,
истинный христианин, которого все мы искренне уважаем, не смог ничего с ней
поделать. Леди Люсинда Харрингтон забыла
свое место. Забыла, что женщина по сравнению с мужчиной существо низшее. Суду
"Учеников дьявола" предлагается отдать
леди Люсинду в руки Повелителя, на период три месяца, с тем чтобы он наставил ее
в истинных обязанностях женщины. Мы
снова соберемся здесь в ночь сентябрьского полнолуния. При этом леди Люсинда
покорно и со всем почтением извинится
перед своими поклонниками за прошлые грехи, отдаст им свое тело и выберет из них
будущего мужа. Надеюсь, все согласны
с наказанием, милорды?
- Да, - дружно закричали присутствующие.
- Все вы омерзительно глупы! - завопила Люсинда. - По-вашему, я должна
трястись от страха, слушая весь этот вздор
и чушь? Я не какая-нибудь продавщица или сельская девчонка, которую вы
вожделеете и которую можно запугать!
- Она сама приговорила себя своими наглыми обвинениями! - воскликнул оратор.
- И если кто-то из вас не решался
ранее подвергнуть ее испытанию, теперь, надеюсь, вы убедились, джентльмены!
- Табурет! - рявкнул Повелитель, и просимое немедленно появилось. Поставив на
него ногу в сапоге, мужчина
перекинул Люсинду через колено, задрал прозрачную сорочку и громко спросил: -
Сколько, джентльмены?
- Десять!
- Нет, двадцать! - возразил кто-то.
- Двадцать, двадцать! Пусть эта соблазнительная попка задымится! - раздался
дружный хор.
Изумленная столь решительными действиями Люсинда взвизгнула, когда на ее
упругие ягодицы опустилась жесткая
ладонь. Больно не было, просто немного жгло.
- Да как вы смеете! - воскликнула она, попытавшись увернуться от неумолимой
руки, продолжавшей осыпать ударами
ее несчастный зад. Зрители громко отсчитывали каждый. Люсинда, взвыв от
негодования, продолжала сопротивляться.
- Семнадцать!
- Восемнадцать!
- Девятнадцать!
- Двадцать! - выкрикнул джентльмен, и все было кончено.
- Она мокрая? - осведомился голос сверху. - Ее маленький персик алеет, как
роза в цвету.
- Посмотрим, - объявил Повелитель и, поставив Люсинду перед собой, сел на
табурет. Грубая рука сорвала с нее
сорочку. Что могла поделать несчастная Люсинда, когда жесткие пальцы проникли в
ее лоно?
Притянув женщину к себе, он одним взмахом насадил ее на свою плоть,
вонзившуюся в самую глубь тесного грота.
Застигнутая врасплох Люсинда громко ахнула. Со скамей доносились ободрительные
крики: "Ученики дьявола" громко
поощряли Повелителя.
- Хорошенько отдерите ее, сэр!
- Заставьте дерзкую суку молить о пощаде!
- Ты дьявол! - простонала Люсинда ему на ухо. Их тела извивались и
сталкивались.
- Постараюсь ради нас обоих и нашей сладострастной публики заставить вас
кончить, леди Люсинда.
- Перед этими животными?! Никогда! - поклялась она, но его неукротимое
разящее орудие, несмотря на все ее усилия,
уже одерживало победу.
- О-о! - всхлипнула Люсинда.
- Я покорю тебя, восхитительная дикая кошечка, - пообещал он, обводя языком
завиток ее ушка. - И превращу в
покорного домашнего котенка, Люсинда.
- Никогда! - повторила она, впиваясь зубами в мочку его уха, но тут же дала
себе волю, почти обезумев от
наслаждения.
Он залил ее лоно своими соками, хотя не желал этого... пока. И что-то
промычал сквозь зубы. Похоже, этим летом его
ждет нелегкое испытание, и при мысли об этом он все больше возбуждался. Эта
работа давно уже приелась ему.
Но, вспомнив, где находится, он снял ее с коленей и поставил на ноги.
Люсинда, еще не придя в себя, покачнулась. Он
что-то застегнул у нее на шее. Открыв глаза, она увидела филигранную золотую
цепочку, пристегнутую к nor водку, и
вопросительно взглянула на своего мучителя.
- Последний акт дешевого спектакля, - пробормотал он так тихо, что слышала
одна Люсинда. - Лучше повинуйтесь
мне, Люсинда, иначе я отстегаю вас тростью перед этими джентльменами, которые
так жаждут вашей покорности. Если
шлепки вы можете вынести, то вряд ли стерпите настоящие побои. Крики боли не
вызовут у них ничего, кроме радости.
Неужели вы этого хотите? Теперь мы с вами обойдем арену, и вы будете высоко
поднимать ноги и рысить, как вышколенный
пони. Пару раз я подстегну вас хлыстом, и каждый визг поможет ублажить "Учеников
дьявола". Вы поняли меня, Люсинда?
Она кивнула.
- И покоритесь мне? Не хотелось бы мучить вас, но придется, если вы не
послушаетесь.
- Это так унизительно, - прошептала она.
- Вы правы, - согласился Повелитель. - Но не более, чем стонать от
удовольствия на глазах у целого собрания, когда
мужчина вгоняет в вас свою плоть. Вы готовы?
Люсинда вздохнула, но все же наклонила голову.
- А теперь, милорды, мы прощаемся с вами до сентябрьского полнолуния! -
объявил Повелитель. - Хоп!
Он слегка дернул за тонкий поводок и шлепнул Люсинду хлыстом. Негромко
вскрикнув, Люсинда быстро засеменила
рядом с мужчиной. Стройные, изящные ножки ступали твердо, голова была высоко
поднята. К своему смущению, она
обнаружила, что ее полные груди колышутся при каждом движении. Она старалась не
смотреть по сторонам, и когда они под
одобрительные вопли ретировались, Люсинда замедлила шаг и спросила:
- Что они будут делать теперь?
- Проведут великолепный летний вечер, попивая мое вино и трахая местных
девиц, которых я специально привел из
деревни. Ваша Полли присоединится к веселью. Решила посмотреть, какой из будущих
хозяев лучше ее ублажит.
- А мы? - допытывалась Люсинда.
- Нам предстоит узнать друг друга поближе, сокровище мое. У меня всего три
месяца, чтобы превратить вас из
языкастой, своевольной, упрямой особы в смирную, тихую даму.
- Ничего не выйдет, - предупредила Люсинда. - Зря тратите время, если
воображаете, что сможете изменить меня,
сэр. Я всегда была настойчивой и своевольной, такой и останусь. Куда мы
направляемся?
- В мой дом, - пояснил он, подводя ее к кирпичному, увитому плющом зданию.
- Где мы находимся?
- В Оксфордшире, большего я открыть не могу. Ближайшая деревня - в семи милях
отсюда, а соседей у меня нет.
Помимо работы для "Учеников дьявола", я выращиваю и объезжаю скаковых лошадей.
Повелитель открыл маленькую дверь, пригласил Люсинду в дом и шагнул к
лестнице.
- Надеюсь, вы найдете свои покои куда более удобными, чем ту каморку, где
пришлось провести сегодняшний день.
- Где же ваши слуги? - осведомилась она.
- У меня их немного, и, прежде чем приметесь допрашивать меня, говорю сразу:
все они приучены к здешним порядкам.
Мало того, помогают мне в моих трудах.
- Вы так и не снимете маску, сэр?
- Нет. Мы еще можем встретиться в свете. Не хочу смущать ни вас, Люсинда, ни
вашего мужа.
Он открыл вторую дверь, и они оказались в большой спальне, отделанной
панелями. Широкое окно-эркер выходило в сад.
Створные переплеты были освинцованы. К облегчению Люсинды, у одной стены
возвышался огромный камин. Посреди
комнаты стояла кровать с красным бархатным балдахином. У противоположной стены
стоял комод.
- Где же будет спать Полли? - удивилась женщина.
- Рядом есть маленький чулан, где вполне поместится ваша горничная. Впрочем,
уверен, что немало ночей она проведет
в чужих постелях.
- В том числе и в вашей? - уничтожающе усмехнулась Люсинда.
Повелитель рассмеялся:
- Нет, мое сокровище. Кто же будет учить вас искусству покорности? По ночам я
буду охранять ваш сон.
- Мне нужна ванна, - потребовала Люсинда. - Я вся липкая от вашего пота и
соков, сэр.
- Разумеется, - учтиво кивнул он. - Я немедленно прикажу слугам все
приготовить. Они в полном вашем
распоряжении, особенно когда Полли будет занята в другом месте. Мне нужно
вернуться в амфитеатр и проверить, пришли
ли деревенские девушки и все ли в порядке.
Он поклонился и вышел, оставив Люсинду голой и донельзя рассерженной. Дрожа
от холода и гнева, она огляделась. Но
тут дверь приоткрылась, и Люсинда в отчаянии поискала глазами что-то, чем можно
было бы прикрыться. Однако на кровати
не было даже покрывала. На пороге появился лакей в распахнутой на груди ливрее и
белом парике. Поспешив к камину, он
немедленно зажег сложенные там дрова, поднялся и улыбнулся Люсинде, пытавшейся
отступить за прикроватные занавески.
- Ванну сейчас принесут, миледи, - с поклоном сообщил он. - Какие духи вы
предпочитаете?
- Лаванду, - выдавила Люсинда.
- Прекрасно, миледи. Меня зовут Джон. Мне и моим собратьям приказано
прислуживать вам. А вот и ванна. Возможно,
она несколько старомодна, но мы сумеем угодить вам и вымыть такую знатную
госпожу.
- Я вполне способна вымыться сама! - надменно обронила Люсинда.
- У нас приказ, миледи, - тихо объяснил Джон.
Люсинда молча ждала, пока два других лакея наполняли водой круглый дубовый
чан. Джон на несколько минут исчез и
вернулся с флакончиком, содержимое которого вылил в ванну. По комнате
распространился запах лаванды. Он с улыбкой
протянул руку Люсинде, пока остальные хлопотали, развешивая перед огнем
полотенца. Люсинде ничего иного не
оставалось, как принять предложенную руку и сесть в чан. Джон заколол ей волосы
на затылке и взял большую губку.
Намылив ее куском твердого мыла, он стал тереть спину леди Люсинды и поливать
теплой водой. Другой лакей вложил в ее
руку рюмку с ароматным ликером.
- Так приказал Повелитель, миледи, - пояснил Джон. - Пожалуйста, выпейте.
Люсинда пригубила ликер, благоухающий спелой земляникой. Восхитительный вкус!
Она осушила рюмку, пока Джон мыл ей плечи и шею. Когда его руки скользнули по
ее груди, Люсинда удивилась тому,
что не испытывает ни малейшего стыда. Да и Джона, казалось, ничуть не волнует,
что губка касается пухлых холмиков и
начинающих твердеть сосков. Он даже улыбнулся, когда они гордо восстали. Потом
настала очередь более интимных мест.
Люсинда застыла, но ничего так и не произошло.
- Пожалуйста, встаньте, - попросил он, и, когда она послушалась, губка
прошлась по упругим лунам ее ягодиц,
проникла между ними легкими круговыми движениями.
Люсинда почувствовала, как горит лицо. И не только лицо, но и все тело.
Струйки воды стекали по коже, невыразимо
возбуждая ее. Она попыталась сосредоточиться на чем-то еще, но заметила только,
что у всех трех лакеев заметно вздулся
перед синих атласных панталон.
Джон вынес ее из ванны, и двое молодых людей немедленно пустили в ход
нагретые полотенца. Чтобы прекратить эти
ласки, более похожие на пытки, Люсинда попыталась вытереться сама.
- Но, миледи, - мягко увещевал Джон, - вы не должны мешать нам. Мы не смеем
ослушаться Повелителя, иначе
потеряем место, а, говоря откровенно, где найдешь еще столь приятную должность?
Пожалуйста, позвольте Дику и Мартину
закончить.
Люсинда опустила руки, и лакеи вновь принялись ее вытирать, а выполнив свои
обязанности, отнесли ее на постель и
уложили.
- Где мои вещи? - спросила она Джона. - Мне нужна ночная сорочка.
- Повелитель запретил давать вам одежду, миледи, но, следуя его указаниям, мы
скоро вас согреем.
Он расстегнул ширинку и высвободил свое достоинство. Остальные последовали
его примеру.
- Не думаю... - нервно пробормотала Люсинда.
- Но вы и не должны ничего думать, миледи, - перебил Джон. - Вам нужно только
наслаждаться.
Люсинда впервые взглянула на него как на мужчину. Довольно приятный, правда,
среднего роста, но коренастый и
мускулистый.
- До сегодняшнего вечера, - пожаловалась она, - я знала лишь одного мужчину.
- Как и должно быть, миледи, но теперь вы на попечении Повелителя. В его
отсутствие мы дадим вам урок угождения.
Вы научитесь как получать, так и давать удовольствие. Как думаете, миледи, ваш
муж был хорошим любовником? Даже
добродетельные женщины должны чувствовать это.
- Он был нежен и добр, - не задумываясь ответила Люсинда. - Думаю, со
временем я полюбила бы его.
- Но особенно страстным его не назовешь, верно? - догадался Джон. - Здесь, в
доме Повелителя, мы научим вас
страсти, и вы сможете пленить и покорить будущего мужа своим искусством. Вам это
наверняка понравится, миледи.
- Скорее всего, - согласилась Люсинда, - хотя те трое болванов, которые
заманили меня сюда, вряд ли воспользуются
моими знаниями.
Она вдруг заметила, что, пока говорила с Джоном, остальные двое легли по
обеим сторонам и играют с ее грудями.
Взгляды ее и Джона встретились, и он улыбнулся.
- Разве вам неприятно, миледи? - спросил он, поглаживая ее бедро. Люсинда на
мгновение прикрыла глаза.
Действительно, ощущение было невыразимо приятным. Она слегка потянулась и
блаженно замурлыкала, чьи-то губы
впились в ее сосок.
- М-м... - пробормотала она, когда второй сосок удостоился той же ласки. Ее
груди сосали одновременно! Как
восхитительно! До этого она не испытывала ничего подобного!
Сильные пальцы мяли ее тело, зубы и языки терзали чувствительную плоть. Джон
гладил кустик темных завитков.
Люсинда невольно развела ноги, когда он сжал мягкий треугольник.
- У вас такой пухленький холмик! - выдохнул он. - Я люблю женщин с таким
сладким лоном.
Он приоткрыл складки ее нижних губ и стал играть с твердой горошинкой.
- Вам нравится, миледи?
- Да, - чуть улыбнулась Люсинда.
- Вы заметно повлажнели, - сообщил он, все быстрее работая пальцами, потирая,
надавливая, проникая глубже в ее
любовные ножны.
Дверь в спальню отворилась, и вошел Повелитель. Улыбнувшись сладострастной
сцене, он немедленно стал скидывать
одежду.
- Ну что, жадюги, можете оставить в покое груди леди и помочь мне снять
сапоги? - обратился он к Дику и Мартину.
Разочарованные, парни тем не менее резво спрыгнули с кровати и бросились к
хозяину. Потом он жестом отпустил их, и
оба, помахав на прощание Люсинде, покинули комнату. Повелитель присоединился к
лежащим и потребовал:
- Ну же, Люсинда, поиграй с моим "петушком", будь хорошей девочкой.
- Ты не сказал "пожалуйста", - поддразнила она. - О-о, Джон, продолжай, ты
прекрасно справляешься!
Глаза в прорезях маски чуть сузились.
- Вижу, Люсинда, ты плохо усвоила урок покорности. Джон, переверни ее поперек
постели, так, чтобы голова лежала на
краю. После ты знаешь, что делать.
- Да, милорд, - кивнул лакей, выполняя приказ, хотя Люсинда принялась
протестовать. Не слушая возражений, он
взгромоздился на нее и бесцеремонно врезался в любовное гнездышко.
- Повелитель считает, что вы нуждаетесь в хорошей скачке, миледи, и я
счастлив угодить ему и вам, - ухмыльнулся он.
Люсинда вскрикнула, но тут же задохнулась, когда Повелитель вложил ей в
открытый рот свое мощное копье.
- Ты справишься с обоими, сокровище мое, - уверенно сказал он, - и сумеешь
возбудить меня любым способом. - И,
поймав ее руки, пытавшиеся оттолкнуть его, прикрикнул: - Соси, Люсинда! Соси,
или я накажу тебя.
Голова ее шла кругом от мириадов новых ощущений. Лежавший на ней мужчина
яростно вонзался в нее. Мужской орган
во рту, сначала относительно мягкий и вялый, угрожающе набухал и увеличивался в
размерах при каждом движении ее губ.
Сначала она немного давилась, пытаясь принять в горло огромное орудие, потому
что хотя они с Робертом часто говорили о
таком способе, все же не удосужились попробовать его на деле. Она попыталась
расслабиться, и в самом деле, ее горло
раскрылось настолько, что его плоть вошла целиком.
- Ах-х, Боже! - вскричал Повелитель, искренне пораженный ее податливостью.
Именно податливостью, не
покорностью, потому что она наслаждалась не меньше, чем он.
Джон громко вскрикнул, излился в нее и почти немедленно откатился, тяжело
дыша.
- Отпусти меня, - резко скомандовал Повелитель. Люсинда открыла рот и ужасно
удивилась величине его вздыбленной
плоти. Она почти поглотила его и все же была уверена, что смогла бы принять и
большее копье.
- Ох! - вздохнула она, когда он сначала оседлал ее, а потом погрузился на всю
длину и со стоном сделал первый выпад.
- Не смей кончать, дьявол ты этакий, пока я не наслажусь тобой.
И она снова удивила Повелителя, притянув к себе его голову и поцеловав. Ее
губы были ароматными, язык - сладким,
как мед. Он ощущал свой собственный вкус, и это возбуждало его еще больше.
Подняв ноги Люсинды, он встал на колени и принялся медленно и глубоко входить
в ее ножны. Люсинда застонала, но не
от боли, а от чистого, незамутненного наслаждения. Он так же медленно
отстранился и снова с силой ворвался в мягкий
влажный жар ее тела.
- О да, скорее, скорее, - лихорадочно бормотала Люсинда. Его плоть
пульсировала от возбуждения.
- Сука, - прохрипел он ей на ухо, - тебе и этого мало?
- Еще чуть-чуть, Повелитель, и я достигну пика, - выдохнула она. - Вот...
вот...
Ее тело содрогнулось в сокрушительной разрядке. Только тогда Повелитель дал
себе волю. Но оказалось, что его
любовный напиток льется без конца, исторгаясь упругими, резкими толчками,
сотрясавшими все его существо.
- Дорогая леди Люсинда, - вымолвил он, наконец придя в себя, - не знаю, когда
в последний раз совокуплялся с таким
восторгом. Вы поистине великолепны, сокровище мое.
Откатившись, он лег на спину и подложил руки под голову. Люсинда наклонилась
над ним и прошептала:
- Отошлите Джона. Нам нужно поговорить, милорд.
- Не думаю, что вы так же сильны в разговорах, как в постельных забавах, -
отмахнулся он.
Люсинда рассмеялась:
- Почему это мужчины вечно предпочитают думать не мозгами, а тем, что у них
между ног? Отошлите Джона.
Пожалуйста.
- Джон, ты и парни свободны на эту ночь, - обратился Повелитель к лакею. - Я
позову тебя утром.
Джон поднялся и с вежливым поклоном удалился.
- Итак? - спросил Повелитель, когда дверь за слугой закрылась. - О чем вы
хотели потолковать, миледи?
- О мести, сэр, сладостной мести. Вы в отличие от тех троих не производите
впечатления глупца, и я уже успела
увериться, что передо мной человек благородного происхождения. Вы наверняка
поняли, что меня нельзя поставить на
колени и заставить ходить на задних лапках, как дрессированную собачонку.
Повелитель ничего не ответил, поэтому Люсинде пришлось продолжать:
- Ни при каких обстоятельствах я не выйду замуж за одного из тех
джентльменов, которые считают, что оказали мне
великую честь, предложив руку и сердце. Я не люблю никого. Умирая, мой муж
советовал мне на этот раз выходить замуж
только по любви.
- Значит, в первом браке любви не было? - полюбопытствовал Повелитель.
- К сожалению, - вздохнула Люсинда.
- Следовательно, вы вышли за него из-за денег?
- Нет, вовсе нет. Деньги тут ни при чем. И Роберт... Люсинда осеклась.
- Так в чем же причина? - продолжал допытываться он.
- Мой ныне покойный отец, лорд Уорт, владелец Уортингтон-Мэнор в Вустере,
когда-то слыл человеком
состоятельным, но не слишком богатым. И женился он по любви. Мама принесла ему
небольшое, но достаточное приданое.
У них родилось семеро детей, и, разумеется, каждого нужно было обеспечить и
вывести в люди. Первыми были Уильям.
Джордж. Их пришлось обучать в Итоне и Оксфорде. Джордж, как вам известно,
выбрал церковную карьеру, но Уильям
всегда любил играть в солдатиков, поэтому папа устроил его в полк королевских
драгун. Папа всегда говаривал, что с
мальчиками куда легче, а вот когда дошло до девочек, ему пришлось нелегко.
- А что случилось с вашими родителями?
- Мама умерла, когда мне было двенадцать лет, папа - вскоре после того, как я
стала женой Роберта Харрингтона, -
объяснила Люсинда. - Оказалось, что найти мужа и приданое для каждой обходится
куда дороже, чем предполагал отец.
Всех старших сестер вывозили в Лондон, и там они становились бесспорными
королевами сезона. Первая подцепила герцога,
вторая -маркиза, а третья - графа. Только когда настала очередь Джулии, папа
понял, что попал в затруднительное
положение.
Мои сестры всегда останавливались в доме папиной тети, леди Дунстан. Она
обожала вводить девочек в общество, но
после того, как Джулии сшили гардероб и купили все необходимые безделушки, папа
обнаружил, что оставшихся денег
хватает только на более чем скромное приданое, а для меня уже ничего не
остается.
Люсинда глубоко вздохнула.
- Именно тогда мой отец пустился во все тяжкие. Взял приданое Джулии и
отправился в "Уайте", играть в карты. И даже
выиграл сначала. В ту ночь удача сначала была на его стороне, но потом
отвернулась. Друзья советовали ему взять выигрыш
и уйти, но бедного папу словно заколдовали. Наконец он потерял все и пришел в
полное отчаяние. Джулия к тому времени
уже встретила лорда Рафферти и безумно влюбилась. И хотя наша двоюродная бабушка
леди Дунстан была против бедного
Рафферти из-за того, что он ирландец, папа знал, что он скоро попросит руки
Джулии. Несмотря на ирландское
происхождение, Рафферти был очень богат, и сестра не могла сделать лучшей
партии. В том сезоне слишком много знатных
и состоятельных наследниц съехалось в Лондон искать мужей, и Джулия вряд ли
смогла бы соперничать с ними. Но
Рафферти так влюбился, что принял бы даже ничтожное приданое.
Джулия, в отличие от старших сестер, бескорыстна и чистосердечна. Для нее не
имеют значения ни титул, ни деньги, не
то что для Петиции, Шарлотты и Джорджины. Она влюбилась так же сильно, как и
Рафферти, и этого было вполне
достаточно для моего отца. Что же ему оставалось делать? И хотя я уверена, что
Рафферти вообще не потребовал бы ни
пенни, для моего бедного папы было делом чести выдать дочь, как подобает
дворянину. Поэтому он и сотворил вещь,
абсолютно немыслимую.
- Сплутовал в карты, - догадался Повелитель. Люсинда кивнула.
- Одним ударом он отыграл все, и даже сверх того. И был в полной уверенности,
что никто ничего не заметил. В самом
деле, все поздравляли его с искусной игрой и отвагой. Редко кто не побоится
рискнуть в подобных обстоятельствах. Для
этого ему пришлось даже поставить на кон наш дом, потому что не хватало денег.
Единственным оправданием служило его
отчаянное положение. Он забрал выигрыш, распрощался и свято верил, что все
обошлось... до следующего утра. Вернее, до
визита Роберта Харрингтона.
- Понимаю... - протянул Повелитель. - Значит, он все заметил?
- Так и было. В тут ночь отец играл именно с ним. Денег у Роберта было больше
чем достаточно, и он не задумывался
бы публично обличить любого шулера, но ему стало любопытно, почему мой отец,
человек безупречной репутации, пошел на
обман. Разговор был честным и откровенным. Отец, разумеется, сгорал от стыда не
только из-за содеянного, но еще и
потому, что теперь его сочтут негодяем. Он рассказал правду, и лорд Харрингтон
принял его беду близко к сердцу, а потом
сделал отцу совершенно необычное предложение.
Он пообещал хранить молчание, чтобы Джулия могла спокойно выйти за лорда
Рафферти, но в обмен потребовал отдать
ему в жены последнюю дочь, то есть меня. Вместо того чтобы приехать в Лондон на
сезон, я должна была обвенчаться с
Робертом Харрингтоном на следующий день после своего семнадцатого дня рождения.
Когда все это происходило, мне как
раз исполнилось шестнадцать. Отец поклялся сообщить мне об уговоре только за три
месяца до свадьбы. Увидеться с лордом
Харрингтоном я имела право всего лишь за неделю до того, как пойду к алтарю.
Отец, разумеется, тут же согласился. Да
разве у него был выбор?
- Поэтому вы присутствовали на венчании Джулии и ее милого, а потом вернулись
в деревню мечтать о лондонском
сезоне, - с улыбкой добавил Повелитель.
- Совершенно верно, - согласилась Люсинда, наклонившись над ним. - Почти
целый год я воображала, как перу
столицу приступом. Как сумею затмить старших сестер, поймав не герцога, не
графа, не маркиза, а принца! - Она громко
рассмеялась. - Можете представить мою досадy, когда я узнала, что не только
лишилась долгожданного сезона, но и стала
невестой человека, старше меня на сорок два года! О, как я рыдала, бесилась,
умоляла отца отказатьсчя. Он, разумеется, не
имел права ничего объяснить, зато это сделал Джордж. Мой благочестивый братец
долго проповедовал, что мой
христианский долг примерной дочери заключается в полном повиновении родительской
воле и что я обязана спасти папу и
всю семью от бесчестия, которое падет на нас, если грехи отца выплывут наружу.
- И вы, разумеется, согласились, - кивнул Повелитель.
- Что поделать, - пожала плечами Люсинда. - Но в отличие от многих девушек в
таком же положении мне очень
повезло. Роберт Харрингтон оказался прекрасным человеком, единственным горем
которого было отсутствие наследника,
плода чресл его. Первая жена так и не смогла зачать и выносить ребенка. Он очень
любил ее, и для супругов это было
ужасной трагедией. Роберт вдовел много лет, прежде чем решил жениться второй раз
и попытаться получить наследника от
молодой жены. Никто толком не знал, как велико его богатство, и семья его не
была очень знатна. Он не мог надеяться
получить руку молодой женщины, равной ему по положению. Но тут ему представился
счастливый случай уличить моего
отца в обмане.
Люсинда замолчала и, поднявшись, подошла к столику, чтобы налить себе бокал
сладкого вина.
- Не желаете, Повелитель? - предложила она.
- Хочу, - кивнул тот. - А потом вернитесь и доскажите мне свою занимательную
историю, леди Люсинда.
Он взял протянутый бокал, а Люсинда уселась рядом.
- Роберт Харрингтон был любящим и добрым. При первой же встрече он успокоил
мои страхи и гнев и всю неделю,
оставшуюся до свадьбы, уговаривал и увещевал меня. Венчание было скромным и
простым. Наш старый викарий провел
церемонию в местной церкви. Гостей не приглашали, а единственными свидетелями
были папа, Джордж, его жена Кэролайн,
супруга и дряхлая сестра викария. Потом выпили шампанского, и отец отослал
объявления во все лондонские газеты. В тот
же день мы вернулись в Харрингтон-Холл.
- А ночью муж лишил вас невинности? - невольно вызвалось у Повелителя.
- Нет, - покачала головой Люсинда. - Прошло несколько месяцев, прежде чем
Роберт сделал меня женщиной. Он
хотел, чтобы я наслаждалась в его объятиях. Он оказался очень искусным
любовником. Твердил, что, даже если я никогда не
полюблю его, он сделает все, чтобы доставить мне удовольствие.
- Так и было? - допытывался Повелитель.
- Так и было. И к моему удивлению, я все-таки полюбила его. Безумной страсти
не было. Жаль, что я не могла
выполнить единственную обязанность, которую он от меня требовал: дать ему
наследника. После нескольких лет мирной
супружеской жизни он заболел, и я как могла преданно ухаживала за ним. Когда он
умер, никто больше меня не был удивлен
тем, что все состояние перешло ко мне. Само поместье было майоратом, поэтому
вместе с титулом перешло к ближайшему
родственнику.
- Почему же вы: в таком случае живете с братом? - допрашивал Повелитель,
обвивая густую каштановую прядь но
круг пальцев.
- При имении не было вдовьего дома. Перси, племянник Роберта, еще совсем
молод, а его мама, леди Блайт, очень
рассердилась, не получив денег, на которые рассчитывала. Она тоже вдова и при
таких экстравагантных привычках, как у
нее, вечно сидит в долгах. Позволь она мне остаться, я бы с радостью несла
расходы по хозяйству, но разочарованная леди
Блайт обвиняла меня в том, что я улестила мужа составить завещание в мою пользу.
Сочиняла обо мне грязные сплетни.
Утверждала, что я заработала расположение сэра Роберта в постели, позволяя
делать с собой немыслимые пакости.
Преследовала его, пока не поймала в сети брака. Поверьте, всегда найдутся люди,
готовые слушать подобные сплетни и
передавать другим. Я с радостью покинула этот дом. Мерзавка даже посмела
обыскать мои сундуки, якобы с целью
убедиться, что я не увожу ничего, принадлежащего поместью. Она в самом деле
ужасная женщина. Роберт терпеть не мог ни
ее, ни ее гнусное отродье, но не мог приберечь Харрингтон-Холл для меня, если я
не рожу ему дитя, а я так и осталась
бесплодной.
- Поэтому вы явились в Лондон, чтобы поискать другого мужа, так ведь?
- Я приехала в столицу, чтобы купить свой дом, - без обиняков пояснила
Люсинда. - Правила приличия вынудили
меня поселиться с Джорджем и Каро. Они тащили в дом всевозможных женихов, но я
пока еще не собираюсь связывать себя.
Родные отказываются это понимать. После того как я отказала всем и каждому,
Кэролайн предложила провести сезон в
Лондоне. Я согласилась, но не потому, что жаждала выйти замуж. Просто решила
наконец обзавестись собственным
жилищем. И только что приобрела восхитительный особнячок на Трейли-сквер.
Повелитель был поражен ее бесхитростным рассказом. Такого он не ожидал.
Значит, она не гоняется за женихами! Ему
дали понять, что леди Люсинда Харрингтон - бесстыдная кокетка, позволяющая
мужчинам многое, но ускользающая в
последний момент, и поэтому ее давно следует проучить, усмирить, превратить в
покорное бессловесное существо и только
потом позволить выбрать мужа из трех достойных поклонников. Но вот выбирать-то
она и не собиралась!
- Вы задели трех влиятельных джентльменов, - начал он, - которые стараются
скомпрометировать вас, с тем чтобы
заставить сделать выбор. Не знаю их имен, ибо это для меня не имеет значения. Я
нанят выполнить работу для "Учеников
дьявола" и делаю все, что могу. Однако, как вам известно, впервые на моем
попечении оказалась леди. История,
рассказанная вами, разительно отличается от всего, что я слышал раньше. Чему
прикажете верить, мадам?
- Здравый смысл должен подсказать вам, сэр, - улыбнулась Люсинда. - Кстати, я
могу открыть вам имена тех
джентльменов, которые все это затеяли. Герцог Рексфорд, маркиз Харгрейв и лорд
Бертрам. Подозреваю, что и мой братец
тоже в этом участвует, иначе эти трое просто не посмели бы похитить меня. Если
бы он действительно намеревался
отправить меня к сестре Джулии в Ирландию, представляете, какой бы шум поднялся,
не явись я к назначенному сроку?! Эти
негодяи прекрасно все рассчитали, поэтому я и заключаю, что Джордж с ними в
заговоре. Но, боюсь, он тоже безмозглый
осел!
Повелитель рассмеялся этой откровенной реплике, но тут же покачал головой.
- Почему же вы не сопротивлялись мне? Ни словом не возразили? Я уж и не знаю,
что думать об этом, миледи.
- А вам не пришло в голову, сэр, что я люблю плотские забавы? Я женщина
порядочная и не распутница, но
наслаждалась ласками мужа. Прошло несколько лет с тех пор, как я в последний раз
была с мужчиной, поскольку его болезнь
не позволяла нам спать вместе последние два года его жизни.
- И еще два года вы вдовеете, - заметил Повелитель. Люсинда печально кивнула.
- Наши любовные игры всегда были несколько... осмотрительными. Как раз перед
болезнью Роберта мы обсуждали
такие способы, как... словом, мне хотелось сосать "петушок" мужа, а ему - взять
меня сзади, но дело до этого так и не
дошло.
- Значит, сегодня вечером вы не испугались? - допрашивал он, сверля ее
глазами.
- Нет, конечно. Меня ужасно возбуждало, когда Джон лег на меня и вонзил свое
орудие в мои ножны, а вы запихнули
свое копье мне в рот. Сначала я думала, что задохнусь. Вы человек немаленький,
но тут я обнаружила, что, расслабив горло,
смогу принять вас целиком. Надеюсь, вы не обескуражены моей исповедью, сэр.
- Я очарован, мадам, - признался он.
- Теперь вы понимаете, что меня никто не заставит взять одного из этих трех
ослов в мужья, - добавила Люсинда.
- Боюсь, что так, леди Люсинда, но теперь я попал в затруднительное
положение. Деньги "Учеников дьявола" помогают
мне содержать маленькое поместье и разводить лошадей. Признав свое поражение, я
потеряю репутацию, а с ней и все
остальное. Что же мне делать?
- Позвольте мне увидеть ваше лицо, - взмолилась она, касаясь узкой шелковой
ленты, прикрывавшей лоб и скулы.
- Нет, миледи, не могу, по причинам уже изложенным, - нерешительно протянул
он.
Люсинда лукаво улыбнулась:
- Я помогу вам сохранить вашу репутацию и доход в обмен на вашу помощь.
- Но как?! - резко бросил он.
- Я желаю отомстить этим троим за наглость и самонадеянность, с которой они
позволили себе вообразить, будто меня,
как какую-нибудь безмозглую идиотку, можно сломать и покорить чужой воле.
Научите меня всему, чему можете: тонкостям
эротического искусства, умению покорять мужчин. Когда придет сентябрь и меня
снова поставят перед "Учениками
дьявола", я притворюсь, будто полностью укрощена и готова склониться к ногам
любого мужчины. Вы же сообщите, что мой
дорогой брат, епископ Уэллингтонский, объявит о помолвке на первом же балу
нового сезона, который дает графиня Уитли.
- Люсинда коварно усмехнулась. - Это добавит драматизма к общей сцене, и трое
идиотов проведут следующие несколько
недель, гадая, кого я избрала. Я же, со своей стороны, стану показываться на
людях с ними по очереди и не премину
настроить их друг против друга.
- А что же случится в ночь бала графини Уитли? Люсинда пожала плечами.
- Мой брат объявит о помолвке с человеком, которого я полюблю, и ни с кем
другим, сэр. Если поможете мне, значит,
не потеряете ни своей драгоценной репутации, ни источника доходов. Кстати, -
помедлив, осведомилась она, - почему вы
это делаете? Почему позволяете использовать себя подобным образом?!
- Не всем из нас, мадам, повезло получить наследство. Это имение оставалось
во владении моей семьи много веков. Я
родился здесь, вырос и люблю эти места.
- Вы женаты?
- Как я могу?! - горько вздохнул он. - Мне нечего предложить женщине, и мой
род закончится вместе со мной, но я
никогда не покину своего дома, миледи.
- Так вы поможете мне? - снова спросила она.
- Да, - не задумываясь, пообещал он. - Я нахожу ваш план забавным, и, кроме
того, это означает, что целых три
месяца вы будете у меня в руках. Честно говоря, эта мысль безмерно меня
возбуждает. А теперь, мое сокровище, вам нужно
отдохнуть, потому что завтра на рассвете я начну свои уроки.
Поставив бокал на прикроватный столик, он поднялся и поцеловал зажатые в
кулаке локоны.
- Спокойной ночи, - шепнул он, выходя из комнаты.
Люсинда тоже встала, подбежала к чану, вода в котором уже остыла, и, взяв
тряпочку, смыла с себя пот и семя
любовника, а потом снова легла и мгновенно заснула. День, несомненно, выдался
необычным, а завтра ее ждет много нового
и, будем надеяться, поразительного.
- Проснись, Люсинда! Время утренней порки! - объявил Повелитель.
Люсинда недовольно захныкала и перевернулась на спину. Однако Повелитель
безжалостно сдернул с нее одеяло.
- Неужели уже утро?
- Да. И тебя ждет хорошая трепка, девушка.
- За что?! - обиделась она.
Повелитель усмехнулся и присел на край кровати.
- Если хочешь убедительно сыграть свою роль перед "Учениками дьявола",
Люсинда, должна притвориться абсолютно
покорной.
- Но разве мы не договорились, что я здесь главная? - настаивала Люсинда.
- Совершенно верно, но чтобы действительно овладеть ситуацией, нужно уметь
держать себя в руках, а ничего не
получится, пока не избавишься от своих страхов. Немедленное повиновение любому
приказу достигается двумя методами:
либо боязнью наказания, либо сознанием. Тогда, даже подчиняясь, ты совершенно
спокоен и держишься начеку. Понятно,
дорогая?
- Конечно! - вскрикнула она, взволнованная и пораженная тем, что не
додумалась до этого раньше. - Конечно, сэр!
Как вы умны! Давайте начнем сначала, если можно!
- Доброе утро, Люсинда, - повторил он, - Пришла пора наказать тебя.
Люсинда поднялась, легла к нему на колени и, оглянувшись через плечо, хитро
подмигнула.
- Да, Повелитель, - прошептала она, зазывно вильнув задом.
- Превосходно, - кивнул он и отвесил ей десять крепких шлепков, так что кожа
соблазнительных ягодиц порозовела.
Заметив, что после первых ударов она принялась тереться об него, он сунул в ее
лоно палец и удовлетворенно усмехнулся:
- Ну вот, миледи, вы уже вся мокрая, и это лишь после десяти ударов вместо
двадцати, полученных прошлой ночью.
Какие успехи! А теперь, девушка, на спину, и побыстрее. У меня для тебя
маленький сюрприз.
Из кармана панталон он вытащил какой-то предмет и поднес к ее глазам.
- Что это? - удивилась она. - О! Совсем как большой "петушок"! Дайте мне
рассмотреть! Из чего он сделан, сэр? А
эти остренькие бугорки? Зачем они?
Продолжая говорить, она ощутила нарастающее возбуждение. Странный предмет был
сделан из кожи, но не украшен
ничем, кроме вышеописанных бугорков, и имел у самого основания рукоятку слоновой
кости, за которую и держался
Повелитель.
- Это называется "дилдо", сокровище мое, - пояснил он, - и доставит тебе
немало наслаждения, пока я объезжаю
лошадей. Увы, я не могу проводить с тобой все дни напролет.
И, вынув скрученные шелковые шнуры, обвил ее запястья и ловко прицепил другие
концы к медным крючкам, ввернутым
в верх изголовья кровати. Люсинда попробовала свои узы на крепость и призналась:
- Меня никогда не связывали раньше, хотя мы с Робертом немало говорили об
этом.
Она немного боялась, но сумела побороть страх, пока он проделывал ту же
процедуру с ее ногами. Попка еще горела
после полученной трепки, и все это казалось очень волнующим. В конце концов,
никто не посягает на ее жизнь!
- Веревки не слишком давят? - заботливо спросил он, подкладывая ей под бедра
жесткий круглый валик, так что
пушистый холмик кокетливо выпятился.
- И долго я должна оставаться в таком положении? - спрашивала она.
Он загадочно улыбнулся:
- Скоро узнаешь, сокровище мое. - И, подойдя к подносу, стоявшему на комоде,
налил рюмку ликера. - Выпей, это
поможет тебе возбудиться еще сильнее, Люсинда. "Ученики дьявола" любят
использовать подобные методы, поскольку
воображение у них не слишком развито.
- Афродизиак? - не выдержала Люсинда.
Он кивнул.
- Я никогда его не пробовала.
- Неудивительно, - усмехнулся он. - Почтенные замужние леди понятия не имеют
о подобных вещах.
- Вкус земляники, кажется, я пила что-то похожее прошлой ночью. Именно
поэтому была такой необузданной?
- Думаю, ты сгорала бы от страсти без всякого афродизиака, - заверил он, - но
пока тебе лучше принять его.
- Когда ты собираешься пронзить меня этим "дилдо"? - допытывалась Люсинда,
жадно оглядывая новый для нее
предмет. - Мне будет больно?
- "Дилдо" предназначен чтобы дарить наслаждение, а не боль, сокровище мое, -
спокойно ответил он и, наклонившись,
накрыл ее губы своими. Сначала нежно, но загоревшееся желание воспламенило
страсть. Рот Люсинды напоминал вкусом
сладкую сочную ягоду. На короткий миг он вновь стал пылким мужчиной, сгоравшим в
ее почти невинном исступлении. Но
он тут же взял себя в руки и отстранился.
- Как мило, - вздохнула Люсинда. - Мне понравился твой поцелуй. Можно еще,
Повелитель? - Но, увидев
выражение его глаз, быстро сказала: - Нет, думаю, нельзя. Что ж, в другой раз...
- Она храбро улыбнулась. - Так лучше,
сэр? Надеюсь, я кажусь более соблазнительной и совершенно бессердечной?
- Идеально, мое сокровище, - отозвался Повелитель, втайне желая вновь
припасть к ее устам. Но тут же мысленно
встряхнулся. Он постоянно забывается! Что она с ним делает?
Подступив к небольшому шкафчику, он вынул небольшую серебряную чашу и флакон
специального масла. Принеся все
это на столик, он налил масла в чашу и окунул туда "дилдо".
- Как ты себя чувствуешь? - поинтересовался он.
- Хочу, чтобы меня поимели, - дерзко ответила она.
- Значит, ты готова, - решил он и, улегшись рядом, начал медленно вводить
"дилдо" в ее лоно.
Эти... ощущения были совсем другими, чем от мужского орудия. Он принялся
орудовать "дилдо", и Люсинда удивленно
взвизгнула. Крохотные узелки дразнили и раздражали стенки ее любовного грота,
пока она не стала рвать путы в тщетном
усилии освободиться. Но шелковые шнуры держали крепко. А Повелитель работал
"дилдо" все быстрее и усерднее. Люсинда
громко стонала и извивалась.
- Посмотрим, сколько ты сможешь продержаться, - наставлял он ее. - Чем
дольше, тем лучше твоя выучка и тем
сильнее твои поклонники будут убеждены, что сумеют покорить тебя. Но именно ты
получишь невероятное наслаждение,
Люсинда.
- Не могу, - всхлипнула она, оросив "дилдо" своим любовным напитком. - О
Боже! Боже! - Гибкое тело трепетало.
- Это восхитительно, - выдохнула она, устремив на него взгляд. - Я хочу еще!
Повелитель рассмеялся.
- Ты в самом деле ненасытна, Люсинда, - заметил он, снова вставляя в нее
"дилдо". - Он останется здесь на все утро.
- И, поднявшись, добавил: - Теперь я должен идти присмотреть за лошадьми. Джон и
остальные придут и услужат тебе,
когда это понадобится. Если всего лишь ощущение заполненности заставит тебя
забиться в экстазе, значит, ты победила себя
и овладела искусством обращения с "дилдо".
Склонившись, он нежно поцеловал ее и вышел в свою спальню, где сорвал с себя
кожаные лосины и надел костюм для
верховой езды. Нужно поскорее выбраться из дома и все обдумать. Люсинда
Харрингтон смутила его разум. Он вдруг понял,
что не желает учить ее искусству эротики, с тем чтобы другой мог наслаждаться
пылкими ласками. Но что же делать? Если
он откажется выполнять ее хитроумный план, все погибло. Он не сомневается в том,
что она не покорится "Ученикам
дьявола", для этого у нее слишком сильная воля.
Он покинул спальню, сбежал по лестнице и подозвал Джона.
- Леди Люсинде потребуется ваша помощь, Джон. Присмотрите за ней, но помните,
перед вами леди, а не одна из
обычных гостий.
- Будет исполнено, милорд, - поклонился лакей. Повелитель отправился к
конюшне, где уже ждал конь.
Вскочив в седло, Повелитель вырвался на волю, в зеленые луга. Тревожные мысли
не давали покоя. Впервые с тех пор,
как он связался с "Учениками дьявола", сожаление не давало покоя. Как они
спесивы, наглы, как презирают женщин, считая
их созданиями низкими и ничтожными! А чем он лучше их? Никого не ранил, никому
не причинил физической боли, но
скольких девушек, не желавших поначалу отдать свою невинность так называемым
благородным людям, подчинил своей
воле и заставил покориться! И большинство сначала влюблялись в него! Теперь
судьба отплатила ему за все. Он едва знал
Люсинду, но уже успел влюбиться.
Повелитель расстроенно огляделся. Поля зеленели дружными всходами. Пасущиеся
на лугах лошади выглядели
ухоженными, их шкуры блестели. Кобылы обхаживали рожденных в этом году жеребят.
На другом лугу весело гонялись друг
за другом годовалые жеребята. На дальнем пастбище разгуливал его призовой
жеребец Рамзес, огромное гнедое чудовище,
которого он вырастил сам. Рамзес вот уже два года подряд участвовал в скачках, и
деньги, выигранные им, вместе с платой,
полученной от "Учеников дьявола", позволяли Повелителю содержать свое небольшое
имение.
Всего несколько сот акров осталось от того, что когда-то было громадным
богатым владением, насчитывавшим тысячи
акров плодородных земель. Поскольку король Карл Второй пообещал не отдавать
обратно конфискованное имущество после
Реставрации, семья осталась почти ни с чем. А потом прадед, дед и отец, свято
верившие, что самое главное на свете -
удовлетворение собственных прихотей и что кошельки их бездонны, как бы беспечно
они разбрасывали деньги,
распродавали последнее, что осталось. Женились они не на приданом, и поколение
за поколением становилось все беднее, а
богатые наследницы и не смотрели на мелкопоместных дворян. Вот и мать Повелителя
была не благородного рождения.
Приданое ее оказалось ничтожным, и отец, очаровательный мот и повеса, проиграл
его еще до рождения сына. Мать вскоре
умерла. Отец свел себя в могилу пьянством, когда мальчику было тринадцать. Бабка
со стороны отца, весьма строгая
женщина, воспитала внука, сумев внушить ему понятия о фамильной чести. Она
скончалась через семь лет и до сих пор
оставалась единственной женщиной, внушившей ему почтительное восхищение, ибо
была сильна душой и не стала жертвой
ни мужа, ни сына. Отважная, упорная, независимая, она напомнила ему леди
Люсинду.
Бабушка вряд ли одобрила бы его звание Повелителя Шлюх, усмирявшего женщин
для развлечения распутников и
негодяев. Только один человек из "Учеников дьявола" знал его настоящее имя.
Основатель общества - сэр Дерек Боуэн.
Они вместе ходили в школу, но сэр Дерек был на несколько лет старше и всегда
поражался его способности стать хозяином
положения и склонить остальных к своей воле.
- Вступай в наше братство, - предложил он как-то другу.
- У меня нет склонности к насилию, - отказался Повелитель.
- Большинство девушек дурно воспитаны, - пояснил сэр Дерек. - Их следует
долго убеждать, прежде чем они
согласятся задрать юбку перед господами. Только ты сможешь улестить их так,
чтобы они сами пришли и сами попросили.
Пусть сначала привыкнут к ласкам любого рода. Соси их грудки, возбуждай,
пощипывай крохотные изюминки, а когда они
будут сгорать от страсти и любопытства, приведешь к нам, и уж мы постараемся
сорвать лакомые "вишенки". Многие после
этого захотят пойти на содержание: участь куда приятнее, чем кормить свиней,
терпеть побои пьяного мужа или шить, пока
не откажут глаза. "Ученики дьявола" дают девчонкам шанс на счастливую жизнь. Мы
назовем тебя Повелителем, старина.
Твой труд будет вознагражден. Подумай, как пригодятся тебе деньги! Ты по уши в
долгах. Труд невелик, а твое поместье
будет процветать, и никто не пострадает, уверяю тебя.
- Я подумаю, - пообещал Повелитель и отправился в Лондон, к бывшей любовнице
отца, спросить ее совета.
- Они все равно заполучат этих бедняжек, и никто им не помешает, - ответила
Марианна. - Уж лучше какой-нибудь
сострадающий столь жалкой участи человек осторожно подготовит их, мой дорогой
мальчик, а ты способен даже утку
заманить на сковороду!
Он рассмеялся.
- Но мне понадобятся не только сладкие речи. Ты мне поможешь?
Она согласилась и повела его по лавкам, расположенным в темных закоулках,
подальше от респектабельных кварталов.
Там ему предложили богатый выбор эротических игрушек, которых, по уверению
елейно-угодливого владельца, будет
вполне достаточно, чтобы склонить на грех самую упрямую девицу. Он также
нарисовал и заказал новые устройства,
специально для личного пользования.
После он подарил Марианне небольшую вещичку из фамильных драгоценностей, в
благодарность за помощь. Она
приняла подарок, пригласив его навещать ее почаще во время визитов в Лондон.
Смысл ее слов был абсолютно ясен, но сама
мысль о том, чтобы лечь в постель с бывшей содержанкой отца, далеко уже не юной
девушкой, была ему отвратительна.
Выйдя на улицу, Повелитель немедленно отправился в клуб "Уайте", где и нашел
сэра Дерека Боуэна, к величайшему
удивлению последнего.
- Не знал, что ты в Лондоне, - вымолвил тот и велел внести лучшего бренди
старому другу.
- Я здесь уже несколько дней, - сообщил Повелитель. - Нужно было кое-что
разузнать, вернее, подготовиться, но
теперь я в полном твоем распоряжении, Дерек, поскольку решил принять
предложение. Приезжай к концу недели, и мы
обсудим детали. Однако у меня есть условие. Никто, кроме тебя, не должен знать
мое настоящее имя. Можешь заверить
своих приятелей, что Повелитель - джентльмен благородного происхождения. Это для
того, чтобы они не вздумали
обращаться со мной как с лакеем. Надеюсь, ты понимаешь и согласен?
- Разумеется, - немедленно ответствовал сэр Дерек. - Увидимся вечером в
пятницу, дружище.
Несколько дней спустя он приехал в Оксфордшир и вместе с Повелителем
установил основные правила. Повелитель нес
полную ответственность за привезенных к нему женщин. Девственниц запрещалось
насиловать. Он просто должен был
пробудить в них чувственность, прежде чем передать будущим хозяевам. Женщин
более искушенных ожидали иное
обращение и иные радости, но с теми же результатами.
- Найди мне трех лакеев, которые могли бы стать помощниками в этих плотских
развлечениях, - потребовал он у сэра
Дерека. - Подозреваю, что нужные люди у тебя уже есть.
Сэр Дерек улыбнулся и кивнул.
- На моей земле есть древний римский театр, правда, довольно маленький.
Возможно, он был выстроен специально для
семьи патриция, владевшей этой областью. Летом мы будем пользоваться им, а для
плохой погоды ты найдешь нам
безопасное убежище. Поскольку я буду держать девушек в своем доме, то не хочу
надолго приводить их на ваши собрания,
чтобы они не пугались.
- Неподалеку есть старый монастырь, - заметил сэр Дерек. - Он уже несколько
веков как заброшен и почти
разрушился, но подвалы вполне крепкие и сухие. Я велю прибраться и все
приготовить для наших собраний. Он улыбнулся.
- Очевидно, ты там недавно побывал, - догадался Повелитель, заметив эту
легкую усмешку.
- Это очень уединенное место, - ответил сэр Дерек, - а джентльмену иногда
просто необходимо уединение.
- Совершенно верно, - согласился Повелитель.
Они еще долго обсуждали мелкие, но совершенно необходимые детали их плана, и
в воскресенье днем сэр Дерек
отправился обратно в Лондон, чтобы сообщить "Ученикам дьявола" приятную новость.
Через несколько дней прибыли лакеи Джон, Дик и Мартин с рекомендациями и
письмом от сэра Дерека. Все
вышеописанное происходило три года назад.
Первая привезенная насильно девушка оказалась пылкой своевольной фермерской
дочкой. На ее укрощение ушла всего
неделя. Впоследствии она подарила своему покровителю, сынку богатого лорда,
много ночей наслаждения и двух бастардов,
прежде чем удалиться на покой и мирно жить в выделенном ей коттеджике. За ней
последовало бесчисленное количество
селянок, продавщиц, и, наконец, за несколько месяцев до появления леди Люсинды,
здесь не слишком долго обитала
гувернантка лорда Мелдрю, чопорная и жеманная молодая дама, имевшая глупость
противиться авансам своего нанимателя.
Но, побыв немного на попечении Повелителя, она превратилась в бесстыжую тварь,
взявшую полную власть над несчастным
лордом и безоговорочно правившую им за счет таких неоспоримых прелестей, как
огромные груди и ненасытное лоно,
которым его обладательница, кажется, могла колоть орехи. Недавно Повелитель
слышал, что лорд Мелдрю за последнее
время заметно побледнел и едва держится на ногах.
Раскат грома вернул его к действительности. Подняв голову, он увидел, что
собирается дождь. Пришлось повернуть коня
и мчаться к конюшне. Он едва успел добраться домой до начала грозы и немедленно
поспешил к своей подопечной. По пути
наверх Повелитель встретил Дика и Мартина.
- Как там ее светлость? - осведомился он. Лакеи расплылись в улыбках.
- Не поверите, милорд, но она прекрасно держится. Сейчас с ней Джон.
Повелитель взбежал по лестнице и почти ворвался в спальню, служившую местом
заключения Люсинды. И сразу же
увидел наклонившегося над ней Джона. Он лихорадочно дергал рукой, работая
"дилдо". Люсинда билась в спазмах
наслаждения, упорно требуя от него не останавливаться.
Лакей повернул голову на звук открывшейся двери.
- Кажется, леди знакома истинная страсть, милорд. С этой неприятностей не
будет. Взгляните.
И Джон раздвинул складки розовой плоти двумя пальцами, открыв набухшую
горошину ее женственности, вздувшуюся
вдвое против прежнего. Отняв пальцы от "дилдо", он сжал налившийся кровью
бугорок, и Люсинда взвизгнула, излившись
обильными слезами чувственности.
- Прекрасно, Люсинда, - одобрил Повелитель и, отпустив Джона, сел на край
кровати и спокойно заметил: - Джон
прав, утверждая, что тебе знакома страсть, мое сокровище. Тебе было хорошо?
- Д-да и нет, - призналась Люсинда. - Никогда не испытывала ничего подобного,
даже с моим дражайшим Робертом,
но теперь... это уж слишком. Не знаю, сколько раз я кончила. Стараюсь лежать
спокойно, но стоит мне чуть стиснуть его - и
начинается... Что это со мной? Никогда раньше не была так слаба.
- Это не слабость, - покачал он головой. - Ты очень чувственна, и, кроме
того, прошло несколько лет, прежде чем ты
позволила себе отдаться восхитительным восторгам похоти.
Он осторожно шевельнул "дилдо", и Люсинда содрогнулась.
- Боюсь, мое сокровище, что твои поклонники действительно не заслуживают
столь замечательной женщины.
Он наклонился и коснулся ее уст горячими губами.
- Если ты в самом деле вознамерилась отомстить, нам предстоит много работы.
Когда ты в сентябре отдашь свое тело
этой троице, они должны ощутить такое, чего раньше им не доводилось испытывать.
Ты должна быть так хороша, что при
одной мысли о том, что можешь выбрать не его, каждый должен сгорать от
нетерпения и отчаяния. Но вряд ли это
произойдет, если я не изменю свои методы обучения. Думаю, ты все усвоишь куда
быстрее, если мы станем любовниками, а
не повелителем и рабыней. Ты согласна?
- Да, - с готовностью кивнула Люсинда, - но только если назовешь свое имя.
Как можешь ты быть моим
возлюбленным, если я даже не знаю, кто ты?
- Я открою только одно из имен, - согласился он. - Этого будет достаточно,
Люсинда?
- Но ты снимешь маску? - настаивала она.
- Нет, и ты знаешь, что я прав. Меня зовут Роберт, как твоего мужа.
- Да, запомнить будет легче легкого, - сухо заметила Люсинда, но тут же
хмыкнула: - До чего же все это забавно,
Робби!
- Я хочу лечь с тобой, - неожиданно объявил он и, вынув "дилдо", отложил в
сторону. Потом встал, снял сапоги и
поспешно разделся. Его копье было уже отвердевшим и готовым к битве.
- Ты не развяжешь меня? - попросила она.
- Только ноги, но руки пусть останутся связанными. Ты найдешь такой способ
соития весьма приятным.
Он ослабил шелковые шнуры, удерживавшие ее широко разведенные ноги.
- Значит, я все-таки остаюсь твоей пленницей, - тихо шепнула она. Он
возбуждал ее. Возбуждал куда сильнее, чем муж.
Он вложил ей палец в рот, и Люсинда стала сосать, гадая, как он выглядит без
маски. Пусть она прикрывает всего лишь
лицо и переносицу, все равно, не видя лица, невозможно определить, красив ли
мужчина. Осмелится ли она сорвать маску?
Но Люсинда немедленно вспомнила, что руки у нее не свободны. Кроме того, если
она не станет следовать правилам
игры, возможно, никогда не узнает правду о том, кто он на самом деле. Нет, нужно
быть терпеливой.
Одно она знала твердо: Робби - настоящий мужчина, в отличие от тех трех
идиотов, которые пытались силой потащить
ее к алтарю.
"О чем она думает?" - в свою очередь, размышлял он, изнемогая от желания.
Наклонив темноволосую голову, он стал
лизать ее горло, целуя и лаская языком стройную колонну теплой плоти. Она
шевельнулась, закидывая голову, так что
шелковистая кожа распаляла и без того бушующее пламя. Его пальцы запутались в ее
каштановых локонах.
- Сейчас мне не до игр и любезностей, - в отчаянии выдохнул он, прежде чем
глубоко вонзиться в покорное тело и
задвигаться со все большей скоростью. При виде ее почти обезумевшего лица Роберт
застонал. Она тесна, как девственница,
и горяча, как раскаленные угли. Его еще больше возбуждало сознание того, что она
натягивает и дергает свои узы в тщетной
попытке освободиться.
Ее ноги обвились вокруг его талии, алчно стиснули. Впервые в жизни он
вскрикнул в головокружительном экстазе. Не
смог сдержаться. Она невыразимо восхитительна!
К своему удивлению, он вдруг понял, что не смог покорить Люсинду, это она
покоряла его. Роберт поцеловал ее глубоким
страстным поцелуем, и она сильно вздрогнула, придавленная его телом, в то
мгновение, когда хмельной напиток его страсти
вырвался в потоке сладострастия и желания. Отодвинувшись от нее, он последним
усилием сорвал с крючков шнуры, обнял
Люсинду и прижал к себе.
Люсинда остро ощущала прикосновение мускулистой груди. Под ее щекой мерно
билось сердце. Она жадно вдыхала
запах его страсти. Это безумие! Они вместе всего два дня, но она уже поняла, что
именно с этим человеком хочет провести
остаток жизни, независимо от того, кто он на самом деле. Почему она ни разу не
встретила его в Лондоне за весь прошлый
сезон? Узнала бы она его, если бы видела раньше? Да! О да!
- Ты бывал последнее время в столице? - не выдержала она.
- У меня нет средств постоянно вращаться в обществе. Кроме того, я не ищу
жену, так что не вижу необходимости жить
в Лондоне целый сезон.
- Значит, мы не виделись, даже случайно, - вздохнула она.
- Нет, до вчерашнего дня, - кивнул он. Люсинда рассеянно прикусила губу.
- Но ты приедешь на бал графини Уитли, да, Робби?
- Чтобы стать свидетелем твоего триумфа? - улыбнулся он.
- Именно свидетелем.
- Приеду, - согласился он. - После тебя я больше никого не хочу укрощать.
Твои поклонники были щедры, поэтому я
могу позволить себе небольшое развлечение. Остановлюсь у своего друга, сэра
Дерека, побываю на балу и вернусь к своим
лошадям. - Он погладил ее по голове и чуть слышно спросил: - А ты? Что станешь
делать ты, Люсинда?
- Буду жить долго и счастливо, как говорится в сказках.
- Без страсти? Ты, такая живая, такая пылкая? - не выдержал он. Дьявол,
почему он всего лишь жалкий бедняк?
Почему не владеет состоянием, без которого он не имеет права сделать ей
предложение?
- О, я снова выйду замуж, - заверила Люсинда, - но выберу супруга сама, и
только сама. Как и моя сестра Джулия, я
не добиваюсь ни богатства, ни высокого положения. Благодаря моему дорогому мужу
я хоть сейчас могу пойти под венец
даже с последним нищим, если захочу. Но никто, никто на свете не укротит меня,
не превратит в серую мышку. Я отдам себя
лишь тому, кто полюбит меня. Тому, кого полюблю я. Именно этого хотел для меня
Роберт Харрингтон, и я не отступлюсь от
его заветов.
Подняв голову с его груди, она взглянула в полускрытые маской зеленые глаза.
- Ты когда-нибудь любил?
- Однажды, много лет назад. Хотел жениться на дочери состоятельного соседа.
Элайза была прелестна. Мы знали друг
друга с детства. Когда мне было семнадцать, а ей пятнадцать, она стала моей.
Страсть кипела огненной лавой, и мы
встречались почти каждый день. Я решил попросить ее руки и готовился приехать в
их поместье, но тут объявили о ее
помолвке с неким маркизом из Йоркшира. Я чуть не плакал от досады. Она же
хладнокровно уведомила меня, что маркиз
сказочно богат и она всегда хотела быть маркизой. "Но что будет, когда он
узнает, что ты не девственна? Твой маркиз просто
прогонит тебя и с позором отошлет в Оксфордшир". Она засмеялась и объяснила, что
уже отдалась ему. "Я кричала и
разыгрывала невинность. Едва он заснул, я вымазала бедра и простыни куриной
кровью, пузырек которой получила от няни".
Я был потрясен ее предательством и развращенностью, но ее следующие
откровения показали всю степень моей
наивности. Она сказала, что уже носит ребенка, хотя точно не может сказать, кто
отец - я или маркиз. Но какая разница,
если муж поверит всему и признает дитя своим наследником?!
На следующей неделе устроили пышную свадьбу. Приехали и мы с бабушкой. Ничего
не поделать: отказаться было
немыслимо. Поразительно только, каким воплощением чистоты она казалась в тот
день!
- Значит, поэтому ты презираешь женщин, - догадалась Люсинда.
- Вовсе нет! - запротестовал он.
- Почему же в таком случае позволяешь "Ученикам дьявола" использовать себя
подобным образом? Мостить путь к
падению несчастных девушек? - вежливо осведомилась Люсинда. - Наверное, все еще
сердит на девушку за обман и
измену и, поскольку не в силах наказать ее, вымещаешь зло на них.
Ее проницательность ошеломила Роберта.
- Господи! - воскликнул он. - Что я наделал?! Ты права, я сам не понимал, как
глубоко тлеет во мне гнев, и только
сейчас, упомянув о случившемся, осознал, что все еще не простил ее. Ощутил
ярость при мысли о том, что Элайза могла
оказаться столь бессердечной и отринуть истинную любовь. Негодование, что более
пышный, чем мой, титул и мешок с
золотом значили для нее больше, чем я. И что же я сотворил в своей безрассудной
злобе?!
- Что сделано, то сделано, - урезонила Люсинда. - Но неужели ты позволишь той
жестокой особе по-прежнему
отравлять твою жизнь? Не стоит раскаиваться в том, что пришлось сыграть роль
Повелителя. Ты ведь сам утверждаешь, что
никого не убивал, не насиловал, ни над кем не издевался, а изменить прошлое не в
нашей власти. Зато от тебя зависит, каким
станет будущее, Робби. - Она нежно поцеловала его в губы и пообещала: - Мы
проведем лето не как враги, а как
влюбленные. Я исцелю все твои раны. В сентябре я наконец смогу восторжествовать
над троицей самонадеянных идиотов, а
согласившись помочь мне, ты искупил все свои грехи.
Она снова поцеловала его. Впервые за последние годы он почувствовал себя
легко и свободно, и только одно
обстоятельство тревожило его.
- Но тебе придется отдаться на волю похоти своих поклонников, иначе они не
поверят в твое смирение, - даже
представить это невыносимо, - прохрипел он.
- Я не боюсь, - покачала она головой. - Другим способом их аппетиты не
подогреешь, и, следовательно, я так и не
сумею отомстить. Всю оставшуюся жизнь они будут помнить соитие со мной на виду у
всех, крики наслаждения, их и мои.
Помнить и знать, что никогда больше не испытают столь изысканных восторгов.
Каждый должен жениться, чтобы
продолжить род. И хотя это несправедливо по отношению к их будущим женам, ни
одна женщина не сможет удовлетворить
их так, как я. По мере того как будет идти время, воспоминания о сентябрьской
ночи будут становиться все острее и
отчетливее. Они пройдут через те муки ада, которые готовили мне и другим
несчастным.
- Ты свирепа, как древний воин, - усмехнулся он.
- Мой отец часто говаривал, что, родись я мальчиком, наверняка пошла бы по
стопам своего старшего брата Уильяма.
Ты согласишься стать моим возлюбленным, Роберт?
- Да, - кивнул он, - и отошлю всех лакеев.
- Ни за что! - возразила Люсинда. - Их приставили к тебе "Ученики дьявола", и
если ты их прогонишь, они
немедленно донесут своему настоящему хозяину. Пусть остается и помогут тебе в
моем обучении, как было в прошлом. Мне
еще многое предстоит узнать об истинной чувственности, Роберт.
Так началось лучшее лето в их жизни. Повелитель собрал лакеев и объяснил, что
с Люсиндой, как с благородной леди,
должно обращаться иначе, нежели с деревенскими девчонками. И поскольку она
согласилась слушаться его, отныне они
станут любовниками.
- Так она сумеет больше усвоить, - заверил он. - Боюсь, что ваша роль во всем
этом не будет так велика, как обычно,
но и сам случай по меньшей мере небывалый, и нас всех щедро вознаградят за
усилия.
- В таком случае, - заметил Джон, самый умный из троих, - мы должны вести
себя с леди Люсиндой как с вашей
возлюбленной, а не гостьей, милорд?
- Совершенно верно, - кивнул хозяин, - но я запрещаю выдавать мои фамилию и
титул на случай, если мы вдруг
встретимся в обществе. Она будет звать меня Робертом, по одному из данных при
рождении имен, так что не удивляйтесь,
если услышите его из ее уст. Кстати, ее покойного мужа тоже так звали. Думаю,
это немного ее утешит.
- Вы и в самом деле истинный Повелитель, милорд, - восхищенно прошептал Джон.
- Могли бы продать королю
Георгу его же корону, а уж его доверчивым не назовешь!
Крепыш лакей весело хмыкнул. Остальные тоже засмеялись, но Дик все же
спросил:
- Но вы все же позволите нам позабавиться с ней немного, прежде чем она нас
покинет, милорд? Мы никогда еще не
имели настоящей леди.
- Посмотрим, как пойдут дела, - уклончиво ответил Повелитель. - Вы
действительно понадобитесь мне, поскольку
леди Люсинде нужно узнать кое-какие тонкости, а она, как известно, ученица
прилежная. Наши наниматели будут очень
довольны, когда мы вновь встретимся в сентябре.
Позже, уже к вечеру, наконец появилась Полли, усталая и измученная.
- Ну, - кисло пробормотала она, - я искренне надеюсь, что вы не выберете ни
одного их этих богатеньких лордов,
которые так и рвутся жениться на вас, миледи. Герцог непристойно воет, когда
трахается, маркиз едва не раздавил меня
своей тяжестью, а его милость предпочитает женский зад "киске". У меня все ноет
и саднит, внутри и снаружи.
Люсинда, сидевшая в постели, выглядела на редкость мило. Кто бы мог подумать,
что она провела все утро с коварным
"дилдо", втиснутым в ее лоно?!
- Мы с Повелителем пришли к соглашению, - объявила она служанке. - Обещаю
тебе, что не выйду ни за кого из них,
Полли. А сейчас позови лакеев и вели принести горячей воды, от меня несет
похотью.
- Благодарение Господу! Вы верно решили, миледи. Но что за соглашение?
Уверены вы, что он сдержит слово?
- Совершенно уверена, Полли. Иди, скажи Джону, что мне нужна ванна, а потом
мы поговорим.
Полли поспешила прочь, а когда вернулась, Люсинда рассказала о своей беседе с
Повелителем.
- А что скажет ваш брат? - встревожилась Полли, услышав, как обстоят дела.
- Мой брат, гнусный негодяй, замешан во всем этом заговоре, - прошипела
Люсинда, - отныне он будет делать все,
что я прикажу, иначе я обличу его перед архиепископом.
- О-о, миледи, так кнут у вас в руках! - восхитилась Полли. - Значит, теперь
мы будем жить в Лондоне?
- Возможно, - последовал ответ, и Люсинда таинственно улыбнулась.
Вода была тут же принесена, и Люсинда, не обращая внимания на лакеев, как
была, голая, встала с постели и ступила в
чан.
- Джон, - приказала она, - позаботься о том, чтобы перестелили белье.
- Сейчас, миледи, - кивнул он и послал остальных лакеев за надушенными
лавандой простынями. - Потереть вам
спинку, миледи?
- О, ну и наглец! - ахнула шокированная Полли. - Я сама способна вымыть
миледи без всякой помощи!
Она встала на колени и, взяв тряпочку, принялась энергично намыливать.
Растирая Люсинду, горничная продолжала
бормотать себе под нос что-то насчет дерзости некоторых особ. Слуга, лукаво
подмигнув Люсинде, прокрался за спину
Полли, тоже встал на колени и сжал большими мозолистыми ладонями ее пухленькие
грудки. Та, взвизгнув от
неожиданности, стала отбиваться.
- Оставь ее в покое, Джон, - со смехом велела Люсинда. - Если тебе нечего
делать, спустись и принеси мне поесть.
Сомневаюсь, что Повелитель вознамерился уморить меня голодом.
Джон вскочил, но не раньше, чем крепко ущипнул соски Полли, на что она
взвизгнула еще пронзительнее.
- Будет сделано, миледи, - пообещал он и направился к двери, едва не
столкнувшись с Диком и Мартином, несшими
свежее белье.
- Застелите постель и можете идти, - строго сказала им Люсинда. - Полли,
волосы тоже нужно промыть. Подумать
только, сколько пыли набилось в них во время поездки!
- Да, миледи, - кивнула горничная, немного успокоившись.
К тому времени как Люсинда вышла из воды, лакеи уже убрались. Полли быстро
вытерла ее, предварительно завернув
волосы хозяйки в большое полотенце. Потом надела на Люсинду надушенную ночную
сорочку, и та села у огня, пока
горничная сушила каштановую копну и расчесывала щеткой из кабаньей щетины с
серебряной ручкой, которую принесла из
сундука госпожи.
- Может, распаковать вещи, миледи? - спросила она, связывая волосы Люсинды
голубой шелковой лентой.
- Разумеется, как если бы мы приехали в Ирландию, к Джулии. Боюсь, однако,
что от тебя потребуют стирать белье,
поскольку других слуг, кроме лакеев, в этом доме нет.
- А кухарка? Довольно милая старушка, - возразила Полли. - И наверняка кто-то
занимается стиркой.
- Возможно, но вряд ли Повелитель хочет, чтобы местные жители узнали о его
занятиях. Он сказал, что до сих пор ни
одна женщина не оставалась больше недели. Мы же пробудем несколько месяцев.
Спроси его, прежде чем искать
помощницу. Если придется заботиться только обо мне, то ведь это ненадолго,
верно?
Дверь в комнату открылась, и появился Джон в сопровождении Повелителя. Лакей
нес тяжелый серебряный под нос,
который осторожно поставил на стол у камина. От закрытых блюд поднимались
аппетитные ароматы.
- Прекрасно! - обрадовалась Люсинда - Умираю от голода!
- Полли и Джон могут идти, - приказал Повелитель. - Я сам стану прислуживать
тебе, Люсинда.
Полли нервно взглянула на хозяйку, но Люсинда сказала:
- Пока мы живем в этом доме, Полли, ты станешь подчиняться Повелителю.
Кстати, Джон, ты не смеешь обольщать
мою служанку, если она этого не захочет. Это понятно, ты, похотливый козел в
человеческом облике?!
- Да, миледи, - покорно кивнул лакей, но глаза сатанински блеснули. Полли
присела и вместе с Джоном покинула
спальню.
- Покорми меня! - капризно бросила Люсинда. - В последний раз я ела вчера
днем, в жалком сарае, и, нужно сказать,
обед был не слишком плотным!
Повелитель улыбнулся и, придвинув стол поближе, уселся рядом с ней у камина
на маленькой кушетке. Поднял крышку с
первого блюда, взял устрицу и положил в приоткрытый ротик Люсинды. Она
проглотила устрицу и взглядом потребовала
еще. Он скормил ей целую дюжину, не забывая при этом и себя. Сняв крышку со
второго блюда, Повелитель обнаружил
небольшого цыпленка, разорвал надвое, откусил и протянул ей вторую половинку.
Покончив с цыпленком, они принялись за
спаржу, плавающую в уксусе. Люсинда взяла длинный зеленый стебель, медленно
слизала с него соус и, не отрывая глаз от
Роберта, откусила головку и проглотила. Высосала остаток и отбросила. Второй
стебель предложила ему, но он покачал
головой:
- Она вся твоя.
Люсинда улыбнулась и продолжала есть, медленно, чувственно облизывая губы и
наблюдая, как с каждым глотком псе
больше набухает ком в его панталонах. Она даже осмелилась протянуть руку и
небрежно погладить его. Когда спаржа была
доедена, Люсинда дала облизать свои пальцы Роберту. Тот принялся посасывать
каждый, многозначительно глядя на нее.
На десерт было блюдо с клубникой. Они скормили друг другу все до ягодки, пока
их руки и губы не выпачкались алым
сладким соком. Пришлось снова облизать пальцы дочиста. Роберт встал и принес
себе и Люсинде бокалы с вином. Они
дружно осушили все, до капли.
- Надеюсь, ты сыта? - спросил он, когда поднос унесли.
- Нет, - покачала Люсинда. - Я горю желанием, Робби, и только ты способен его
утолить.
- Ты настоящая плутовка, Люсинда, - засмеялся он. - Но верно, я тоже голоден
поэтому нам предстоит еще один
десерт. Пойдем.
Он поднял ее, повернул спиной к себе и, перегнув через кушетку, поднял
сорочку.
- О, - воскликнула Люсинда, - как восхитительно порочно!
Повелитель расстегнул панталоны, высвободил свое мощное орудие и, встав
сзади, сжал ее бедра, одновременно
проникнув в тесное жаркое лоно.
- Это ты, мое сокровище, ужасная грешница, - прошептал он. - Но зато
истекаешь влагой и всегда готова для меня.
Он вонзился в самую глубину, Люсинда вскрикнула:
- Ах, я никогда еще не делала это вот так!
- Ты еще многого не знаешь, сокровище мое, но заверяю, прежде чем ты покинешь
мой дом, научишься всему,
Люсинда. Ах-х, вот так, ангел мой, садись на моего резвого "петушка"!
Он принялся работать бедрами, впиваясь пальцами в ее плоть.
- О, Роберт, - вздохнула она, - я хочу, чтобы ты передал мне все свои
познания!
Позже Люсинда неизменно вспоминала об этих летних месяцах как о самых
прекрасных в своей жизни. Впервые она была
совершенно свободна, могла делать все; что вздумается, а не то, чего от нее
хотели и требовали окружающие. У нее появился
любовник - умный, очаровательный, искусный и невероятно страстный. Она влюбилась
в него и поняла это едва ли не с
первой встречи. И теперь стремилась узнать его настоящее имя, ибо только за
него, человека, именовавшего себя Робертом
или Повелителем, она выйдет замуж.
У него был чудесный дом, выстроенный, как она считала, еще в царствование
Елизаветы, когда его семья сколотила
состояние на торговле с Индией. Он пояснил, что титул был дарован семье задолго
до появления этого недолгого богатства и
восходил ко временам королей, сидевших на троне еще до Вильгельма Завоевателя.
Люсинда поняла, что когда-то его предки
были знатны и могущественны. Дом носил отпечаток былой роскоши. Стены были
отделаны широкими панелями, как и пол,
почерневшими от времени. В турецких, изумительной работы коврах зияли дыры. Зато
библиотека и картинная галерея были
увешаны портретами предков.
- Ты похож на своих предков? - спросила как-то Люсинда, и он рассмеялся.
- Нет. Скорее - на мать, а ее портрета нет. Не было денег заплатить
художнику. - Он приподнял ее подбородок и тихо
прошептал: - Для тебя важно, как я выгляжу, Люсинда?
- Нет, но все же меня разбирает любопытство. И это вполне естественно, Робби.
Мы стали любовниками два месяца
назад, и все это время ты не снимаешь маски в моем присутствии, даже когда мы
мчимся верхом по полям. Я понимаю
причины, по которым ты это делаешь, но поверь, никогда не выйду замуж за
человека из общества. Вряд ли мы встретимся в
столице.
- Но если это все же произойдет, тебе не будет стыдно за все, что было, при
условии, конечно, если так и не узнаешь
меня в лицо, - возразил Роберт.
Он никогда не проводил с ней ночь напролет, всегда исчезал в своей спальне, в
которую не было хода ни ей, ни Полли.
- Я должна знать, кто он, - твердила Люсинда горничной. - Должна!
- Вот уж не думала, что вам до этого есть дело, учитывая, как ловко он
управляется со своим гигантским отростком, -
фыркнула Полли. - Я спрашивала Джона, как он выглядит, и тот сказал, что, мол,
ничего особенного.
- Вижу, вы с Джоном на короткой ноге, - заметила Люсинда.
- Он хочет жениться на мне, миледи, - призналась горничная.
- Ты бы вышла за человека, занимающегося подобными делами? - удивилась
Люсинда.
- Отец Джона хочет, чтобы тот вернулся в Херефорд, да взял на себя его
кузницу, миледи. Он пошел на службу, чтобы
выйти в люди, но теперь понял, что лучшего места, чем кузница, не сыскать.
- А ты хочешь выйти за него, Полли? - допытывалась Люсинда.
- О да, миледи, еще как! - вскрикнула Полли. - У меня будет свой дом. Отец
Джона - вдовец.
- Похоже, вы уже обо всем договорились, - задумчиво протянула Люсинда. -
Когда ты собираешься уйти от меня?
- Мы с Джоном решили подождать, пока все не кончится. Я объяснила ему, что
иначе никак нельзя, и он считает вас
ужасно храброй, потому что вы не боитесь отомстить за позор. Кроме того, он
говорит, что Повелитель - человек
благородный и не будет больше заниматься этим, когда вы уедете.
- Хочешь сказать, что Роберт уходит с должности Повелителя?
Значит, он говорил правду, и это невероятно волновало Люсинду.
- Да, миледи. Он говорит, что ему все это надоело.
- Тем более необходимо узнать, кто же он! Но как? Полли, может, Джон знает?
- Вполне вероятно, но не думаю, чтобы он предал хозяина, миледи, - покачала
головой горничная. - Но почему это
так важно для вас? Вы ведь вряд ли захотите встретиться с этим джентльменом
после того, как выберетесь отсюда. Пусть вы
не обвенчаетесь ни с лордом, ни с маркизом, ни с герцогом, но когда-нибудь
наверняка захотите выйти замуж. Что, если
окажется, что ваш супруг знаком с этим человеком? А вдруг вы столкнетесь с ним
на балу или рауте? Уж лучше вам не знать,
миледи.
- Повелитель, - объявила Люсинда потрясенной горничной, - единственный, чьей
женой я стану. Он пообещал
приехать на бал графини Уитли, где мой брат должен объявить о помолвке. Если я
не узнаю имени Повелителя, кого же
назовет епископ?!
Полли ошеломленно вытаращила глаза и, кое-как обретя голос, пролепетала:
- Но что, если Повелитель не джентльмен, миледи?!
- Дом принадлежит ему, в галерее висят портреты его предков. Он джентльмен,
пусть и небогатый, но благородного
происхождения. Должен быть способ узнать его фамилию и титул!
Полли покачала головой.
- Я передам Джону все, что вы сказали, миледи. Он желает Повелителю такого же
счастья, как у нас с ним! И сохранит
вашу тайну, если я попрошу.
К удивлению Люсинды, через несколько дней лакей подошел сам.
- Если ваша милость соизволит спуститься в библиотеку, - тихо посоветовал он,
- она найдет на дубовой подставке
большой том, в котором есть ответы на все вопросы.
- Когда? - коротко спросила Люсинда.
- Завтра он уедет на целый день, договариваться с турецким пашой, который
хочет купить одного из не холощеных
отпрысков Рамзеса для своей конюшни. Паша остановился неподалеку, в доме лорда
Боуэна. Дик и Мартин обычно удирают
в деревню, стоит хозяину отлучиться. Подавальщицы в "Лягушке и лебеде" - девицы
сговорчивые, а поскольку Повелитель
не позволяет им приблизиться к вам, парни изнемогают от похоти. Мне приходится
оберегать от них Полли, а это дело
нелегкое, доложу я вам. Когда все разойдутся, я пошлю ее за вами. А найдете вы
что-то или нет - зависит от вас.
- Но ты? Неужели ничего не можешь рассказать о нем? - не отставала Люсинда.
Джон покачал головой.
- Честно говоря, мы знаем немногим больше вашего, миледи. По прибытии сюда
нам было велено называть его
Повелителем. Раньше все мы служили у лорда Боуэна. Уверен, что, когда все
закончится, Дик и Мартин вернутся назад. Лорд
Боуэн изволили объяснить только, что Повелитель - титулованный джентльмен и,
поскольку род его занятий не совсем
благопристоен, желает остаться неизвестным. Мы, разумеется, видели его лицо, но
самого никогда раньше не встречали. Как
сами понимаете, лорд Боуэн почти все время живет в Лондоне. Кроме того, никто из
нас не умеет читать, так что все равно
ничего не сумеем понять в той большой книге.
- Понимаю, Джон, - кивнула Люсинда, - и благодарю тебя за помощь и
сочувствие. Обещаю, что на свадьбу ты и
Полли получите хороший подарок.
- Сегодня утром мне нужно быть у друга, - сообщил Повелитель на следующий
день. - Боюсь, это займет несколько
часов. Не обидишься, если придется побыть одной?
- Разумеется, нет, - заверила Люсинда. - Все это пустяки по сравнению с теми
испытаниями, что ожидают меня через
несколько дней, дорогой Робби. Сегодня первое сентября, и полнолуния долго ждать
не придется.
- Ах, если бы только был иной способ! - вздохнул он, нежно целуя ее.
- Я все понимаю, - откликнулась она, не кривя душой. Если бы Повелитель
позволил ей сбежать, отвергнутые
поклонники выместили бы на нем всю злобу, а потом принялись бы охотиться за
жертвой, и кто-то из них непременно
вынудил бы Люсинду пойти с ним к алтарю. Нет! Если уж она решилась отомстить,
придется до конца притворяться перед
ненавистным трио покорной и усмиренной.
Роберт оставил ее, а чуть позже, глядя в окно спальни, она заметила, как Дик
и Мартин, оба в коричневых домотканых
панталонах и полотняных рубашках, быстро шагают по дороге, ведущей в деревню.
Очевидно, лакеи предпочли вставить
ливреи дома.
Каким тихим казался сегодня утром чудесный старый дом!
Любопытствующая Люсинда долго бродила по комнатам, открывая одну дверь за
другой. Оказалось, внизу располагался
небольшой парадный зал с единственным громадным камином. Гобелены на стенах,
хоть и пыльные, были искусной работы.
Очевидно, дом никогда не перестраивался со времен постройки, в самом начале
шестнадцатого века. По крайней мере над
камином была высечена дата: тысяча пятьсот первый год.
Сквозь высокие, но грязные окна пробивался солнечный свет. Мебель вся была
сделана из добротного дуба, и Люсинда
подумала, что уборка, полировка и добавление кое-каких мелочей могут сделать
чудеса.
Улыбнувшись собственным мыслям, она направилась в библиотеку и осторожно
заглянула внутрь, словно ожидая найти
там кого-то, но обшитая панелями комната была пуста.
У одного из створчатых окон стояла массивная подставка для книг. На ней
покоился тот огромный том, о котором
упоминал Джон. На обложке красовался простой герб: золотой полумесяц, окруженный
пятиконечными золотыми звездами
на лазурном поле. Безыскусный, но весьма необычный, как заметила Люсинда, с
трудом открывая книгу. На титульной
странице было выведено: "История графов Стэнтон".
Не тратя времени, Люсинда проворно добралась до последней страницы и там
нашла то, что искала: "Люсьен Роберт
Чарлз Филлипс, рожденный девятнадцатого августа тысяча семьсот двадцатого года".
Больше записей не было. Рядом с годами рождения и венчания матери, отца и
бабки стояли соответствующие даты.
Наконец Люсинда узнала все, что хотела, но все же любознательность побудила
ее обратиться к началу книги. Оказалось,
что Филлипсы - в самом деле род древний и благородный. Зачастую смерть
очередного главы семейства или старшего сына
приходилась на даты кровавых сражений во имя родины и короля. Два графа Стэнтона
участвовали в крестовых походах.
Не успела Люсинда опомниться, как пролетело утро, и Полли, беспокоясь, что
Повелитель может вернуться, отправилась
на поиски госпожи.
- Ну как, миледи, вы нашли что искали?
- Нашла, - кивнула Люсинда.
- В таком случае не грех бы и подкрепиться, - посоветовала горничная.
Люсинда последовала за ней в сад, где был накрыт стол. Джон, вызвавшийся
прислуживать ей, выдвинул стул.
- Теперь мне все известно, - сообщила она, усаживаясь, - но пока я не раскрою
подробностей. Расскажу, когда мы
вернемся в Лондон. Джон, я хочу, чтобы до бала у графини Уитли ты пожил в моем
доме. Потом я позабочусь о том, чтобы
отправить вас с Полли в дом твоего отца. Однако думаю, будет лучше, если по
приезде в Лондон вы немедленно поженитесь.
Полли явно была разочарована, но Джон кивнул:
- Я прекрасно понимаю, миледи. Свадьба в Лондоне! О таком можно только
мечтать. Я безгранично ценю вашу доброту,
особенно если учесть, с чего мы начали, - вымолвил он, залившись краской.
Живые голубые глаза Люсинды весело блеснули.
- Думаю, чем меньше распространяться на эту тему, тем лучше. Можешь подавать,
Джон.
- Да, миледи, - деловито ответил лакей.
После, когда она и Полли грелись на солнышке, среди заросшего ромашками
газона, горничная спросила:
- Теперь, когда Джон ушел, вы мне скажете, миледи?
- Нет, Полли, - покачала головой Люсинда. - Истинное имя Повелителя останется
тайной, пока мы не будем в
Лондоне. Но поверь, он действительно титулованный джентльмен. Но даже если бы
это оказалось не так, мне все равно.
- Его действительно зовут Роберт? - допытывалась Полли.
- Это одно из имен, данных ему при крещении. Есть еще два, - с улыбкой
ответила Люсинда.
- Тогда он в самом деле настоящий джентльмен, - почтительно прошептала Полли.
- Все знают, что только у
настоящего джентльмена бывает несколько имен.
После успешных переговоров Повелитель вернулся домой в превосходном
настроении. Вечером он и Люсинда ужи-пали
в парадном зале, сидя на противоположных концах длинного стола.
- По пути сюда, сокровище мое, - начал он, - меня осенило. Кажется, я
придумал, как спасти тебя от публичного
изнасилования в руках высокопоставленных негодяев, которым не терпится жениться.
Не смею уверять, что мой план
удастся, но, зная характеры вышеуказанных особ, могу сказать одно: я задену их
гордость настолько, что они мигом см
кажутся от всех дурных намерений.
- Объясни! - потребовала Люсинда.
- Пока не стоит, - возразил он. - Иначе есть опасность, что они разгадают наш
заговор.
- Но как бы мне ни хотелось, чтобы эти трое воспользовались моим беспомощным
положением и взяли меня против
воли, все же жажда мести затмевает все. Я желаю, чтобы они навсегда запомнили
меня, как лучшую женщину, которая у них
была когда-либо. Пусть каждый раз, когда они совокупляются с женщиной, думают
обо мне и горько жалеют о своей потере.
Если же ты спасешь меня, как я достигну своей заветной цели?
- Неизвестно, сумею ли я спасти тебя, - покачал головой Роберт. - Похоть
можеет затмить и тщеславие, и
надменность. Ты можешь отдаться им, но если я все же вырву тебя из их рук,
отомстить будет легче легкого. Я скажу
собравшимся, что твой брат объявит о помолвке в ночь бала Уитли. Бал знаменует
окончание осеннего охотничьего сезона и
возвращение в Лондон самых влиятельных лиц. Все, кто хоть что-то собой
представляет, обязательно съедутся к графине,
сокровище мое. Какое торжество для получившего твою руку слышать объявление о
помолвке на этом балу! А тем временем
ты будешь держать претендентов в напряжении. Пойми, Люсинда, я все готов отдать
за то, чтобы спасти тебя от публичного
унижения. А потом... какой меткий удар ты нанесешь этой троице, ибо можешь быть
абсолютно уверена: каждый успеет
похвастаться приятелям, что именно он выйдет победителем. Если же они вздумают
потом явиться к тебе и устроить
скандал, пригрози обличить "Учеников дьявола" и их гнусные ритуалы.
Люсинда была искренне тронута его заботой. Может, он прав и она в самом деле
сумеет выполнить задуманное, не
разыгрывая из себя шлюху на публике. Если члены общества запомнят это гнусное
зрелище, это впоследствии отразится на
ее детях. Кто захочет жениться на дочерях подобной женщины?
- Попробуй спасти меня, - тихо попросила она.
Роберт кивнул и добавил:
- На всякий случай, Люсинда, тебя нужно научить еще одному трюку. Мы начнем с
утра, а сегодня я прошу тебя как
следует выспаться и отдохнуть.
На следующий день ее, не дав позавтракать, привели в зал, одетую только в
ночную сорочку и домашние туфельки. В
центре стояло устройство непонятного вида и назначения. Повелитель объяснил, что
это его собственное изобретение,
названное "Укротителем девиц".
Крепкий столб был вмурован в мраморное основание. К столбу было приделано
толстое бревно, образуя таким образом
букву "Т". Бревно тщательно обернули набивкой из овечьей шерсти в чехле из
черного бархата. Люсинда заметила
свисавшие с обоих концов кандалы, захват которых можно было регулировать. В
основании находились также зажимы, куда
ей предстояло сунуть ступни. Все сооружение имело весьма пугающий вид, и при
всей храбрости Люсинда с опаской
посматривала на него.
- Пойдем, мое сокровище, не бойся, - попросил Роберт, помогая ей встать у
столба. - Сними сорочку, чтобы мы
смогли как следует отрегулировать нашего "Укротителя".
Люсинда молча подчинилась.
Он слегка опустил перекладину, велел Люсинде перегнуться через нее, остался
недоволен и опустил бревно еще ниже.
- Попробуй перегнуться снова, - бросил он и на этот раз остался доволен. -
Вытяни руки, Люсинда, посмотрим, на
какую длину отпустить кандалы.
Вскоре запястья Люсинды сковали железные обручи, подбитые, правда, густой
мягкой шерстью, так что кожу ничуть не
терло.
- И последнее, - объявил он, поглаживая Люсинду по голой попке, - нужно
вставить ноги в зажимы. Разведи бедра,
Люсинда... шире... Шире... вот так!
Теперь ей не вырваться! Но поскольку на Люсинде оставались туфли, а зажимы
тоже были подбиты шерстью, никакой
боли она не ощутила. Правда, в такой позиции она была совершенно беспомощна и
целиком открыта Повелителю.
- Смею я спросить, что ты намереваешься делать со мной? - нервно засмеялась
она.
- Значит, ты встревожилась, - вздохнул он. - Поэтому я и решил, что нам нужно
попрактиковаться, на случай если я
не смогу тебя спасти. Не стоит страшиться, Люсинда. Это всего лишь предназначено
для того, чтобы без помех поиметь тебя.
Но сначала, разумеется, предстоит порка доброй шотландской плеткой. Одних
шлепков будет недостаточно для скованной по
рукам и ногам женщины. Сейчас я покажу тебе.
Он поднял со стула что-то вроде пояса, но при ближайшем рассмотрении Люсинда
поняла, что полоса кожи слишком
широка.
- Шесть дюймов ширины, - пояснил Роберт. - Четырехдюймовый конец разрезан на
хвосты, завязанные маленькими
узелками. Твою кожу они не рассекут, но при правильном использовании прекрасно
разогреют зад и приготовят тебя к
"закланию". И если ты среагируешь так, как я ожидаю, то, поверь мне, не
дождешься, пока тебя возьмет мужчина. Начнем,
сокровище мое?
- Погоди! - вскричала она. - Если я должна вынести это перед "Учениками
дьявола", кто будет орудовать плетью?
- Только я, - заверил он. - Не позволю никому коснуться тебя. Мужчины, не
привыкшие к таким инструментам,
теряют разум и осторожность и зверски издеваются над своими жертвами. Но цель
порки не наказать, а возбудить женщину,
подготовить ее к вторжению мощного копья.
- Понятно, - вздохнула Люсинда, хотя посчитала столь тяжкое испытание
совершенно ненужным. - В конце концов,
если женщина любит мужчину, она всегда готова ему отдаться и ей не нужны никакие
возбуждающие средства, кроме ее
собственной страсти.
- Согласен, - кивнул он. - Но есть мужчины, которым необходимо видеть женщину
униженную и беспомощную, а
бывают также женщины, от природы холодные и не испытывающие плотских желаний.
Именно для таких и предназначены
столь грубые средства. "Ученики дьявола" давно пресытились обычными блюдами. Им
подавай что-нибудь поострее, и
подобные спектакли волнуют их. Но это лишь на тот случай, если они откажутся
меня послушать. Ты готова, Люсинда?
Нервно сглотнув, она чуть слышно прошептала:
- Да, Робби.
И тут же услышала свист плетки, разрезавшей воздух. Кожаные хвосты обожгли ее
ягодицы, и Люсинда слегка
взвизгнула. Последовали второй и третий удары. Ей становилось все жарче, но
узкие, завязанные узлом ремни все
продолжали жалить ее несчастную плоть. Люсинда прикусила губу, чтобы не
вскрикнуть.
- Не пытайся проявлять чудеса храбрости, - посоветовал он, - им понравится,
если ты станешь выть, умоляя о
пощаде.
И снова хлестнул ее.
Люсинда театрально зарыдала.
- Превосходно, сокровище мое, - одобрил Роберт, продолжая истязание. Наконец
он сжал ее венерин холмик,
проверяя, готова ли она к любовной схватке. Люсинда уже была влажной, но этого
ему показалось недостаточно. Пришлось
отвесить ей еще четыре полновесных удара под звук довольно убедительных
всхлипываний. Вторая проверка показала, что
ее лоно горит, как в огне, и истекает прозрачными каплями. Отбросив плетку, он
выпустил на свободу свою истомившуюся
плоть, стиснул ее бедра и воткнул меч в ее сочившиеся соками ножны. Ее
покрасневшая попка, вдавившаяся в его чресла,
казалась раскаленной.
- Ах, как хорошо, сокровище мое! - простонал он, окунаясь в нее.
- О да, - выдохнула Люсинда, - восхитительно!
- Хочешь, чтобы тебя вспахали на совесть? - лукаво прошептал он, щекоча
языком ее ушко.
Да, скорее, Повелитель, скорее, хочу, чтобы ты взял меня!
- И твое желание исполнится, - пообещал Повелитель, делая резкий выпад. Его
плоть пронзала ее раз за разом.
- Быстрее, дьявол ты этакий! Быстрее! - кричала Люсинда, изнемогая от
сладострастия. Инстинктивно выгнув спину,
она сжала потайные мускулы, пленив дерзкого завоевателя, но тут же расслабилась.
- Ах, Люсинда, - прохрипел он, - ты убиваешь меня своей невыразимой
сладостью!
Выпустив ее бедра, он накрыл ладонями нежные груди и стал осыпать их
отчаянными ласками. Это оказалось последней
каплей. Порка привела Люсинду в невероятное возбуждение, а ощущение его рук на
груди довело до безумия. Такого
исступленного наслаждения он ни разу ей не дарил. Ее тело содрогнулось, и она
потонула в море экстаза, которому, казалось,
не будет конца. Окружающее исчезло. Осталась лишь одна связная мысль: он должен
спасти ее!
Повелитель почувствовал, как пена ее страсти заливает его жадную плоть, и с
криком дал себе волю, стискивая сначала ее
груди, потом бедра, врезавшись в нее еще несколько раз, прежде чем отдаться
волне блаженства. Он должен спасти ее!
Он обмяк на ней, тяжело дыша. Сама Люсинда едва не потеряла сознание и
бессильно повисла на "Укротителе девиц" в
позе абсолютной покорности, так что Повелитель испугался, уж не убил ли он ее.
Он приподнялся и принялся поспешно
освобождать ее из пут.
- Ты жива? - встревоженно осведомился он и, подняв Люсинду, понес к креслу.
Усевшись, он положил на колени
недвижную женщину и прижал к себе. - Люсинда! Скажи хоть слово, сокровище мое!
Что с тобой?
Люсинда глубоко, удовлетворенно вздохнула и медленно открыла свои голубые
глаза.
- Все хорошо, Робби, - спокойно заверила она. - Не волнуйся. О, дорогой мой,
меня никогда еще так не вспахивали!
Правда, перекладина немного неудобна и самая середина давит на живот, зато
остальное! Но, дорогой, тебе ни к чему было
пороть меня, чтобы возбудить, хотя, признаю, новизна ощущений свое дело сделала.
- Она погладила его по щеке, озорно
подергала за маску и шепнула: - Ты великолепный любовник, Робби. Почему же
считаешь, что бедность не дает тебе права
на женитьбу? Это поместье - чудесное тихое местечко. Я могла бы прожить здесь
всю свою жизнь, никогда не видя
Лондона, и все же быть счастливой. Наверняка есть женщина, которая ради любви к
тебе пошла бы на все.
Сердце Роберта разрывалось от боли и тоски. Она могла быть здесь счастлива!
Сама сказала об этом. Он любил ее, но
гордость и честь не позволяли открыто признаться в своих чувствах.
- У меня никого нет, - глухо обронил он и почти нетерпеливо столкнул ее с
коленей. - Надень сорочку, Люсинда.
Больше я ничему не могу тебя научить. Позавтракай, и мы поедем кататься.
- Когда наступит полнолуние? - робко поинтересовалась она, накидывая рубашку.
Должно быть, уже скоро, недаром
она каждую ночь смотрела в окно, на темнеющее небо.
- Через три дня, сокровище мое, - сообщил он.
Три дня. Всего три дня осталось им быть вместе. Три дня из всего чудесного
лета, прежде чем ей придется участвовать в
гнусной церемонии, которую Люсинда заранее ненавидела. Не плотской любви она
страшилась. Беда в том, что поклонники
не любви от нее хотели, а мести за то, что она сделала их посмешищем всего
общества. Люсинда пожалела бы о содеянном,
если бы из-за всего случившегося судьба не свела ее с тем, кого она полюбила так
отчаянно, что готова была открыть ему
свое сердце. Но это невозможно! Если Роберт отвечает ей тем же, а это вполне
возможно, иначе почему еще он решился
спасти ее, какую боль ему придется пережить, если их план не удастся! Если ее
вынудят отдаться герцогу, маркизу и лорду
Бертраму на глазах у злобствующей толпы благородных джентльменов!
Люсинда едва сдерживалась, чтобы не заплакать.
Следующие три дня пролетели как на крыльях. Они все время проводили вместе, в
скачках по уже желтеющим полям.
Роберт показал ей годовалого жеребенка, которого отправлял в Турцию, чудесное
молодое животное, со шкурой, того же
цвета, что и ее каштановые волосы. Жеребенок взял яблоко с ее руки, щекоча
ладонь мягкими губами.
По ночам они растворялись в страстных объятиях, но Роберт по-прежнему уходил
к себе, опасаясь, что она поддастся
искушению снять с него маску.
- Поклянись честью, что приедешь на бал Уитли, - потребовала она. - Ты ведь
можешь раздобыть приглашение?
- Мой друг лорд Боуэн все устроит, - пообещал он, целуя ее в лоб. - Это так
важно для тебя, Люсинда?
- Важнее этого нет ничего на свете.
- Но почему? - удивился он.
- Вот уже несколько лет, как ты играешь роль Повелителя для "Учеников
дьявола", - начала она, - но теперь
утверждаешь, что, несмотря ни на какие последствия, я стану твоей последней
ученицей. Это говорит о том, что у тебя все же
есть совесть. Ты сам знаешь, что занимался неправедным делом. Богатым и сильным
мира сего никто не дал права унижать и
оскорблять бедных и беспомощных. Правда, это не останавливало их ни раньше, ни
теперь. Даже если ты не сможешь
уберечь меня от похоти назойливых претендентов на мою руку, я устрою им
публичную выволочку в Лондоне. Они долго не
забудут урока, уж поверь мне. Неужели тебе не хочется присутствовать при этом,
Роберт? Разве это не достойный конец
твоей карьеры Повелителя?!
- Они найдут на мое место другого, - пожал плечами Роберт.
- Вероятно, да, а может, и нет. Я намереваюсь использовать моего милого
братца-епископа, чтобы навсегда распустить
нечестивое общество "Учеников дьявола". Если же он начнет сопротивляться, я
донесу на него и его сообщников
архиепископу Кентерберийскому, даже если при этом о моем позоре узнают. Но
"Ученики дьявола" больше не посмеют
обидеть ни одну молодую женщину! - твердо провозгласила она. Роберт разразился
смехом и осыпал ее поцелуями.
- Люсинда, сокровище мое, ты клялась, что я не сумею укротить тебя, и,
клянусь Богом, настояла на своем! Не могу
сказать, как я счастлив!
Он снова поцеловал ее, и со смешком опрокинул на спину.
- Я хочу замучить тебя до умопомрачения, моя очаровательная злючка! Согласна?
Последняя партия перед тем, как мне
придется отослать тебя в Лондон!
- Иди ко мне, мой великолепный Повелитель, - промурлыкала Люсинда, привлекая
его к себе. - О да, да! Ужасно,
ужасно мило! Еще, еще!
Его язык алчно лизал ее губы, выгнутую шею, груди, обводил соски. Роберт с
наслаждением ощущал сладость
затвердевших крошечных бугорков. Его губы скользнули по ее торсу, целуя, слегка
прикусывая, лаская. Она бормотала
нежные слова. Он уткнулся носом в роскошную поросль черных завитков и,
спустившись вниз, устроился между ее молочнобелых
бедер. Ее пухлые нижние губки уже повлажнели, крошечные жемчужинки
серебристого любовного напитка сочились
между ними. Он осторожно приоткрыл розовые складки и впервые взглянул на
коралловую плоть. Роберт никогда не ласкал
ее подобным образом, ибо считал это привилегией не господина, но любовника.
Крошечная горошинка поднялась, встала, почти пульсируя у него на глазах.
Наклонив голову, он стал жадно лизать и
посасывать ее.
Люсинда ахнула, сжигаемая головокружительным наслаждением, и вцепилась в его
густые темные волосы.
- О Боже, что со мной? - всхлипывала она, ощущая, как он легонько теребит
зубами крошечную пуговку, и вздрагивая
от удовольствия.
Наконец он больше не смог вынести их любовной игры. Она впивалась ногтями в
его плечи, торопя и понуждая двигаться
быстрее, и его жажда равнялась ее исступлению. Роберт приподнялся, скользнул
между ее раздвинутых ног и глубоко вошел
в покорное тело, улыбнувшись, когда Люсинда громко вздохнула. Он стал двигаться,
сначала медленно, потом быстрее, а она
самозабвенно царапала его спину, кусала плечо.
Какой он твердый! Настоящее железо, пронзающее ее податливую мягкую плоть.
Неужели это в последний раз?! Не
может быть! Она не позволит!
Люсинда сжала его копье так, словно больше не собиралась отпускать. Роберт
застонал, и она, всхлипнув, обняла его
ногами. Пусть запомнит ее такой, и когда она отомстит, они пойдут к алтарю. Он
будет хотеть ее, как ни одну женщину в
мире!
Они слились в слепящей вспышке чувственного наслаждения, почти заставившей
обоих лишиться чувств.
"Я люблю тебя", - прошептала Люсинда в своем сердце, не ведая, что он
повторяет про себя те же слова. Его руки
сжались в последнем объятии, и оба уснули.
Когда Люсинда пробудилась, его уже не было. На соседней, уже остывшей,
подушке лежала изумительная белая роза.
Она взяла цветок, вдохнула пьянящий аромат и улыбнулась при мысли о прошедшей
ночи. Сегодня она должна встретить
своих преследователей и, что бы ни случилось, все равно восторжествует над ними.
Правда, Люсинда от души надеялась, что
Роберт сможет защитить ее от их вожделения, но если все же ничего не выйдет...
До чего же противно! Такое чувство,
словно на тебя опрокинули полный ночной горшок! Ничего, Люсинда дала обет, что
они еще горько пожалеют о своем
преступлении!
- Повелитель просил вас принять ванну. Он сам выбрал наряд, который вы
сегодня наденете, - сообщила Полли. -
Подумать только, миледи, завтра мы отправимся в Лондон!
- Да, но ты не долго там останешься. К Рождеству уже будешь жить в своем
новом доме.
- Притом с большой радостью, - отозвалась Полли, - но неплохо в последний раз
увидеть наш старый Лондон.
Правда, я привыкла к сельской жизни, миледи, и теперь у меня есть Джон. Вместе
мы будем вести тихую, спокойную жизнь.
Люсинда долго нежилась в ванне, пока Полли мыла ей голову. Взглянув на
выбранный Робертом туалет, она очень
удивилась, но ничего не сказала. Горничная надела на нее тонкую батистовую
сорочку с рукавами, отделанными кружевом,
поверх которой затянула небольшой корсет из белого, затканного цветами шелка. За
корсетом последовали шелковая нижняя
юбка и кринолин из деревянных обручей, на который легла стеганая атласная юбка,
затканная сиреневыми цветами по
кремовому фону. Само же платье собиралось в драпировку по бокам и было из
лилового шелка с вышивкой. Рукава, узкие до
локтя, расходились пеной кремовых кружевных воланов, ниспадавших до самых
запястий. Таким же кружевом был обшит
глубокий соблазнительный вырез. Собранный защипами корсаж украшали три банта, и
еще два сидели над воланами. Ножки
Люсинды были затянуты в кремовые шелковые чулки с розовыми подвязками. Роберт
позаботился выбрать туфли того же
цвета. Волосы Полли убрала в высокую прическу и украсила цветами, выпустив
несколько буклей, достигавших плеч
Люсинды. В ушах переливались жемчужные сережки. На стройной шее поблескивала
филигранная золотая цепочка с
крестиком.
Люсинда взглянула на себя в высокое зеркало.
- Выгляжу вполне респектабельной дамой, каковая и есть на самом деле, -
заметила она, обернувшись к вошедшему
Повелителю. - Почему? Разве я не должна быть полуобнаженной или хотя бы в чем-то
прозрачном, предназначенном,
чтобы соблазнять?
- Ни в коем случае, если мы хотим, чтобы наш план удался, - покачал он
головой. - Сегодня ты должна выглядеть и
вести себя как настоящая леди. Только не забудь подчиняться любому моему
приказу, чтобы со стороны казалось, будто ты
покорена.
- Но если мы не сумеем убедить их? - спросила Люсинда в последний раз.
- В таком случае, сокровище мое, ты снова окажешься на "Укротителе девиц" и в
полной власти своих поклонников, -
резко бросил он. - Поэтому постарайся хорошо сыграть роль, Люсинда, чтобы
одержать победу над врагами. - И,
поцеловав ей руку, добавил: - Кое-чего не хватает, сокровище мое. Полли, мушки.
Горничная вручила ему небольшую коробочку, из которой Повелитель извлек два
черных сердечка, заранее смазанных
клеем. Первую он посадил на левую скулу Люсинды, вторую - на белоснежное
полушарие правой груди.
- Ну вот, теперь ты готова, - улыбнулся он и повел ее из дома через сады той
же дорогой, что и в первую ночь ее
появления здесь. Только на этот раз совсем стемнело: осенние дни стали куда
короче. В небе сияла полная луна, серебря
окружающий ландшафт. Небольшой амфитеатр был ярко освещен факелами и заполнен до
отказа джентльменами в темных
плащах с капюшонами. На Повелителе снова были обтягивающие панталоны, из разреза
которых дерзко выглядывало
внушительное мужское достоинство. Белая батистовая сорочка была распахнута на
груди. Когда он вывел вперед Люсинду,
из публики послышались удивленные возгласы.
Повелитель поклонился и объявил:
- Милорды, позвольте представить леди Люсинду Харрингтон, отныне усмиренную и
укрощенную, как смирный
котенок. Сделайте реверанс перед "Учениками дьявола", сокровище мое.
Люсинда низко присела, слегка наклонив голову, так, чтобы джентльменам
открылся нестерпимо соблазнительный изгиб
ее полных грудок. Она едва сдержала смешок, когда мужчины, все как один,
поспешно подались вперед, чтобы вдоволь
полюбоваться сливочно-белыми округлостями с затененной расселиной между ними.
Горящие взгляды, казалось, прожигали
крохотное черное сердечко.
- Мы начнем, милорды, когда вы откинете капюшоны, - объявил Повелитель.
Люсинда бесстрастно наблюдала, как один за другим откидываются капюшоны и
открываются лица, большинство из
которых были знакомыми. Среди них был и братец Джордж, благочестивый епископ,
сидевший рядом с тремя ее
поклонниками. "О, Джордж жестоко поплатится за свое вероломство, дайте только
срок", - думала Люсинда, скромно
опустив глаза.
- Почему она не голая? - вскинулся герцог Рексфорд.
- Да, и, кстати, где "Укротитель девиц"? - вторил лорд Бертрам.
- Выслушайте меня, милорды, - начал Повелитель. - Ранее вы привозили мне
женщин низкого происхождения. Я
усмирял их для вас, и вы развлекались, сколько душе угодно. Никогда еще я вас не
подводил. Но эта женщина, однако,
истинная леди. И хотя я укротил и ее, не думаю, что стоит позорить ее перед всем
нашим клубом.
- Почему бы нет? - удивился маркиз Харгрейв.
- Все ли вы надеетесь, что леди Люсинда изберет вас в мужья, милорды?
- Да! - хором воскликнули все трое.
- Неужели тот, на кого падет жребий, станет спокойно жить с сознанием того,
что двое остальных поимели ее при всех
друзьях и сливках столичного общества? Или счастливец намеревается всю жизнь
держать жену в деревне? А если ее первое
дитя родится через девять месяцев после свадьбы? Сможет ли джентльмен с
уверенностью сказать, что ребенок от него?!
- Но вы пользовались ею сколько хотели, - раздраженно заметил герцог
Рексфорд.
- Это верно, милорд, но вы не знаете ни меня, ни моего имени, а кроме того, я
принимал все необходимые
предосторожности. Только одному из вас известно, кто я. Доведись вам встретить
меня в "Уайтсе" или на балу, вы не узнаете
Повелителя. Зато можете перечислить всех членов клубов "Ученики дьявола" или
"Клуба адского пламени". Если вы все
трое публично изнасилуете леди Люсинду, сплетен не остановить и злым языкам не
помешать. Репутация леди, как, впрочем,
и ее мужа, будет погублена. Вы, разумеется, этого не хотите.
Позвольте предложить вам иной выход. Вы уже сумели отомстить леди Люсинде.
Пятнадцатого ноября графиня Уитли
дает первый бал в честь окончания охотничьего сезона. Мы все там будем. Леди
Люсинда обещала мне, что на этом балу ее
брат, епископ Уэллингтонский, объявит о помолвке. А тем временем она согласилась
принимать вас в своем лондонском
доме на Трейли-сквер, номер три. Я готов поверить леди на слово и думаю, все
последуют моему примеру. Никто, кроме
"Учеников дьявола", не узнает, что последние три месяца она была здесь, а не в
Ирландии, с сестрой. Что же до вас,
джентльмены, вы, разумеется, будете молчать из страха перед женами, дочерьми,
сестрами, матерями и любовницами,
которые могут узнать о ваших сладострастных проказах, и уж тогда беды не
миновать.
Итак, джентльмены, согласны вы пожертвовать немедленным наслаждением ради вас
же самих?
- Я хочу слышать подтверждение из уст самой леди, - вмешался лорд Бертрам.
- Сокровище мое, - попросил Повелитель, - не дадите ли лордам слово, что
объявите о помолвке на балу графини
Уитли?
- Клянусь, милорды, и приглашаю всех в мой дом на Трейли-сквер. С радостью
приму вас, - с чувственной хрипотцой
промурлыкала она, приседая.
- Надеюсь, вы позаботились о надлежащих развлечениях для нас, раз уж леди
Люсинда на сегодня потеряна? -
проворчал герцог Рексфорд. - Я, так и быть, согласен на предложение Повелителя.
Не желаю, чтобы в обществе шептались,
будто Бертрам охаживал мою жену до свадьбы!
- Верно! - поддержал маркиз Харгрейв.
- Я присоединяюсь, - кивнул лорд Бертрам.
- Прекрасно, милорд, значит, все решено. Джон! Проводи леди Люсинду в дом.
Что же до вас, милорды... когда же я
кого отпускал, не ублажив?
Повелитель хлопнул в ладоши, и на арену немедленно выскочили босые цыганки и
принялись кружиться, высоко
поднимая юбки и обнажая коричневые округлые ягодицы и опушенные темной порослью
треугольники внизу живота.
- Это для начала, милорды, - ухмыльнулся Повелитель. - Позже мы выставим на
аукцион самую хорошенькую в
деревне девственницу. Вы все знаете ее сестер. Будет объявлено о продаже обеих
ее невинностей, как спереди, гак и сзади. И
разумеется, в ваше полное распоряжение поступят как сельские мальчики, так и
девицы. Винные болонки наполнены
лучшими афродизиаками. Я присоединюсь к вам, как только удостоверюсь, что леди
Люсинда в своей комнате, а мои
похотливые лакеи не трахают напоследок ее несчастную горничную Полли.
С этими словами он поспешил прочь. За его спиной вакханалия разгоралась в
полную силу. "Ученики дьявола" дали волю
гнездившемуся в них пороку.
Роберт добрался до дома на несколько минут позже Люсинды и Джона. Она
бросилась в его объятия и стала страстно
целовать.
- Спасибо тебе. Спасибо за все! - восторженно повторяла она.
- Я должен идти к гостям, - пробормотал он. - Больше мы не увидимся, Люсинда.
Завтра на рассвете ты
отправляешься в Лондон. Все необходимые распоряжения уже отданы. Насколько я
понял, Джон едет с тобой. Счастливого
пути и прощай.
Он осторожно снял с шеи ее руки.
- Вы забыли, сэр, мы встречаемся на балу у графини Уитли. Вы обещали мне, и
уверена, сдержите слово, - напомнила
Люсинда.
С сожалением усмехнувшись, он поцеловал ее в ладонь.
- Сдержу.
- В таком случае я найду вас там, - твердо объявила она.
Ясным сентябрьским днем дорожный экипаж леди Люсинды Харрингтон остановился
перед чисто выметенным
мраморным крыльцом дома номер три по Трейли-сквер. Едва лошади замерли, как
дверь отворилась и на улицу высыпали
лакеи в темно-синих с серебром ливреях. Джон, восседавший на козлах рядом с
кучером, вопросительно поднял брови,
поскольку до этого слышал, что леди Люсинда собирается сама нанимать прислугу.
Дверца кареты открылась, лесенку спустили, и леди Люсинда, опираясь на руку
лакея, величественно спустилась вниз.
- Кто вы? - сухо осведомилась она, расправляя юбки.
- Джеймс, миледи. Его преосвященство епископ и его супруга ждут вас в доме.
Вот как! Значит, Джордж со своей половиной поспешили сюда! Остается
надеяться, что они не намереваются поселиться
тут!
Леди Люсинда еще не была готова принять посетителей, не говоря уже о
родственниках, тем более что ей еще предстоит
развлекать пылких поклонников!
Она поспешно взбежала по белым ступенькам и почти ворвалась в переднюю.
- Люси, дорогая! - приветствовал брат. - Как там Ирландия и наша милая
Джулия?
Его круглое лицо так и сияло одобрительной улыбкой.
- Лето, можно сказать, было вполне поучительным, Джорджи, - сухо отрезала
Люсинда и, словно не заметив
протянутых рук брата, протиснулась мимо и обняла невестку. - Каро, ты просто
цветешь, дорогая. Как мило с твоей
стороны покинуть Уэллингтон, чтобы повидать меня! Где вы остановились? У твоей
сестры? Не опасно ли путешествовать в
твоем положении?
- Но, Люси, мы думали пожить здесь, - нервно пробормотала невестка.
- Невозможно! - вздохнула Люсинда. - Здесь еще нет слуг, кроме Полли и ее
жениха Джона, который пока выполняет
обязанности лакея. Кстати, Джорджи, не согласишься ли ты добыть разрешение на
брак для Полли и Джона, чтобы они
могли сразу же пожениться? После бала Уитли они едут в деревню. Джон займет
место отца в кузнице. Ну не повезло ли
нашей Полли?!
Она ослепительно улыбнулась брату, которому явно становилось не по себе.
- Но, дражайшая Люси, - пролепетал он, - герцог уже прислал слуг. Нет никакой
необходимости тратить время,
опрашивая и отбирая людей.
- Джордж, я поражена твоей невоспитанностью. Мало того, шокирована! Как можно
принимать столь щедрые подарки
от Рексфорда?! Что подумают Харгрейв и Бертрам? Вообразят, будто я уже сделала
выбор, не потрудившись выслушать их
доводы! Нет! Нет и нет! Слуги Рексфорда должны сегодня же покинуть мой дом и
вернуться к хозяину.
Обернувшись, она пронзила недовольным взглядом несчастного лакея.
- Джеймс, немедленно соберите всех слуг и отправляйтесь к милорду Рексфорду.
- О, Люсинда! - заныла сестра. - Ты не должна так оскорблять герцога!
- Это он оскорбил меня, предположив, что я стану принимать от него подобные
подарки. Я, как и всегда, сама принимаю
решения.
- Ты, похоже, очень изменилась, Люси, - с подозрением заметил брат.
- Каким это образом лето, проведенное у Джулии, могло вдруг повлиять на мой
характер?! - с невинным видом
парировала Люсинда. - Я все та же, что и всегда.
Она ехидно усмехнулась, при виде побледневшего брата.
- Твое обещание, Люси. Ты ведь сдержишь его, - бормотал тот в совершенном
отчаянии.
- Какое обещание? - вмешалась невестка.
- Перед отъездом я заверила Джорджи, что подумаю о замужестве. Так и быть, я
согласна. Джордж объявит о моей
помолвке на балу графини Уитли, в ноябре. Я и не подумала бы нарушить слово,
данное своему любимому братцу.
- О, как волнующе! - ахнула невестка. - Кого ты выбрала, Люсинда? Рексфорда?
Или Харгрейва? А может, Бертрама?
Умоляю, открой тайну.
Люсинда со смехом покачала, головой.
- Узнаете в ночь бала. Кроме того, я еще не решила. Вы с Джорджи можете
переночевать, но прошу вас завтра же
вернуться в Уэллингтон. Я респектабельная вдова, которую должны навещать
искатели руки. Не желаю, чтобы их смущали
мои родственники.
- Люсинда, ты просто невыносима! - хихикнула Кэролайн. - Перепробуешь
каждого, чтобы решить, кто больше
подходит?
- Господи, Каро, о чем это ты? - ответила Люсинда, чопорно поджимая губки,
хотя глаза искрились весельем.
- Если ты отошлешь слуг, кто будет готовить ужин? - возмутился епископ.
- Скорее всего он уже готов. Полли и Джон будут подавать на стол. Кроме того,
вы наверняка привезли с собой своих
слуг, так что мы вполне обойдемся. Я немедленно напишу записку Рексфорду с
благодарностью за великодушие и объясню,
почему не могу принять столь щедрого дара. Джон, вещи внесли в дом?
- Да, миледи.
- Полли, принеси мою шкатулку с письменными принадлежностями и попроси
Джеймса не уходить, пока я не отдам
письмо.
Полли почтительно поклонилась и вышла.
- А теперь можно пока посидеть в салоне, - решила Люсинда.
Утром, к ее невероятному облегчению, брат с женой убрались восвояси.
- Нам нужны слуги, - объявила она Джону. - Не слишком много, но люди с опытом
и надежные.
- Кто именно потребуется? - осведомился Джон, шесть лет прослуживший в
лондонском доме лорда Боуэна, пока не
перебрался в Оксфордшир.
- Хозяйство у нас небольшое, - размышляла Люсинда. - Дворецкий,
предпочтительно умеющий читать, писать и
вести счетные книги. Шесть лакеев, два пажа, кухарка, экономка, пять служанок
для уборки и наведения порядка, прачка, две
судомойки. Где же их найти?
- Я знаю многих слуг в благородных домах. Каждому хочется продвинуться
повыше, кое-кто просто недоволен своим
местом. Через несколько дней у нас будет полный штат, миледи. Я выберу лучших и
приведу к вам.
Верный слову, Джон отыскал подходящих людей, но первую неделю пришлось
обходиться без слуг, что дало Люсинде
предлог лишний раз избежать встречи с обожателями, хотя все трое заявились прямо
в день отъезда епископа. Джон провел
всех троих в утреннюю гостиную, так как они прибыли одновременно и экипажи
выстроились гуськом перед входом.
Люсинда вышла к ним в элегантном вышитом розовом платье, отделанном по вырезу
кружевом, и с треном, начинавшимся
от плеч. Мужчины ввалились в комнату, как стая невоспитанных щенят, в
единодушном порыве поскорее увидеть ее и
добиться благосклонности.
- Джентльмены! - воскликнула Люсинда, изящно приложив руку к сердцу. - Вы
застали меня врасплох! Я еще не
готова принимать гостей, особенно таких блестящих, как вы! Прошу садиться! Могу
я предложить вам шерри? Джон,
пожалуйста, налейте гостям выпить! - Мило улыбнувшись, она пожала плечами и
объяснила: - К сожалению, в доме почти
нет слуг, поэтому прошу простить за то, что беседую с вами в такой обстановке.
- Прими вы слуг, которых я послал, не оказались бы в таком бедственном
положении, - резко бросил герцог.
- Вы послали леди Люсинде слуг? - оскорбился лорд Бертрам.
- Она вернула их, - проворчал герцог.
- Как и следовало ожидать, - вмешался маркиз Харгрейв. - Согласитесь,
Рексфорд, с вашей стороны было
непростительной дерзостью решиться на такое! Насколько мне известно, леди
Люсинда еще не сделала выбор.
- Совершенно верно, милорды, - подтвердила она. - Вместо того чтобы
несправедливо судить о вас, мне следовало бы
дать вам равные шансы завоевать мои руку и сердце. Но должна просить вас принять
несколько незначительных условий,
которые помогут нам в дальнейшем избежать споров и путаницы. Прежде всего
позвольте поблагодарить вас за то, что
решили возобновить со мной знакомство.
Мужчины расплылись в улыбках. Каждый пребывал в полной уверенности, что успел
приобрести ее исключительное
расположение.
- Однако я решила не видеться с вами до следующей недели. Мне нужно время,
чтобы нанять штат и привести дом в
порядок. Не поверите, но несколько тарелок из гончарной мастерской доктора Уолла
в Вустере прибыли уже разбитыми!
- Какой ужас! - воскликнул лорд Бертрам.
- Позвольте заменить их, - немедленно вызвался герцог.
- Похоже, вы мечтаете таким способом вкрасться в милость леди Люсинды! -
обозлился маркиз.
- Милорды! Милорды! Умоляю, не ссорьтесь! - вмешалась Люсинда. - Так и быть,
раз уж вы не способны быть,
вежливыми друг с другом, следующее условие придется как нельзя лучше. Каждый из
вас может посещать меня дважды в
неделю. Герцог - по понедельникам и четвергам. Маркиз - по вторникам и пятницам.
Лорд Бертрам - по средам и
субботам. Воскресенье я оставляю для отдыха и посещения церкви. Начнем с
утренних визитов, потом перейдем к
пятичасовому чаю, а потом... возможно, я разрешу выезжать со мной по вечерам.
Следовательно, у каждого будут
одинаковые возможности, кроме того, мы будем показываться вместе на публике.
Таким образом, никто не посчитает
странным, когда брат объявит о моей помолвке, ибо все поймут, что мы уладили
наши разногласия. Не находите, милорды,
что мое предложение достаточно разумно?
- Весьма, - согласился герцог.
- Великолепно, - откликнулся маркиз.
- И достаточно практично. - одобрил лорд Бертрам.
- В таком случае, милорды, до следующей недели, когда мы все начнем сначала,
- объявила Люсинда, поднимаясь и
протягивая руку, которую каждый почтительно поцеловал.
Распрощавшись с поклонниками, она облегченно вздохнула.
Следующей ее заботой было приобрести карету, поскольку своей у нее не было.
Она купила прелестный маленький
городской экипаж, в котором могли поместиться четверо седоков. Он был уже не
новым, но его бывший владелец, бережно
обращавшийся со своим имуществом, удалился в деревенское имение. Вместе с
каретой продавалась и четверка идеально
подобранных серых лошадей. Кучер также перешел на службу к новой госпоже. Все
это великолепие находилось в платных
конюшнях, недалеко от дома Люсинды. Там же жил и кучер.
К концу первой недели ее пребывания в столице хозяйство было приведено в
полный порядок, и Люсинда даже нашла
дорогую модистку, которой велела сшить новые платья. Теперь она была готова
принять своих обожателей. До бала графини
Уитли оставалось шесть недель.
В воскресенье вечером Люсинда позвала Полли и Джона.
- Я обещала назвать имя Повелителя, когда мы вернемся в Лондон. Теперь это
будет нашей общей тайной.
Вышеупомянутый джентльмен - Люсьен Роберт Чарлз Филлипс, граф Стэнтон.
- Но что хорошего это вам даст, миледи, - удивилась Полли, - если вам больше
никогда не доведется встретиться и вы
все равно должны будете выйти за другого?
- Полли, разве я не поклялась не иметь ничего общего с этой троицей негодяев?
Доверься мне. Я пообещала, что мой
брат объявит о помолвке на балу Уитли, но не назвала имя жениха.
- Но согласится ли его сиятельство? - выпалил Джон, внезапно поняв замысел
госпожи.
- А ты думаешь нет? - хмыкнула Люсинда. Настала очередь лакея широко
улыбнуться.
- Вот это будет сюрприз для него, миледи! Простите, если я скажу, что вы еще
та штучка! Но вряд ли ему придется не по
душе такой поворот событий!
- Все это не должно выйти из этой комнаты, - предупредила Люсинда, и оба
дружно кивнули. - Сегодня в первый раз
прочтут ваше оглашение. Еще два воскресенья, и вы, мои дорогие, станете мужем и
женой и получите от меня в подарок к
свадьбе сотню фунтов.
Слуги рассыпались в благодарностях, и недаром: сто фунтов в те времена были
очень большой суммой.
На следующее утро ровно в одиннадцать заявился герцог Рексфорд, и Полли
провела его в спальню госпожи. Та
завтракала, сидя в постели и накинув на плечи кружевную шаль. При виде гостя она
улыбнулась и протянула руку.
- Ричард, доброе утро! Неужели уже так поздно? Всю прошлую неделю я трудилась
не покладая рук и очень устала.
Он поцеловал ее пальцы, не сводя глаз с того местечка, где сходились концы
шали. Ему почему-то казалось, что под
шалью ее груди обнажены.
- Вы свежи, как полевая маргаритка, дорогая моя, - начал он, осторожно садясь
на край кровати, чтобы не опрокинуть
поднос.
- Полли, принеси его светлости чашку чая. Мой брат Уильям прислал мне из
Индии изумительный чай.
- Когда вы прекратите эту игру и согласитесь выйти за меня? - резко бросил
он.
- Но, Ричард, не стоит принуждать меня. Я приму решение в ночь бала, - с
зазывной улыбкой пролепетала она.
- Чай, ваша светлость, - объявила Полли, протянув ему полупрозрачную
фарфоровую чашечку с глубоким блюдцем.
Во вторник Люсинда кокетничала с маркизом Харгрейвом, одновременно срезая в
своем саду розы, на которых еще
сверкала роса.
В среду лорд Бертрам попросил ее поехать на прогулку по парку в его открытом
экипаже.
В четверг герцог загнал ее в угол утренней гостиной, прижал к желтой кушетке
и стал ласкать груди. Она мило попеняла
ему.
В пятницу маркиз украл поцелуй.
В субботу лорд Бертрам попытался залезть ей под юбку, за что и получил по
рукам, но Люсинда добавила еще и поцелуй
в щеку с заверением, что не держит обиды.
В воскресенье Люсинда, приехав в церковь, обнаружила на скамье всех своих
поклонников, но домой вернулась одна.
Следующая неделя была повторением предыдущей, но Люсинда старалась больше
появляться на людях в сопровождении
джентльменов, уверяя, что так будет лучше. На третьей неделе начались дневные
визиты, которые больше понравились
Люсинде, поскольку она сумела убедить мужчин чаще бывать на прогулках, тем самым
ей удавалось держать их подальше от
дома. Однако на четвертой неделе каждый, проводив Люсинду, норовил остаться на
чай. Только постоянное присутствие
лакеев и Полли сдерживало их сладострастные порывы.
После четырехнедельного испытания Люсинда в сопровождении кого-нибудь из
троицы стала появляться на приемах и
вечерах. Теперь было почти невозможно держать мужчин на расстоянии друг от
друга, и она с трудом заставляла их
подчиниться установленным правилам.
Что за сцены разыгрывались в карете по пути к Трейли-сквер! Запертой в тесном
пространстве наедине с мужчиной леди
Люсинде ничего не оставалось, кроме как отдаваться их пылким ласкам. Она искусно
изображала страсть, глубоко вздыхая и
что-то бормоча, когда ее грудь ласкали жадные руки. Маркиз однажды приятно
удивил ее, запустив пальцы ей под юбку и
потирая ее самое чувствительное местечко, пока Люсинда не изошла пьянящей
влагой. Потом, несмотря на немалый вес, он
сумел встать на колени, просунул голову под платье и лизал и сосал ее, пока она
снова не забилась в сладких конвульсиях.
Люсинда и не подумала притворяться недовольной и честно призналась, что
наслаждалась его ласками.
- Когда мы обвенчаемся, дорогая, - заверил маркиз, - я подарю вам
ослепительное блаженство.
Он был так счастлив, что не смог утаить свою маленькую победу от остальных.
Несколько дней спустя, возвращаясь с
прекрасно проведенного за игрой в карты вечера, герцог велел кучеру ехать через
парк. Пользуясь темнотой, он поднял ее
широкие юбки, посадил Люсинду себе на колени и со всем пылом вонзился в нее,
одновременно покусывая и облизывая
соски. После он рассыпался в комплиментах ее страстной натуре и, высадив
возлюбленную из экипажа, чинно поцеловал
ручку на прощание.
Очевидно было, что лорд Бертрам не собирался отставать от остальных, и он не
разочаровал ее. На этот раз ее поставили
на колени и велели сосать его копье, пока в нем не останется ни единой капли.
Люсинда подчинилась, и лорд превознес ее до
небес за покорность и блестящее умение.
- Повелитель знает свое дело, блестяще выдрессировал вас, - объявил он.
Чтобы избавиться он ежевечерних атак, Люсинда стала приглашать их к ужину. В
своей столовой, окруженная слугами,
она была в сравнительной безопасности. Но нельзя же было все время отсиживаться
дома! Необходимо, чтобы ее видели на
людях в обществе благородных джентльменов.
Пришлось изобретать способы избежать их похоти. Как-то Люсинда настояла,
чтобы ее провожали все трое. В другой раз
она пожаловалась на головную боль и осталась дома. В третий - едва приехав на
вечер, объявила, что заболела, и попросила
кавалеров не волноваться и остаться за карточными столиками, а сама уехала домой
одна. И при этом она постоянно
флиртовала, делала глазки и улыбалась, пока каждый не уверился, что именно он
станет счастливым избранником.
После третьего оглашения местный викарий обвенчал Полли и Джона в понедельник
утром. Люсинда дала обоим
выходной. Она была одной из свидетельниц, а после церемонии удалилась в
сопровождении двух лакеев. Все ее хозяйство
буквально лихорадило: новобрачные успели рассказать о щедрости и великодушии
госпожи.
- Настоящая леди, ничего не скажешь, - вздыхала кухарка. - Повезло нам, что
есть, то есть.
За несколько дней до бала графини Уитли Джон сообщил хозяйке, что граф
Стэнтон прибыл в дом лорда Боуэна и
собирается сегодня на музыкальный вечер к лорду Карстерзу. Наконец-то она увидит
его лицо!
Люсинда была вне себя от счастья и волнения. Она тосковала о нем и
незабываемых ночах страсти.
На этот раз она оделась особенно тщательно, в туалет модного цвета пламени,
прекрасно оттенявшего ее светлую кожу и
густые темно-каштановые волосы. Сопровождать ее выпало маркизу, и, поскольку
особым умом он не отличался, она смогла,
не вызывая излишних подозрений, спросить, как бы между прочим:
- Дорогой Гамлет, кто такой этот граф Стэнтон? Не могли бы вы показать мне
его? Я слышала, что он разводит
превосходных лошадей, и собираюсь купить у него кобылку. Мой лакей Джон говорит,
что он остановился в доме лорда
Боуэна.
Маркиз Харгрейв оглядел салон.
- Стэнтон? Тот, что живет в деревне? По-моему, он уже лет десять как не был в
Лондоне. Настоящий отшельник, хотя
вы правы, дорогая, лошади у него отменные. А вот и он, рядом с Боуэном и этой
прелестной пташкой, что ловит каждое его
слово. Говорят, леди Грейстон весьма щедро раздает свою благосклонность.
Престарелый муж, знаете ли. Вас представить,
леди Люсинда?
- Не стоит, - скучающе обронила она. - Я еще не решила, стоит ли покупать, и,
кроме того, мой будущий муж,
возможно, захочет сделать мне подарок.
Она с многозначительной улыбкой похлопала его по руке веером из слоновой
кости и опустила ресницы. Но уже через
несколько минут сказала, что вдруг почувствовала слабость и хочет посидеть в
глубине салона.
- Вам что-нибудь принести, Люсинда? - встревожился маркиз.
- Немного шампанского, пожалуй, - едва выговорила она, и он поспешно
удалился. Люсинда быстро устремила взгляд
туда, где стоял граф. Поразительно! Просто поразительно! Он оказался самым
красивым мужчиной из всех ее знакомых.
Угловатое, словно высеченное из мрамора лицо. Высокие скулы. Квадратный
подбородок. Раньше она ничего этого не
замечала, но теперь... Длинный тонкий нос, высокий лоб. Ресницы так же черны и
густы, как волнистые волосы. Люсинда
хорошо помнила его чувственный рот, но без маски он казался совершенно другим
человеком. Удивительное лицо!
Интересно, что имел в виду Джон, утверждая, что он неплохо выглядит? Люсьен
Филлипс, граф Стэнтон, выглядит и сложен
как бог! Ах, какие красивые дети у них будут!
- Ваше шампанское, - объявил запыхавшийся маркиз. Но Люсинда отвела его руку.
- Отвезите меня домой, Гамлет, - попросила она. - Я плохо себя чувствую.
Голова... Моя несчастная голова... От
музыки господина Баха только хуже становится.
Извинившись перед хозяевами, они уехали.
- Интересно, она в самом деле больна, - ехидно заметила хозяйка после их
ухода, - или просто не терпится оказаться
в постели с маркизом? Просто дождаться не могу бала Уитли, чтобы узнать наконец,
кого она выбрала. Впрочем, об этом же
гадает весь Лондон.
- Ты даже не представляешь! Книга пари в "Уайтсе" разбухла от записей! -
вторил супруге лорд Карстерз. - Два к
одному за маркиза, один к одному за Рексфорда. Всех затмил Бертрам - десять к
одному. Ничего не скажешь, хорошенькая
штучка, и к тому же принесет избраннику завидное состояние. Харрингтон все
оставил ей. Знай я, как туго набита его мошна,
позволил бы ухаживать за нашей Лавинией.
- Она поставила город с ног на голову, - заметил лорд Боуэн, подслушавший
беседу хозяев. - Умная стерва! И ни за
что не открывает, кого решила осчастливить. Как она в постели, Люсьен? Неплоха?
- Ты ведь знаешь, я не веду разговоров на подобные темы, - холодно ответил
граф. Сердце его едва не вырвалось из
груди при виде Люсинды, самой прекрасной на свете женщины. Сумеет ли она узнать
его на балу? Почему, почему он не
снял перед ней маску?!
На следующее утро Люсинде принесли огромный букет роз и лилий. Поперек
простой белой карточки было выведено
всего одно слово: "Роберт". Люсинда, улыбаясь, спрятала ее в карман и велела
служанке найти вазу для цветов и поставить
ее в утренней гостиной.
Накануне бала Люсинда нанесла визит леди Энн, графине Уитли. Ее провели в
салон.
- Я приехала просить об одолжении, миледи, - начала она. - Но это должно
остаться в секрете до последней минуты.
Она объяснила суть своей просьбы и выжидательно посмотрела на хозяйку.
- Дорогая! - воскликнула та. - У вас удивительный талант к драматическим
эффектам! Уже одно известие о том, что
Джордж должен объявить о вашей помолвке на моем балу, сделало это событие едва
ли не главным в сезоне. Меня осаждают
мольбами о приглашении! Представляете, даже сам король обещал быть! Те же, кто
не сможет попасть на бал, будут
вынуждены с позором удалиться в свои поместья! Ах, Люсинда, дорогая, вы будете
иметь бешеный успех! Никто в этом не
усомнится! И все благодаря своему уму и изобретательности! Кстати... - Она
наклонилась к уху гостьи. - Неужели даже
мне не откроете, кто он?
- Завтра вечером, - с лукавой улыбкой покачала головой Люсинда.
- Какая противная кошечка! - разочарованно фыркнула графиня.
Приехав домой, Люсинда обнаружила, что брат с женой уже успели прибыть в
столицу. Кэролайн едва оправилась от
родов. Три недели назад она подарила мужу третьего сына, Фредерика Огастеса.
- Мы с Джорджем хотим, чтобы крестными стали ты и твой муж, - жизнерадостно
объявила Кэролайн.
- Уверена, что это можно устроить, - кивнула Люсинда, но когда невестка
поднялась наверх отдохнуть, подступила к
брату: - Я желаю, чтобы ты немедленно получил разрешение на брак!
- Зачем? - удивился епископ.
- Неужели не ясно, Джордж? Собираюсь выйти замуж. Разве ты не добивался
этого? Я думала, что прошедшее лето
послужило своей цели. Привести меня в чувство, чтобы я согласилась на второй
брак...
- Но я думал... - начал закипать епископ.
- Знаю, о чем именно ты думал. Что я объявлю о помолвке, а потом устрою
пышную свадьбу, - договорила Люсинда.
- Именно! В конце концов, твоя первая даже не была отпразднована как следует!
Я считал, что на этот раз ты
потребуешь чего-то грандиозного, Люси.
Он разочарованно вздохнул. Пухлая физиономия омрачилась.
- Так и будет, Джордж, поэтому мне и нужно специальное разрешение, а с такими
деньгами я могу себе это позволить,
- засмеялась она. - Завтра, после объявления о помолвке, ты обвенчаешь меня с
моим нареченным прямо на балу. Я уже
поговорила с леди Энн, и она в полном восторге. Похоже, моя затея просто обрекла
ее бал на успех еще до того, как он
состоялся. Она убеждена, что венчание посреди бальной залы придаст ей репутацию
несравненной хозяйки. Специальное
разрешение позволяет избежать проволочек и сэкономит время на оглашения, да и в
церковь не обязательно ходить,
достаточно и того, что церемонию проводит священник.
- Но что скажет твой жених? Кстати, кто он, Люси? - допытывался епископ.
- Любой мужчина, который хочет жениться на мне, не упустит такой возможности,
милый Джордж. А вот его имя я
открою, когда время придет. Довольствуйся этим, милый брат. Ты же добился всего,
о чем мечтал! И скоро, совсем скоро
тебе уже больше не придется нести за меня ответственность, - утешила Люсинда,
похлопав его по руке. - Не волнуйся,
дорогой. Вряд ли я отважусь на что-то ужасное в присутствии сливок общества.
- Так и быть, - рассудил епископ. - И что ни говори, а об этой истории будут
толковать еще много лет. Получишь ты
свое разрешение на брак, дорогая. Помимо всего прочего, ты вела себя как
примерная девочка. Я, признаться, боялся
оставлять тебя в Лондоне на шесть недель, но, насколько успел понять, твое
поведение было безупречным. Ни малейшего
намека на скандал.
- Благодарю, Джордж, - ответила Люсинда, пораженная его похвалами. - А теперь
я должна тебя оставить. У меня
последняя примерка бального туалета перед завтрашним вечером.
Епископ улыбнулся, с довольным видом глядя вслед сестре. Она всегда была
настоящей плутовкой, но лето, вне всякого
сомнения, пошло ей на пользу. Он чувствовал себя немного виноватым за то, что
отдал ее на милость Повелителя, но
последний, очевидно, не причинил ей особого зла. И похоже, она, оставив прежнее
своеволие, стала немного сговорчивее.
Пусть ее свадебные планы казались ему несколько эксцентричными, все же Люсинда
права, утверждая, что любой мужчина,
которого она изберет, женится на ней при любых обстоятельствах. Кроме того,
Люсинда все тщательно спланировала,
поэтому в подобных обстоятельствах лучше с ней не спорить. Завтра на балу будут
все влиятельные персоны, так что
ожидается неплохое развлечение. И как только она произнесет обет, обратной
дороги не будет. Пусть муж как хочет
справляется с Люсиндой и ее капризами.
С самого утра весь дом готовился к балу. Наряды дам подверглись придирчивому
осмотру. Напоследок гладились нижние
юбки и развешивались платья. После чая принесли две лохани горячей воды. Бал
начнется не раньше девяти, но приехать
вовремя было бы немыслимо, ибо хозяйка и избранные гости могут еще сидеть за
ужином. Гости начнут прибывать ближе к
десяти.
Люсинда вымылась и легла отдохнуть, наказав Полли разбудить ее в половине
девятого. Туалет Люсинды был поистине
великолепен. Она настояла на том, чтобы модистка шила его на Трейли-сквер, чтобы
никто не смог увидеть фасона раньше
времени. Серебристо-розовая стеганая нижняя юбка была расписана нежными полевыми
цветами. Тот же вышитый рисунок
повторялся на серебряном верхнем платье с распашной юбкой. Низкий квадратный
вырез был обшит кружевом. Тесно
прилегающий корсаж украшали три серебряных банта. На кружевных воланах узких
рукавов из бледно-розового кружева
тоже красовались банты. Юбки, доходившие до щиколоток, открывали розовые
шелковые туфельки с серебряными
пряжками. Драгоценностей было немного. Розовые бриллианты в ушах и маленький
крест с жемчугом и бриллиантами на
шее.
- О, миледи, - ахнула Полли, - что за прелесть!
- Верно, - согласилась Люсинда, поправляя прическу. - Мне нравится, как ты
уложила мне волосы.
- Это Джесси показала, та, что заменит меня. Лучше ее никто не справится! Она
называет этот стиль "Помпадур".
- Мне идет, - решила Люсинда, поворачивая перед зеркалом голову так и этак.
Прическа была довольно простой,
несмотря на свое название в честь последней любовницы французского короля.
Волосы зачесывались назад, и с одного бока
выпускалось несколько локонов, заколотых булавкой с розовым бриллиантом.
Джордж Уорт, предварительно постучав, сунул голову в дверь:
- Ты готова, Люси? Уже четверть десятого.
Полли накинула на плечи госпожи розовую бархатную ротонду с капюшоном,
подбитую темным соболем, и вручила
большую муфту из того же меха.
- Внутри ваш веер и батистовый платочек, миледи.
- Присмотри, чтобы постель застелили надушенным лавандой бельем и поставили
на столик поднос с вином, - тихо
велела Люсинда горничной.
- Мы с Джоном все сделаем, миледи, - заверила та, подмигнув.
Экипаж Люсинды встал в длинную линию карет, ожидавших очереди въехать во двор
особняка Уитли. После долгого
ожидания лакей графа, в черной с золотом ливрее, помог им спуститься.
- Ты не забыл разрешение? - в десятый раз допрашивала Люсинда брата. Джордж
вытащил бумагу из кармана и
помахал перед носом сестры.
- Так скажешь ты, кто этот счастливчик, Люси?
- Рано, - упорно отвечала та.
Они вошли в вестибюль, и маленькая горничная взяла ротонды у нее и Кэролайн,
которая сегодня выглядела на редкость
хорошенькой в платье из разных оттенков синего и голубого. Обе присоединились к
Джорджу, ожидая, пока мажордом
объявит их имена.
- Его преподобие Джордж Уорт, епископ Уэллингтонский, и мисс Уорт. Леди
Люсинда Харрингтон!
Взгляды всех присутствующих обратились на вновь прибывших. На какой-то момент
в бальной зале воцарилась мертвая
тишина.
- Дорогие! - воскликнула графиня Уитли, нетерпеливо блестя глазами. - Я
заказала побольше цветов для милой
Люсинды!
Джордж поклонился. Его спутницы присели. Люсинда шепотом поблагодарила
хозяйку. Ее сердце бешено колотилось.
Проходя в бальную залу, она взволнованно оглядывалась. Где он? Его нигде не
видно! Господи Боже! Неужели в последний
момент решил не приезжать?!
Она заметила герцога Рексфорда, пытавшегося поймать ее взгляд. Люсинда
поспешно отвернулась и скрылась за ширмой,
куда на случай крайней необходимости обычно прятали ночной горшок. Сейчас он ей
был ни к чему: просто потребовалось
сбежать от очередного поклонника.
Позволив себе несколько минут покоя, она вышла на люди.
- Лорд Дерек Боуэн. Лорд Люсьен Филлипс, граф Стэнтон, - объявил мажордом.
Люсинда облегченно вздохнула и в тот же момент увидела его. Она стала
пробираться сквозь толпу навстречу Люсьену,
но тут перед ней выросла назойливая троица.
- Милорды, - сухо приветствовала она.
- Пришла пора все сказать, Люсинда, - начал герцог Рексфорд. - Вы умело вели
игру и достаточно долго держали нас
в напряжении.
- Я еще не готова! - отрезала она, бесцеремонно расталкивая их, и снова
устремилась к графу Стэнтону. Добравшись
наконец до предмета своих грез, она взяла его под руку и подняла сияющие глаза.
- Прекрасные цветы, Роберт.
- Мне показалось, они вам пойдут.
- Я же говорила, что найду вас, - выдохнула она. Боже, как он красив!
- И снова оказались правы, Люсинда. Но что теперь? Горящие страстью взгляды
скрестились.
- Мы поженимся, - откровенно выпалила Люсинда.
- Не уверен, что стоило бы жениться на столь своевольной особе. Что ни
говори, а я так и не сумел укротить тебя, - с
улыбкой поддел он.
- Ты единственный, у кого был и остается пусть и малейший, но шанс укротить
меня, Люсьен Чарлз Филлипс. Разве ты
меня не любишь?
- Отчаянно и бесповоротно, Люсинда. А ты, мое сокровище? А ты?
- Так люблю, что едва не потеряла сознание, когда, приехав сюда, нигде не
нашла тебя. Так сильно, что заставила брата
получить разрешение на брак, с тем чтобы мы могли обвенчаться прямо здесь и
сейчас. А потом мы сбежим с бала и
проведем всю ночь в постели, предаваясь самым непристойным ласкам, мой дорогой
Повелитель.
- Я тосковал по тебе, - пробормотал он и, наклонившись, коснулся ее губ
своими. - Твой план безупречен, мое
сокровище. Я согласен. Думаю, настало время познакомиться с достойным епископом.
- Что тут происходит? - удивленно допытывался лорд Боуэн.
- Пойдем с нами, Дерек, и сам увидишь, - пригласил граф.
Пока они искали Джорджа, трое отвергнутых поклонников снова загородили дорогу
Люсинде, гневно требуя объяснений.
Люсинда гордо вскинула голову.
- Вам ничего не добиться от меня, милорды, - холодно объявила она. - Я
обещала, что брат объявит сегодня о
помолвке, и сдержу слово. Представляю моего жениха, графа Стэнтона. Того
джентльмена, в которого я влюбилась летом в
Ирландии, когда гостила у своей сестры Джулии. Мы обвенчаемся сегодня. Если ктото
из вас посмеет возражать, клянусь,
что обличу перед всеми и "Учеников дьявола", и ваши роли в этой бесстыжей шайке
похотливых негодяев!
- А как насчет вашей роли, Люсинда? - злобно усмехнулся лорд Бертрам.
- Позвольте напомнить, что вам все-таки придется жениться, чтобы продолжить
род. Как, по-вашему, отнесутся опекуны
и родители чистых и невинных дебютанток нового сезона к вашим постыдным оргиям?
И что скажут, узнав, как вы похитили
благородную даму, силой отдали в рабство самого непристойного характера, чтобы
заставить выбрать мужа?! Думаю, в
ваших интересах придержать языки, хранить молчание и смириться с моим
решением... или последствия падут на вашу
голову.
Лорд Бертрам поклонился.
- Признаю поражение и ретируюсь с поля битвы, леди Люсинда, - вежливо объявил
он.
Люсинда так же учтиво кивнула и обратилась к маркизу:
- Дочь графа Фелтона питает к вам нежные чувства, Гамлет. Возможно, вы это
заметили бы еще в прошлом сезоне, не
появись я на горизонте. Думаю, она не отвергнет ваших ухаживаний. Больше всего
на свете дамы обожают утешать
титулованных джентльменов с разбитыми сердцами.
- Она не так красива, как вы, Люсинда, - скорбно вздохнул маркиз.
- Нет, но душа у нее добрая, и она непременно полюбит вас, - заверила
Люсинда, подавая ему руку. - Прощайте,
Гамлет.
- Сука! - прорычал герцог Рексфорд. - Какое счастье, что я все-таки увидел
тебя в истинном свете!
Повернувшись, он ринулся прочь от растерявшейся компании.
Люсинда пожала плечами и вместе с графом и лордом Боуэном стала пробираться к
тому месту, где стоял
достопочтенный епископ.
- Где лицензия, Джордж? - осведомилась Люсинда. - Доставай и впиши имя.
Люсьен Роберт Чарлз Филлипс, граф
Стэнтон.
Епископ пораженно уставился на жениха.
- Душка Люсьен! - ахнул он.
- Вы знакомы? - в свою очередь, удивилась Люсинда.
- Вместе учились в Итоне. Но Люсьен был на несколько лет моложе. Мы прозвали
его Душкой, потому что уже тогда он
был на диво красив. Женщины с ума по нему сходили, даже когда он был совсем
молокососом. Сколько лет, сколько зим,
сэр! Так это за него ты собралась замуж? А где же остальные? И как вы
познакомились?
- Как познакомились? - язвительно переспросила Люсинда. - Все благодаря тебе
Джордж. Этим летом в доме
Джулии. Люсьен приехал посмотреть гунтеров Рафферти. Мы полюбили друг друга, но
я не хотела ничего говорить,
поскольку ты считал справедливым дать остальным моим поклонникам возможность
себя показать. Я согласилась, зная, что
Люсьен - единственный, кто станет моим мужем. Но сейчас поспеши объявить о
помолвке и свадьбе, поскольку нам не
терпится отправиться в свадебное путешествие.
Кэролайн Уорт, все это время стоявшая рядом, деликатно приложила к глазам
платочек.
- Никогда не слышала ничего романтичнее! О, Люси, дорогая, надеюсь, ты будешь
так же счастлива с мужем, как я - со
своим.
- Уже пора? - не сдержалась графиня Уитли, появляясь рядом, взволнованная и
запыхавшаяся.
- Пора, - кивнул епископ.
- Кто он, Люсинда? Я должна узнать раньше остальных, иначе умру от
любопытства.
- Мадам, позвольте представить моего жениха Люсьена Филлипса, графа Стэнтона,
- подмигнув, провозгласила
Люсинда. Графиня, обычно чтившая этикет, от удивления грубо нарушила приличия,
широко открыв рот. Все три
подбородка мелко затряслись.
- Плутовка! - вымолвила она наконец. - Заставила все общество гадать,
волноваться, заключать пари, а сама держала
в стойле еще одного жеребца! Что ж, тем лучше, девочка моя! По моему мнению, а с
моим мнением в этом городе пока что
считаются, вы выбрали лучшего из всего табуна!
Джордж Уорт, епископ Уэллингтонекий, подошел к оркестровому возвышению и,
повернувшись лицом к публике, начал:
- Леди и джентльмены. Я счастлив объявить о помолвке своей сестры с Люсьеном
Филлипсом, графом Стэнтоном.
Последовала ошеломленная тишина. Потом кто-то ахнул. Его примеру последовали
остальные. Вперед выступила хозяйка
бала:
- Джордж собирается поженить их прямо сейчас! Бьюсь об заклад, еще никогда
бал не превращался в свадьбу!
Люсинда и Люсьен подошли к епископу.
- У меня только три официальных свидетеля, - заметил тот. - Мне нужен
четвертый.
- Я буду вашим свидетелем, - вызвался лорд Бертрам, становясь рядом с лордом
Боуэном, графиней и Кэролайн Уорт.
Среди присутствующих пронесся одобрительный шепоток.
- Сколь изысканные манеры! - восхитился какой-то джентльмен.
- Чертовски хорошо держится! - вторил другой.
- В таком случае начнем, - сказал епископ. - Горячо любимые...
К сожалению, новобрачные не сумели исчезнуть сразу, как бы им этого ни
хотелось. Вскоре перед ними выстроилась
длинная очередь гостей, жаждавших поздравить молодую пару. Король, прибывший с
опозданием, услышал о невероятном
событии и сердечно рассмеялся.
- Что за умница! - одобрительно воскликнул он и поцеловал невесту, слегка
сжав при этом ее соблазнительную грудь.
Они протанцевали несколько танцев и совершили абсолютно непростительное
нарушение этикета, удалившись раньше
его величества. Им посчастливилось выскользнуть из залы незамеченными.
Добравшись до Трейли-сквер, Люсинда послала
экипаж обратно, за братом и невесткой, а сама повела мужа в спальню, где
дожидались Полли и Джон.
- Утром я съезжу к лорду Боуэну за вашими вещами, милорд, - пообещал лакей,
помогая графу раздеться.
- Господи всемогущий! - прошептала Полли хозяйке. - Он великолепен!
И, схватив в охапку платье Люсинды, поспешила вслед за мужем, несшим фрак
графа.
Они остались одни. Обнаженные. Сгоравшие от желания.
- Надеюсь, Джон догадался сдобрить вино твоим снадобьем, - заметила Люсинда,
протягивая кубок графу. - За нас!
Они осушили кубки до дна, и Люсьен, отставив свой, привлек жену к себе и стал
жадно целовать. Люсинда обняла его, с
наслаждением ощущая, как ее грудь вдавливается в его мускулистый торс. Их языки
затеяли чувственный поединок, но
Люсинда нашла в себе силы отстраниться и зазывно облизнула губы. Его копье
вжалось в ее бедро, твердое и готовое к
битве.
- О, как мне не хватало тебя... - призналась она.
- Ты спала с ними? - ревниво допрашивал он.
- Только с Рексфордом. Ему удалось застать меня врасплох, - честно ответила
Люсинда. - Но после этого я старалась
не оставаться с ним наедине. Остальные вели себя по-джентельменски.
- Неудивительно, что Рексфорд был так взбешен, - спокойно кивнул Люсьен.
- Муж мой, все это осталось в прошлом. Я была хорошей женой Харрингтону.
Стану и тебе достойной супругой. Никто
и никогда еще не сомневался в моей порядочности.
- Хочешь в постель? - напрямик спросил он, ущипнув ее за сосок. Пальцы второй
руки уже раскрыли сомкнутые
створки и теребили крошечную горошинку. - Хочешь, чтобы я тебя взял, моя
прелестная умная женушка?
- Да, Люсьен, мой великолепный муж. Очень хочу. Ты всю ночь собираешься
рассуждать на эту тему? - возмутилась
Люсинда.
Люсьен с коварной улыбкой опрокинул ее на спину и, упав сверху, ворвался в ее
горячее лоно.
- Нет, дорогая, я намереваюсь сразу перейти к делу. И, верный своему слову,
сделал первый выпад.
Сьюзен Джонсон. Рискуя всем
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
1896 год, Монте-Карло
Пасхальная неделя
Из окон виллы Фелисии Гринвуд открывался чудесный вид на море. Сидя на кухне, хозяйка рвала только что полученное
письмо на мелкие клочки и проклинала отправителя на все лады. Осыпав несчастного всеми мыслимыми и немыслимыми
эпитетами, Фелисия обернулась к двум оставшимся слугам, сочувственно взиравшим на нее.
- Вот что я думаю о советах кузена Дики! - выпалила она напоследок. Девушка говорила по-французски с легким
шотландским акцентом.
- Ваша тетушка тоже его не любила, - заметила престарелая экономка. - Скажи мадемуазель Фелисии, как графиня
его называла, - обратилась она к мужу - единственному мужчине в их скромном хозяйстве.
Даниель невесело улыбнулся:
- Она прозвала его господин Зануда и никогда не слушала, что бы он ни говорил.
Фелисия усмехнулась. Что ж, на редкость точная характеристика!
- Я бы с радостью игнорировала кузена Дики, если бы он не вздумал отнять у меня виллу "Парадиз".
- У вас еще остается неделя на то, чтобы найти деньги.
Лицо девушки омрачилось. Целый год она безуспешно пыталась вернуть сумму, требуемую кузеном.
- Ах, если бы тетушкины вложения приносили хоть какой-нибудь доход!
- Он обкрадывает вас, мадемуазель, это ясно без слов. У графини всегда было достаточно денег! - возмутился Даниель.
- Знаю, ты не доверяешь ни Дики, ни его адвокатам, впрочем, как и я. Но сейчас следует думать не о наших чувствах, а о
том, как исправить положение. Я решила продать тиару. Всю ночь не спала, размышляя, правильно ли поступаю. Надеюсь,
тетушка поняла бы меня...
Бриллиантовую тиару подарил графине пылкий поклонник на заре ее юности, и она так и не забыла прежнюю любовь.
Отринув сомнения и дурные предчувствия, Фелисия гордо выпрямилась.
- В отчаянном положении приходится прибегать к отчаянным мерам.
- Но денег все равно не хватит, миледи, - вмешалась Клер, знавшая стоимость тиары до последнего су.
Фелисия понимала, что рискует всем, но не собиралась выдавать слугам свои опасения.
- Поэтому я и собираюсь в казино, - объявила она с уверенностью, которой не ощущала. - Там наверняка удастся
удвоить сумму.
- Я стану молиться Святому Девоте, чтобы вы сорвали банк, - объявила Клер, считавшая местного святого надежной
защитой от всех бед и неприятностей.
- Прошу прощения, миледи, но вы ни разу не играли. У вас нет опыта, - возразил прагматичный Даниель.
- В таком случае я стану молиться Святому Девоте и Пресвятой Деве, - твердо объявила Клер, укоризненно взирая на
мужа. - Ты настоящий безбожник, Даниель.
- Двадцать одно - игра несложная, - с деланной небрежностью бросила Фелисия. - Каждый сможет сосчитать до
двадцати одного! Я все решила, и не стоит меня отговаривать! И нечего смотреть на меня так, Даниель! Тетина тиара - все,
что осталось из драгоценностей, так что мне придется выиграть недостающую сумму в казино. Если повезет, разумеется, -
трезво добавила она.
- Мои молитвы помогут! - заверила Клер.
- В конце концов, сейчас пасхальная неделя, а Господь иногда творит чудеса, - добродушно заметил Даниель.
Фелисия пригладила непокорные рыжие локоны - старая, еще с детства, примета на удачу.
- Почему бы ему не сотворить их для меня?
- Верно, мадемуазель, почему бы и нет? - кивнула Клер, одобрительно улыбаясь.
Герцог Графтон сразу же заметил огненно-рыжую женщину, едва она переступила порог игорного зала. Присутствующие
на мгновение замолчали, потрясенные необычайной прелестью ее лица и фигуры. Но поскольку ему начало везти, он и не
подумал оторваться от карт и помедлил только затем, чтобы запечатлеть в памяти чудесный образ. Он еще успеет
познакомиться с волшебным видением. Обычно женщины не ведут крупную игру, вряд ли она скоро уйдет.
Делая ставки, герцог продолжал держать в поле зрения и ее, и толпу восторженных поклонников, собравшихся вокруг. Но
женщина, казалось, никого не замечала, сосредоточившись на игре, а он, пробыв столько лет призовым жеребцом у светских
львиц, не слишком волновался из-за соперников.
В этот вечер его посетило то, что называют счастьем игрока, и он долго не обращал внимания на незнакомку, пока
случайно не увидел ее расстроенное лицо. Сделав партнерам знак, что выходит из игры, он поспешно шагнул к ее столику.
Герцог Графтон видел подобное выражение сотни раз в различных казино по всему миру.
Она вот-вот потеряет все!
Толпа мужчин расступилась при его приближении - репутация герцога Графтона была здесь известна каждому. Не
стоило задевать его, что бы он ни делал: исследовал неизведанные земли или участвовал в модных развлечениях
аристократического общества.
- Позвольте мне, мадемуазель, - резко бросил он, поставив аккуратную стопку тысячефранковых фишек рядом с
жалкой кучкой ее собственных.
Девушка обернулась и удивленно уставилась на него. Он улыбнулся. Потрясенная Фелисия позабыла, что леди ни в коем
случае не должна принимать деньги от незнакомых мужчин.
- Вы позволите мне заказать от вашего имени две карты?
Голос... бархатный, и взгляд обдает теплом, а запах изысканного одеколона напоминает аромат любимого шотландского
вереска.
- Пожалуй, не стоит, - промямлила она, вспомнив о приличиях.
Он, разумеется, расслышал нотки нерешительности в ее голосе... колебание на грани капитуляции. Что ж, она не первая и
не последняя, сколько раз он был свидетелем подобных сцен!
- Это всего лишь карты, - возразил герцог, улыбнувшись. - Позвольте принести вам удачу.
Фелисия тоскливо оглядела внушительную гору пожертвованных фишек и подняла глаза к нарисованным на потолке
облакам. Неужели это и есть обещанное чудо?!
- Две карты для мадемуазель, - повелительно бросил незнакомец. Да, на ангела он не похож, но все уже решено за нее.
На зеленое сукно легли новые карты, а красавец благодетель снова улыбнулся ей.
- Двадцать одно, мадемуазель. Разве я не пообещал принести вам удачу?
Крупье пододвинул к ней лопаточкой выигрыш, и Фелисия впервые в тот вечер почувствовала робкую надежду. Значит,
все еще может обойтись: ее не выгонят на улицу, и она сохранит свой дом. Подумать только, спасение пришло как раз тогда,
когда, казалось, все было потеряно!
- Я очень, очень вам обязана, - выдохнула она с невыразимой благодарностью. - Месье...
- Саффок. Томас Саффок.
Флинн небрежно поклонился, темные волосы блеснули вороненой сталью в свете люстры.
- На этот раз позвольте предложить...
Он ловко выровнял готовую рассыпаться стопку фишек и, взяв одну, пятитысячную, сунул в ее ридикюль.
-...пожалуй, одной карты вполне достаточно.
С этой минуты он продолжал играть за нее, изредка улыбаясь, ведя светскую беседу ни о чем, пока Фелисия тайно
упивалась пьянящим теплом, исходившим от него. Она заставляла себя оставаться спокойной при виде вершившегося
волшебства.
- Этого хватит? - спросил он наконец, добавляя к выигрышу очередную груду.
- О да, с лихвой!
Флинн знаком велел служителю собрать фишки и предложил Фелисии руку.
- Вам потребуется страж, - пошутил он несколько минут спустя, когда они стояли у кассы, и красноречиво показал на
толстую пачку банкнот, которую она стискивала в руке.
- Не знаю, как и благодарить вас, мистер Саффок, - восторженно пробормотала она. - У меня до сих пор сердце не на
месте.
Флинн, имевший свои соображения относительно способов выражения благодарности, нагло предложил:
- Поужинайте со мной в соседнем ресторане. Бокал шампанского успокоит вас.
При обычных обстоятельствах Фелисия ни за что не стала бы ужинать с незнакомым человеком. Однако в "Отель де
Пари" она в полной безопасности, поскольку здесь служат брат и кузены Даниеля. Кроме того, незнакомец спас ее от
тусклой, тоскливой жизни гувернантки или компаньонки и уже поэтому заслуживает ее признательности.
- С удовольствием, - согласилась она.
- Прекрасно! - воскликнул он, протягивая руку.
- Вы здесь отдыхаете? - осведомилась она.
- Собственно говоря, возвращаюсь из Баку.
- Вы занимаетесь нефтью?
Флинн покачал головой.
- Навещал друга. А вы? Приехали на сезон?
Фелисия не намеревалась оставаться надолго, но три часа спустя все еще болтала так свободно, словно знала своего
благодетеля всю жизнь. Рассказала о своем неудачном замужестве, раннем вдовстве, переезде в Монте-Карло, где пришлось
ухаживать за престарелой тетушкой, о стараниях кузена Дики получить долю наследства, хотя Фелисия считала, что ему
вообще ничего не причитается. О жалких грошах, оставленных ей теткой, и вообще всех жизненных передрягах, в которых
исповедуются под воздействием превосходного шампанского и неподдельного мужского интереса.
- О Господи, - пробормотала она наконец, театрально поднося ладонь ко рту, после того, как бутылка шампанского
опустела, - я же слова не даю вам сказать!
- Я с удовольствием слушал вас.
- Большинству мужчин не знакомо искусство слушать. Они любят наставлять или в крайнем случае распространяться об
охотничьих успехах, о видах на урожай или новом пальто... совсем как Дики...
Она хихикнула.
- Упомянув про охоту, я имела в виду своего невыносимого мужа. Поверьте, он был ужасным занудой, его занимали
только тонкости лисьего гона. - Фелисия ослепительно улыбнулась. - Впрочем, что еще оставалось бедняге, выросшему в
такой омерзительной семейке!
- Почему же вы согласились выйти за него?
- Потому что у него были деньги, а у меня - ни пенни, но в основном по настоянию отца. Честно говоря, он запер меня
в спальне, пока я не согласилась.
- Понятно.
- Вряд ли вы можете это понять, - усмехнулась Фелисия, оценив его сдержанность, - при такой внешности и деньгах.
Но в Абердине у меня, бесприданницы, почти не было шансов сделать удачную партию, а у папы не хватило денег свозить
меня в столицу на сезон. Даже когда я пять лет назад приехала сюда, тетя взяла меня только в компаньонки, да и то на
определенных условиях.
- Но очевидно, она вас все же полюбила.
Фелисия грустно усмехнулась, и Флинн снова подумал, что сегодня у него счастливый день. Он не только выиграл в
рулетку целое состояние, но и самую прекрасную женщину в Монте-Карло, которая сейчас сидит напротив. Громадная
постель в номере наверху уже ждет, и утром они вместе полюбуются ослепительным рассветом.
- Кажется, мы подружились. У вас есть родные?
Он покачал головой.
- Вы постоянно путешествуете?
- Несколько месяцев в году провожу в Англии.
- Охотитесь? - поддела его Фелисия.
- Иногда, - кивнул герцог Графтон. - Но чаще сопровождаю своих чистокровок на различные скачки.
- Беговая конюшня. Да, при таких расходах просто необходимо время от времени заглядывать в казино. Томас Саффок,
- пробормотала она. - Мне почему-то знакомо ваше имя...
Флинн, как обычно, не открыл своего титула.
- Хотите еще десерта?
- Господи, нет! Кстати, - добавила Фелисия, заметив, что, кроме них, за столиками никого не осталось, - мне пора
домой. Я, должно быть, вам надоела, хотя еще раз хотелось бы поблагодарить вас за все.
Она широко развела руками, не обращая внимания на то, что в декольте открылись соблазнительные округлости грудей.
- И если я чем-то могу выразить свою признательность... только скажите. Благодаря вам у меня теперь есть крыша над
головой, вы спасли меня от жалкого существования.
Она еще долго продолжала бы восхваления, но при виде его лица растерянно умолкла.
- Есть один способ, - спокойно кивнул он.
Фелисия восторженно рассмеялась:
- Как чудесно вы это произнесли! Мягко, тихо и нетребовательно. Меня так и подмывало спросить, но вы были так
учтивы... - Она перевела дыхание. - А я никогда раньше не просила мужчину лечь со мной в постель... Опасалась, что вы
можете унизить меня отказом или, наоборот, так быстро согласиться, что я сгорю со стыда. - Фелисия набрала в грудь
побольше воздуха и поспешно продолжала: - Значит, ответ - да, конечно, да! Я готова, если вы не считаете меня чересчур
доступной. И пожалуйста, прошу вас помнить, что после смерти моего мужа я не спала с мужчиной вот уже пять лет, да и
при его жизни не приобрела большого опыта, поскольку от него было мало проку. - Умоляюще сложив руки, Фелисия
добавила: - Поверьте, я не хотела бы оказывать на вас давление, мистер Саффок. Мало того, заранее извиняюсь за
собственное невежество.
Он рассмеялся в ответ:
- Я уже не уверен, что хочу чего-то.
- Ну вот. Так и знала, что все испорчу, никогда не могу вовремя остановиться! Но думаю, сегодня во всем виновато
шампанское. Кстати, вы невероятно красивы и, думаю, знаете об этом.
- Спасибо, и позвольте вернуть вам комплимент, хотя, подозреваю, и вам это известно. А теперь, не угодно ли подняться
наверх? Тут недалеко, всего несколько пролетов, - предложил Флины, поднимаясь, - и закончим нашу беседу на террасе.
- Под звездами? Как романтично!
- Боюсь, романтик из меня неважный, - признался он.
- Вам ни к чему быть романтиком, - возразила Фелисия, вставая. - Мне достаточно видеть вас.
Его белые ровные зубы блеснули в улыбке.
- Господи, вы и в самом деле под хмельком!
Проплыв мимо, она бросила на него взгляд через плечо.
- Глоточек спиртного еще никому не повредил.
Оказалось, Фелисия знала дорогу, и, когда он уже засомневался, действительно ли молодая леди - та, за кого себя
выдает, она подогрела его интерес, объявив:
- Вы скорее всего занимаете номер принца Уэльского?
Фелисия видела, как заискивали перед ним официанты во время ужина. Кроме того, удачливые игроки всегда занимали
лучшие номера.
- Откуда вам известно? - удивился Флинн, вопросительно подняв брови.
- Значит, я права, - небрежно бросила Фелисия и поплыла по коридору, соблазнительно покачивая бедрами, чем
вызвала у него еще большее раздражение. Неужели она все же куртизанка и он ошибся с самого начала? Или просто хорошая
актриса?
Впрочем, вряд ли это так уж важно. Флинн последовал за удалявшейся фигурой, жадно вдыхая манящий аромат. Из
углового номера открывался вид на гавань и дворцы Монако по ту сторону залива.
- Обожаю эти покои! - обернулась Фелисия к Флинну с видом воплощенной невинности.
- Вы часто это проделываете? - осведомился он, вставляя ключ в скважину.
- Что именно? Выигрываю деньги в казино или поднимаюсь к мужчинам в номера?
Не отвечая, он с легкой иронией воззрился на нее.
- Предоставляю выяснить это вам, месье Саффок, - азартно объявила Фелисия, принимая картинную позу. - Как повашему,
я ночная бабочка или нет?
Он окинул ее взглядом и усмехнулся:
- Думаю, мы это скоро выясним, не так ли? Входите, миссис Гринвуд.
- Мисс Гринвуд, - дружелюбно поправила она, шагнула через порог и, словно что-то вспомнив, поспешно обернулась.
- Кстати, вы, надеюсь, не женаты? Видите ли, хоть я и понимаю, что для мужчины супружеская верность не обязательна,
все же не желаю причинять огорчений вашей жене.
- На этот счет не беспокойтесь, я не женат, - заверил Флинн, тихо закрывая дверь.
- Как подчеркнуто, мистер Саффок, - поддразнила она. - Можно подумать, вы не верите в счастливые браки.
- Подобно вам, я предпочитаю независимость.
- Господи, неужели вы еще и совестью наделены? Большинство мужчин сохраняют свою независимость, имея жен и
детей!
- Не могли бы мы поговорить о прелестях супружества в другой раз?
- Ой!
Прижав к губам кончики пальцев, Фелисия кокетливо похлопала ресницами.
- Похоже, я не слишком гожусь на роль куртизанки, верно, сэр? По идее, я должна угождать, покоряться и лишний раз
рта не раскрывать, не говоря уже о том, чтобы высказывать собственное мнение.
- Приятная мысль, - сухо буркнул он, кладя ключ на маленький столик.
- А что, все куртизанки действительно таковы?
- Думаю, это тоже стоит обсудить позднее.
- Разумеется, мы можем вообще не разговаривать. О, как я люблю этот номер! - восторгалась Фелисия, широко
раскидывая руки. - Эти теплые желтые тона, цветочные букеты и мебель, такая мягкая, что когда садишься в кресло, словно
в пуху тонешь!
Флинн оттолкнулся от двери и встал перед Фелисией.
- Вы часто здесь бывали?
- Родственники моего дворецкого служат в этом отеле. Благодаря им я видела все лучшие комнаты.
Почему-то ее ответ обрадовал его. Для куртизанки она слишком чувствительна и искренна. Что на уме, то и на языке.
Дамы полусвета - по большей части особы сговорчивые, слова поперек не скажут. А во время поездки в Баку, где друг
содержал целый гарем, Флинн достаточно близко познакомился с покорными женщинами.
И теперь находил контраст по меньшей мере освежающим.
Фелисия подошла к открытой балконной двери и остановилась спиной к нему.
- Я невероятно счастлива, - объявила она, - и готова кричать об этом всему свету!
- Пожалуй, не стоит.
- А что, если я вас не послушаю? - обернувшись, улыбнулась Фелисия.
- Придется найти способ заставить вас замолчать.
Стрельчатые брови взлетели в притворном изумлении.
- Неужели?! - Они стояли в самом роскошном номере "Отель де Пари", разделенные пространством в несколько ярдов,
а теплый ночной воздух благоухал жасмином. Напряжение становилось все ощутимее. Фелисия открыла рот. - Не надо.
Ответная улыбка была страстной, искушающей и такой манящей, что на мгновение Флинну показалось, что все было
ошибкой и эта женщина хорошо обучена искусству любви. Той, за которую платят, и платят дорого.
Ее торжествующий крик взорвал тишину, но длился те доли секунды, которые потребовались герцогу Графтону, чтобы
сократить расстояние между ними.
Фелисия еще успела подумать, что для такого великана он двигается с невероятной скоростью, но тут он накрыл ее губы
своими и тут уж показался ей настоящей горой. Она сама была рослой, но все же в его объятиях почувствовала себя просто
крошкой, легкой, как пушинка.
Поцелуй был лишен нежности: жесткий рот сминал ее губы, большие ладони легко сжимали ее ягодицы, прижимая к его
вздыбившейся плоти.
Она, обескураженная такой напористостью, попыталась оттолкнуть Флинна, не собираясь, однако, нарушать договор, но
он только крепче стиснул руки. Легкий озноб прошел по ее спине, озноб, вызванный восхитительным ощущением
собственной беспомощности. Он хотел ее, страстно, открыто! Как это не походило на безрадостные слияния в прошлом.
Почти старомодная галантность и изящество манер сочетались в этом человеке с чувственным исступлением и обещанием
пылкой страсти, от которой кровь закипала в жилах. От которой Фелисия чувствовала себя буйной и неукротимой. Она
теряла голову от жаркого наслаждения поцелуем, шелковистой ласки его губ и настойчивого языка, ощущения его упругого
мускулистого тела, к которому прижималась. Поцелуй становился все интимнее, вкус и запах мужчины наполнили ее рот и
ноздри. Поцелуи были всего лишь легкой закуской, и только когда она узнает его получше, он позволит ей отведать главное
блюдо.
Изнемогая от желания, Фелисия обвила руками его шею и стала отвечать на поцелуи, как женщина, доселе не
испытывавшая страсти. Ее пыл и плотский голод, потребность ласкать и нежиться под ласками захватывала, влекла и
поражала. Она предлагала себя с такой чистосердечной простотой и нескрываемым желанием, что Флинн вдруг ощутил
давно забытый трепет, так часто посещавший его в юности.
- Эта ночь будет незабываемой, - прошептала Фелисия, отстраняясь и с обожанием глядя на него. - Не представляла,
что могу быть так счастлива.
- Тебе легко угодить, - усмехнулся он.
- И никто не умеет целоваться так, как ты. Я вся горю. У тебя пальцы на ногах покалывает?
- Откуда ты знаешь?
- А мы... то есть... ты хочешь...
Она смущенно вспыхнула. Флинн легко провел пальцем по розовой нижней губке.
- Мы оба хотим одного и того же, и, как ни странно, мои пальцы действительно покалывает.
- О, вот и прекрасно! Та-ак хорошо!
Флинн прижался к ней еще теснее, показывая силу своего желания. Она шевельнула бедрами, отвечая на призыв.
- Теперь я знаю, как это будет с тобой. Дамы, должно быть, с ума от тебя сходят. Только не заставляй меня ждать, -
лихорадочно бормотала она.
И тут Флинн понял, что перед ним сама невинность, скрывавшаяся в роскошном цветущем теле взрослой женщины.
- Ни за что, - поклялся он.
- Я ждала тебя всю жизнь, - вздохнула она, глядя на него горящими лиловыми глазами.
- Это достаточно долго, - согласился он, беря ее за руку и увлекая в спальню.
- Ты веришь в удачу?
- Всегда, - кивнул он, улыбаясь ей. Авантюрист и любитель острых ощущений, он к своему существованию относился
как к затянувшейся карточной партии.
- А я - нет... до сегодняшнего дня, - призналась Фелисия, поджав губы. - Правда, на это у меня были достаточно
веские причины.
- Кроме того, я верю в случай.
- Как это верно, - кивнула Фелисия, стискивая его руку. - Делать что-то не задумываясь...
Повернувшись, он подхватил ее на руки.
- Сегодня тебе не позволено волноваться. - Глаза его лукаво блеснули. - Не говоря уже о том, чтобы задумываться.
- Ни на секунду? - весело допытывалась она.
- Да, таков приказ.
Фелисия капризно сморщила носик:
- Ненавижу приказы!
- В таком случае считай это предложением, - нашелся он.
Фелисия рассмеялась:
- Тебе достаточно оставаться таким ослепительно красивым, а кроме того, ты еще и невероятно мил.
Насколько он помнил, никогда в жизни никто не называл его милым.
- Вы замечательная женщина, мисс Гринвуд!
- Пожалуйста, зови меня Фелисией. Что ни говори, а мы скоро будем больше чем просто знакомые...
- В таком случае я Флинн. Так зовут меня друзья.
- Чем тебе не нравится Томас?
- Это имя моего отца.
- Понимаю.
- Нет, не понимаешь, но теперь это вряд ли имеет значение. Я уже давно человек самостоятельный.
- Как и я. А в судьбу ты веришь? Я о нашей сегодняшней встрече.
Шагнув к гигантской постели под балдахином, Флинн опустил ее на пестрое покрывало с цветочным рисунком.
- Я верю только в собственное везение.
Фелисия осторожно провела пальчиком по его широкой ладони.
- В свое я верю сильнее тебя. Оно вернуло мне мою вольную жизнь.
- Рад услужить, миледи, - небрежно поклонился он, целуя ее.
- Кстати, об услугах, - вспомнила она, сбрасывая туфельки. - Я в самом деле не оттолкнула тебя, позвав сегодня? То
есть... ты не просто из вежливости...
- Ни один мужчина не смог бы устоять, дорогая Фелисия. Кроме того, я сам намеревался спросить, но ты меня
опередила, - заверил он, стягивая смокинг.
- Должно быть, тебе часто приходится это делать, особенно если учесть, как ты красив...
Оглянувшись, Флинн метко швырнул смокинг на ближайший стул.
- Полагаю, гораздо чаще, чем тебе.
- Ну да, тебе не приходится ждать пять лет, - вздохнула она, снимая подвязку. Флинн так увлекся соблазнительным
зрелищем, что не сразу ответил.
- Скорее всего так и есть.
За смокингом последовали бриллиантовые запонки.
- Женщины, наверное, в очередь встают, чтобы попасть в твою постель.
Она подняла ногу, чтобы избавиться от подвязки и чулка.
- Ну, не совсем, - солгал Флинн, зачарованный видением белоснежного бедра, и провел ладонью по бархатистой коже.
Его пальцы замерли на кусочке простого белого полотна, прикрывавшем ее венерин холмик.
- Позволь мне купить тебе шелковое белье.
- Мое слишком некрасивое, - с сожалением кивнула она.
- Наоборот. Строгое и чопорное, отчего искушение только усиливается.
Флинн скользнул пальцами в ее панталоны и пощекотал крутые завитки.
- Неужели действительно прошло пять лет? - удивился он, проводя пальцем по покрытой росой расселине.
Фелисия задохнулась, и Флинн, не дождавшись ответа, вопросительно поднял брови. Она молча кивнула.
- Пять лет - очень Долгий срок, - прошептал он, проводя пальцем длинную черту от твердой горошинки до твердых
ягодиц. - Ты, кажется, готова кончить без всяких игр...
Палец проник внутрь. Не глубоко. И стал обводить пульсирующую влажную плоть.
Фелисия застонала и подняла бедра, чтобы вобрать его глубже. Удерживая ее на месте, Флинн ввел еще один палец в ее
лоно, на этот раз глубже.
- Ты чувствуешь?
Она тяжело дышала, истекая влагой.
- Не останавливайся!
Услышав ее сдавленный полустон-полувскрик, он вскинул голову:
- Повтори...
- Ты слышал меня, - бросила она, вызывающе глядя на него из-под тяжелых век.
- Это приказ? - чуть слышно спросил Флинн.
- Совершенно верно.
Он слегка прищурился.
- Но я могу не подчиниться.
Она быстро протянула руку и провела по его бунтующей плоти. Ее пальцы судорожно сжались.
Флинн едва не потерял сознание от внезапно обрушившегося на него шквала похоти. У него вырвался невольный крик.
- Передумал? Больше не будешь тратить время на заигрывания? - осведомилась она, отнимая руку. - И прости, что
обидела тебя.
Подняв платье, она отбросила нижние юбки и панталоны.
- Я готова пойти на все, чтобы загладить свою вину, дорогой, - промурлыкала она, опираясь на локоть. Розовые
лепестки ее лона и стройные ноги, обрамленные складками помятой юбки, нестерпимо манили. - И более чем готова во
всем покориться тебе. - Фелисия провела пальцем по сомкнутым створкам. - У меня еще никогда не было такого
мужчины. Я жажду ощутить тебя в себе. - Она приоткрыла створки. - В жизни не испытала с мужчиной того, о чем
шептались мои подруги.
Голова у Флиниа пошла кругом. Плоть наливалась все большей силой при мысли об этом совершенном теле, так долго
лишенном чувственных удовольствий.
- Однако кое-что все же испытала, - заметил он, усилием воли подавляя вожделение.
- У французов так много книг о восторгах плоти. Я хорошая ученица.
- Значит, ты читала книги и одновременно ублажала себя?
- А с тобой такого не бывало?
Нет, с тех пор, как он открыл для себя женщин.
- Последнее время нет.
- Да, разумеется, мне и спрашивать не стоило. Какой ты счастливчик! Я часто размышляла о том, как несправедливо, что
мужчина может пускаться во все тяжкие, а женщина - нет.
- Почему же? По-моему, ты не права.
Еще бы! Кому знать, как не ему! Сколько дам у него перебывало! Всех возрастов, цветов кожи из самых разных слоев
общества.
- Значит, я просто наивна. Позор! Тебе следует открыть мне, где можно встретить таких... э... партнеров.
- Пройдись по улице, дорогая. Ты, разумеется, сознаешь, как красива.
- Мне всегда твердили, что рыжие волосы - это вульгарно.
- И ошибались.
- Мой муж утверждал...
- Он лгал.
Легкая улыбка коснулась сочных губ.
- Я хочу отдаться тебе за твою доброту.
- У меня другие причины желать тебя. Ну что, мир?
- Ты сделаешь, как я прошу?
- Не смей мне приказывать!
- Ты просто подслушал мои мысли!
Ухмыльнувшись, он сбросил рубашку.
- Черт возьми, до чего же мы вежливы друг с другом!
Он встал и начал расстегивать брюки.
- За это я готова быть учтивой даже с кузеном Дики.
От соблазнительного бугра, распиравшего ширинку, невозможно было оторвать взгляд.
- За это?
Он выпустил на волю своего зверя - тяжелый, с набухшими венами пенис поразительной длины, с раздувшейся до
гигантских размеров головкой.
- О Боже! - ахнула она, ощущая пульсацию предвкушения между бедрами, невольную реакцию на поразительное
зрелище.
Флинн поспешно скинул брюки и шелковое нижнее белье.
- Помоги мне раздеться, - попросила Фелисия. - Я хочу чувствовать тебя всего.
Поднявшись с постели, она, трепеща, повернулась к нему спиной.
- Скорее, пожалуйста, скорее!
Он распознал дрожь в ее голосе и понял нетерпение, но оценил и старания быть сдержанной и по возможности вежливой.
Хотя сам готов был наброситься на нее.
- Пуговички такие маленькие. Прости, я такой неловкий.
Но он достаточно часто упражнялся и поэтому довольно быстро управился с маленькими, обтянутыми тканью
пуговичками. Едва платье упало на ковер, как Фелисия тут же избавилась от сорочки и встала перед ним, обнаженная и
прекрасная. Ее тело сотрясалось в предвкушении соития, и столь беспомощная потребность вызвала во Флинне странное
ощущение участия и сочувствия, так отличавшееся от обычной похоти. Он замер, правда, ненадолго, поскольку давно
привык к ночам страсти и почти не отличал одной женщины от другой.
- Давай-ка испробуем для начала постель, - предложил Флинн, обнимая ее за талию и подводя к кровати.
О, это уж слишком... Он намекает на то, что будет и продолжение! Фелисия попыталась успокоиться. Флинн нежно
гладил ее по спине, пока дрожь не унялась, исподтишка наблюдая, выжидая, прежде чем поднять ее на руки.
- Прости.
- Ты не виноват. Я просто не очень опытна во всем этом.
- Ты чересчур долго была одна.
- Тебе неприятно?
- Отнюдь, кроме того, у нас впереди вся ночь.
- Вся ночь? - встревожилась она. - Но я не могу.
- Почему?
Флинн не собирался отпускать женщину, не отведав всех ее прелестей сполна.
- Мои слуги будут беспокоиться.
Он постарался скрыть потрясение.
- Пошли им записку.
- Но что они подумают?
Сев на матрас, Флинн притянул ее к себе на колени и мягко объяснил:
- Дорогая, это всего лишь слуги. В данном случае записки более чем достаточно.
- Они скорее друзья.
- Друзьям тоже придется довольствоваться запиской. Напиши, а я вызову посыльного, - предложил он.
- Прости.
Стараясь игнорировать тяжесть в паху, он великодушно отмахнулся:
- Это не проблема.
- Мне правда очень жаль, - пробормотала она, не сводя глаз с его бедер.
- Я могу подождать.
- Ты правда очень мил.
- Посмотрим, сможешь ли ты повторить это утром, - усмехнулся он. - Я не дам тебе спать всю ночь.
Открыв ящик стола, он вынул листок бумаги и конверт.
- Правда? Всю ночь? Ты не... шутишь?
Весело блеснув глазами, Флинн поднял ручку с письменного прибора.
- Даю слово.
Фелисия глубоко вздохнула.
- Я ошеломлена.
- Поверь, это будет лучше, чем тебе представляется.
Он захватил чернильницу и двинулся к кровати.
- Лучше?
- О да, это я могу гарантировать.
Он не чувствует ни малейшей неловкости от своей наготы!
- Потому что ты часто это делаешь и знаешь о женщинах все?
- Потому что ты необыкновенная и интригуешь меня, и я готов вспахивать тебя всю ночь.
- О Боже...
Почему-то грубость не оскорбила ее, а наоборот, где-то в глубине, в самом сокровенном месте, вспыхнул огонь.
- Пиши, - тихо скомандовал Флинн, сунув ей в руку перо и чернила. Фелисии приходилось сдерживать себя, чтобы не
коснуться его могучей плоти.
Подойдя к телефону, Флинн спросил:
- Хочешь, чтобы записку передал родственник твоего слуги?
Фелисия поколебалась, не желая обнаруживать перед посторонними свои слабости. С другой стороны... учитывая то, как
быстро распространяются новости, ее пребывание в номере принца Уэльского уже наверняка известно всем. Лучше уж пусть
придет тот, кого она знает, по крайней мере сплетни не будут такими злобными.
- Вызови Клода, - попросила она, продолжая писать.
Герцог Графтон быстро бросил несколько слов на безупречном французском, и Фелисия подумала, что сама она ни за что
не смогла бы противиться этому мягкому, но властному голосу. Коротко ответив на вопросы, он повесил вычурную трубку и
с улыбкой повернулся к Фелисии:
- Похоже, Клод ждал, что его позовут. Как мне удалось выяснить, твой Даниель уже ищет тебя.
- Какой кошмар! Я сейчас умру от стыда. Наверное, все уже знают.
- Меня заверили, что твое присутствие будет сохранено в тайне.
- Да кто же ты, в конце концов? - выпалила Фелисия, глядя на него широко распахнутыми глазами. - Почему штат
отеля так услужлив?!
- Я много проигрываю в казино.
- Значит, не скажешь, - огорчилась она, подписавшись под несколькими короткими фразами.
- Я сказал все, что тебе нужно знать.
- Правда, после сегодняшней ночи это вряд ли будет иметь значение, - смирилась она, решив не обращать внимания на
его уклончивость. - Да и я в огромном долгу перед тобой.
- Поэтому ты здесь? - поинтересовался Флинн, скептически подняв бровь.
- А тебе не все равно?
Он долго изучал ее великолепную наготу, лицо, горящее предвкушением наслаждения.
- Абсолютно.
Уголки ее рта дернулись в ответной улыбке.
- А вот я так не думаю.
- Ты закончила? - Он кивнул на записку, циничная гримаса куда-то подевалась. - Сейчас придет Клод.
Опомнившись, Фелисия наспех сложила листок, сунула в конверт и вручила Флинну. Тот отнес письмо к столу, запечатал
и, вынув из шкафа серый шелковый халат, накинул его и вышел из спальни. Дверь тихо закрылась. В номер постучали как
раз в тот момент, когда герцог отсчитывал сумму, которая могла обеспечить полное молчание прислуги. Если мисс Гринвуд
живет в Монте-Карло, лучше, чтобы о ее эскападе никто ничего не знал.
Минутой позже он объяснил брату Даниеля все, что от того требовалось. Мягкой угрозы вместе с деньгами будет
достаточно, чтобы его приказ выполнили.
- Твою записку передадут, - объявил герцог минутой позже, возвращаясь в спальню, - и меня заверили, что о твоем
появлении здесь никто не обмолвится и словом.
Фелиция, опершись о подушки, лениво разглядывала его.
- Ты либо очень опасен, либо безмерно богат.
Герцог, следуя собственному правилу никогда не делиться подробностями личной жизни, коротко ответил:
- Просто отдал Клоду часть выигранных сегодня денег.
- Вероятно, большую.
- Нет, но достаточную сумму.
Ради столь притягательного зрелища он отдал бы и больше.
- Ну теперь, когда все улажено, тебе больше нет нужды волноваться, - добродушно усмехнулся он, - и до утра можно
сосредоточиться исключительно на удовольствиях.
- Кажется, препятствия для тебя не существуют!
- Просто у меня самый что ни на есть эгоистичный мотив.
Она вальяжно потянулась и приняла театральную позу одалиски.
- Уверен, что я этого стою?
- Определенно, а я никогда не ошибаюсь.
Фелисия рассмеялась, довольная похвалой.
- Вижу, скромности тебе не занимать.
- Скромность - качество, которое люди склонны сильно переоценивать, - заметил Флинн, развязывая пояс халата.
Фелисия жадно рассматривала его бронзовое мускулистое тело, на котором не было ни унции лишнего жира, подтянутое
и восхитительно возбужденное.
- Вряд ли кто-нибудь сможет назвать тебя скромным.
- И тебя тоже.
Флинн взобрался на кровать и устроился между ее ног с небрежной ловкостью, говорившей о долголетней практике.
- Итак, начинаем первый урок достижения оргазма с мужчиной, - пробормотал он с улыбкой, вводя свое мужское
достоинство в ее раскаленный грот. - Не стесняйся остановить меня в любую минуту.
- Я не остановлю тебя за все сокровища мира, - заверила она.
- Вот эта женщина по мне!
Фелисия вопросительно воззрилась на него.
- Обычное выражение, нечто вроде поговорки, - поспешно пояснил он, сам удивившись собственной искренности.
Обычно Флинн как огня избегал романтических высказываний.
- Люби меня, - промурлыкала она, зазывно шевельнув бедрами.
Он подался вперед, медленно проникая в нее, скользя в жаркие глубины с намеренной неторопливостью, желая дать ей
наслаждение и в то же время алчно стремясь ощутить каждый дюйм этого пьянящего вторжения. Он уже не помнил, когда в
последний раз занимался любовью с неопытной партнершей, и ее восторженное желание придавало новую остроту его
собственному возбуждению.
- Скажи, если я сделаю тебе больно.
- Ни за что.
Она вцепилась в его плечи, подняла бедра, чтобы встретить его, пульсирующий жар ее желания обтекал его настойчивую
затвердевшую плоть.
- Пожалуйста... еще...
Флинн послушался, но она была так тесна, что он, встретив слабое сопротивление, заколебался.
- Мне не больно... честное слово...
Опустив глаза, он заметил мольбу в лиловых глазах, пылающий румянец на щеках.
- Не останавливайся! Иди до конца, - выдохнула она. Даже святой не мог бы устоять перед таким искушением, а
Флинн никогда не претендовал на святость.
- Ты этого хочешь? - допытывался он, хотя сам не знал, сколько еще продержится.
- Я умираю, - в отчаянии прошептала Фелисия.
Она так долго вела целомудренную жизнь, что больше не могла ждать. Но и он сдерживал исступление из последних сил.
Получив ее безмолвное согласие, Флинн дал волю своим безусым порывам, рванулся вперед и вторгся в покорное лоно, как
победитель в завоеванный город, наполняя ее, растягивая до предела. Наслаждение было таким острым, что у нее на глазах
выступили слезы. Несколько мгновений он оставался неподвижным, потом осторожно шевельнулся. Фелисия застонала.
Легкое давление словно оживило каждый чувствительный нерв, каждую клеточку, доведя напряжение до безумия.
С судорожным вздохом, сжигаемый мукой, терзаемый необходимостью сдерживаться, Флинн заставил себя забыть о
безумном наслаждении, сжигавшем его заживо.
Но он тут же понял, что это долго не продлится. Она широко раздвинула бедра, чтобы как можно глубже принять его.
Продолжая мягкими толчками проникать в нее, Флинн давал ей то, о чем она мечтала, чего они оба желали: утонченный
ритм чередования наступлений с отступлениями. Ничего, кроме обнаженных, жгучих, умопомрачительных ощущений. Она
кричала, а он тихо стонал, когда весь мир сосредотачивался в трепетном соприкосновении его налившегося кровью пениса и
ее трепещущей плоти. А потом... оба задерживали дыхание, когда он отстранялся, почти полностью выходя из нее. И оба
ждали, в сладостной, изощренной агонии, следующего мощного удара.
Запах любви окутывал их, жаркий аромат разгоряченных тел, слившихся воедино в первобытном, примитивном акте
совокупления, распространялся в атмосфере вызывающей роскоши самого дорогого номера "Отель де Пари". В эту минуту
оба существовали в собственной вселенной, соединенные в танце, старом, как сама вечность, предававшиеся неистовой,
самозабвенной чувственности: тело к телу, головокружительное желание к головокружительному желанию, лихорадочному,
горячечному, алчному.
Она то ли застонала, то ли зарыдала, и Флинн мгновенно сменил темп, поняв, как близка она к пределу. Чуть
отстранившись, он вонзился в нее так глубоко, что Фелисия охнула. И тут же ночной воздух прорезал тихий жалобный вопль.
О, благословенное освобождение! Его так долго подавляемый оргазм взорвался с такой неумолимой мощью, что Флинн
закрыл глаза, потрясенный силой собственных ощущений.
Несколько ошеломляющих мгновений в этом созданном ими раю под бархатным балдахином, корчась в экстазе, они
прижимались друг к другу, испытывая, возможно, то, что довелось пережить очень немногим любовникам. Мир сузился до
блаженных переживаний и обжигающих соприкосновений тел.
"Откуда мне было знать, - думала Фелисия, покоренная, наполненная его семенем, - что секс может быть так
потрясающе хорош?"
"Неужели ее наивность способна на подобное волшебство?" - дивился он, все еще не насытившийся, несмотря на
сокрушительную разрядку.
Но, верный принципам, диктующим отказ от истинных чувств, и полный решимости сохранить удобные холостяцкие
привычки, Флинн отбросил тревожащие мысли и, подняв голову с подушки, небрежно чмокнул Фелисию в щеку.
- Восхитительно!
- И теперь я знаю, как это бывает, - подтвердила она, прикрыв глаза.
- Мир иногда бывает совершенным, - прошептал он, приподнявшись на локтях и улыбаясь ей.
- Когда ты со мной? - спросила она, поднимая ресницы.
- Но это лучше, чем быть одной?
Прекрасная светящаяся улыбка озарила ее лицо.
- Можно подумать, ты не знаешь, самодовольная ты личность.
- Проверяю на всякий случай.
Он взглянул на каминные часы.
- Кроме того, я способен на большее.
- Невозможно, - покачала она головой. - Я по крайней мере уже ни на что не способна.
- Ты так думаешь?
Он шевельнулся в ней.
- Не делай этого, иначе я просто вознесусь на небо от блаженства.
- Такого блаженства?
Он подался вперед, все еще возбужденный и твердый, несмотря на оргазм, казалось, ничуть не повлиявший на его
готовность.
Холодок озноба пронзил ее, восхитительный трепет охватил лоно.
- Это несправедливо, - прошептала она.
- Не знал, что в любовных битвах есть правила!
- Очевидно, не для тебя.
- Я могу заставить тебя кончить еще раз.
Какое счастье...
- Вернее, столько, сколько захочешь, - шепотом добавил он.
Тлеющее пламя желания взметнулось с новой силой. Впервые в жизни Фелисия познала неуемное вожделение.
- Как ты это делаешь? Всего секунду назад я с места не могла сдвинуться.
- Очень просто. Я скольжу... вот сюда и касаюсь тебя... здесь...
Она вздрогнула от очередного натиска.
- И твое тело отвечает. А теперь, если я чуть перемещусь вправо и слегка поднимусь...
Потрясенная Фелисия ощутила приближение оргазма. Несколько бесконечных, истерических, сумасшедших мгновений
спустя, когда все было кончено, она снова обрела возможность мыслить.
- И я снова могу заставить тебя кончить, - игриво пробормотал он.
- Откуда тебе знать?
- Годы практики, если правда тебя не шокирует.
Медленно выйдя из нее, Флинн отодвинулся и растянулся рядом.
Опершись на локоть, Фелисия жадно впитывала красоту его пропорционально сложенного тела.
- Если бы мне не было так хорошо, я, пожалуй, поспорила бы насчет пользы многолетней практики.
Флинн заложил руки за голову и усмехнулся.
- Хочешь, чтобы я извинился?
- Сколько тебе лет?
- Тридцать пять.
Фелисия тихо фыркнула.
- Дело не только в возрасте. Моему мужу было пятьдесят, а он ничего не знал и не умел.
- Просто у одних больше таланта, чем у других.
- К достижению удовольствия.
- Нет, я имею в виду исключительно секс.
- Наслаждение не играет особой роли?
- Играет, конечно, ведь это главная цель. Но можно получать наслаждение от множества вещей, помимо секса.
- И ты его получаешь?
- Разве я кажусь одержимым?
- Но ты потрясающе хорош!
- Поверь, я стремлюсь к совершенству во всем, не только в постельных играх.
- И все-таки ты уникален. Как тебе удается избегать назойливых женщин?
Он почувствовал себя неловко и отвел глаза в сторону.
- Успокойся, Флинн. Я не из тех, кто охотится на мужчин, - заверила Фелисия. Он расслабился, и она засмеялась.
- Сила привычки, - пояснил он. - А подобные вопросы меня обычно настораживают. Хочешь искупаться?
- Меняешь тему?
- Конечно.
- А мне нужно купаться?
- Не обязательно, но ванна достаточно велика для двоих.
- Хм-м... - Она скользнула по нему кокетливым взглядом. - Неужели меня ждет второй урок?
Он слегка повернул голову.
- Больше никаких уроков, дорогая. Мне не нравится роль наставника. Просто я весь потный и липкий. - Он провел
рукой по груди. - Но если ты не возражаешь, я тем более готов.
- Неужели ванна такая огромная?
- Очень. А за дверью ждет бутылка шампанского в ведерке со льдом.
- С каких пор?
- С той минуты, как я велел Клоду ее принести.
- О Боже! Неужели он слышал мои крики?
- Слуги ничего не слышат, им не полагается.
- Да что у тебя за слуги? Мои диктуют мне, что есть на завтрак, обед и ужин.
- Значит, ты не умеешь поставить себя, - хмыкнул он.
- Если припоминаете, мой высокомерный, надменный и спесивый Флинн, еще совсем недавно я мало чем от них
отличалась.
Он посмотрел ей в глаза и напрямик спросил:
- Ты всегда была бедна?
- Это так важно?
- Для меня - нет.
Он полжизни провел в самых отдаленных уголках мира и привык к спартанскому образу жизни.
- Дело в том, что отец мой был виконтом, хотя, как всякий шотландский лэрд, не имел ни гроша. Но жили мы в
прекрасном древнем поместье, так что я почти не замечала отсутствия денег.
- Почему же ты не вернулась туда?
- Я не слишком ладила с женой брата.
- Вот как... Что ж, довольно частое явление. Значит, тебя пустили в большое плавание, не снабдив никакими средствами.
- Предпочитаю обходиться без их опеки. Кроме того, здешний климат мне больше по душе, чем промозглая сырость и
холод Абердина. Благодаря тебе я отныне могу наслаждаться им до конца дней.
- Был рад помочь, chou . И хотя рискую оскорбить тебя, все же скажи: тебе очень не хочется вместе со мной принимать
ванну?
- О Боже, от меня пахнет!
- И от меня тоже, хотя в эту минуту я с вожделением мечтаю о бокале холодного шампанского.
- В теплой ванне.
- Наше собственное видение рая, - кивнул он и, спустив ноги с кровати, подошел к Фелисии и предложил ей руку.
- С моей стороны было бы величайшей глупостью отказаться, верно?
- Думаю, тебе понравится.
- В твоих устах это предложение кажется еще более соблазнительным.
- Как я и надеялся. Может, тебе понравится для разнообразия объезжать меня?
- Флинн! - охнула она.
- Тебя это не привлекает?
Глаза на мрачном лице весело блеснули.
- В тебе привлекает все, каждый жест, каждое слово, и ты сам это прекрасно знаешь.
Флинн не стал изображать скромность.
- Вот и хорошо. Значит, мы чудесно проведем время.
Ванная комната оказалась настоящим залом, выложенным блестящими красными и золотистыми фаянсовыми плитками,
напомнившими ей о Провансе. Ванна с золотыми кранами в виде изысканных морских раковин действительно могла
вместить человек шесть. Вода била из пастей веселых дельфинов. Напротив встроенной в пол ванны, у зеркальной стены,
выстроились в ряд три раковины, над которыми протянулась стеклянная полка, уставленная таким количеством парфюмерии
и туалетных принадлежностей, что хватило бы на небольшую лавку.
За широкими стеклянными дверями виднелся балкон, выходящий на море. Две раздвижные двери, отделанные желтыми
панелями, образовывали противоположную стену.
- Если тебе понадобилось в туалет, не стесняйся, - объяснил Флинн, указав на двери.
Предложение выглядело заманчивым, особенно после выпитого за ужином шампанского.
- Неудобно... при тебе...
- После всего, что было? - удивился он. - Не находишь, что твоя застенчивость немного запоздала?
Фелисия виновато вспыхнула.
- Если не хочешь, чтобы я слушал, сейчас пущу воду. Так будет лучше?
- Да, намного, - нервно пролепетала Фелисия. - Прости, все это слишком ново для меня.
Вспомнив о необычных эмоциях, пробуждавшихся в нем в присутствии этой женщины, Флинн кивнул.
- Вероятно, мы оба в чем-то новички.
- Ах, как галантно!
Она уже немного освоилась, взяла себя в руки и, раздвинув обе двери, выбрала ту, за которой скрывалось биде. Перед тем
как войти, она оглянулась и со счастливой улыбкой призналась:
- Я чувствую себя ужасно взрослой.
Сердце Флинна отчего-то тревожно сжалось. Это воплощение зрелой женственности на поверку оказалось совершенно
бесхитростным и в чем-то наивным, а потому необычайно опасным.
- Только не говори, что тебе шестнадцать.
- Хотела бы я снова стать шестнадцатилетней незамужней девчонкой, но увы... Возможно, в ином, более совершенном
мире...
- Мне сейчас не до продолжительных дискуссий, - сухо бросил Флинн. - Сколько тебе лет?
- Да ты нервничаешь! - поддразнила она.
Но ему, похоже, было не до веселья.
- Скажи, и покончим с этим.
- Двадцать шесть.
Облегчение его было столь очевидным, что Фелисия весело рассмеялась:
- Да, не хотела бы я пережить такой ужас!
- Тут ты угадала. Мужчин тащили к алтарю за куда меньшие прегрешения!
- Позволь заверить, дорогой Флинн, что в тебе меня интересует только... - она красноречиво опустила глаза на гордое
мужское достоинство, - способность выполнять приказ, причем молниеносно. Кстати, мне очень нравится, как я на тебя
действую.
- Иди, - проворчал он, ежась под ее взглядом. Да и как найти небрежный ответ, когда тебя буквально раздирает от
похоти?!
Едва дверь за ней закрылась, он немедленно призвал на помощь самообладание, напомнив себе, что невинные души,
подобные мисс Гринвуд, абсолютно не трогают его. Да, он насладится ею этой ночью, потому что только последний глупец
откажется от предлагаемого пира, но светские, умудренные жизнью женщины больше в его стиле. Они по крайней мере
знают правила игры.
И с этим разумным заключением он подошел к ванне, пустил воду и направился ко второму туалету. Сегодня Флинн
намеревался напиться до такого состояния, чтобы выбросить из головы раздражающее влечение к мисс Гринвуд.
Даже сквозь шум воды Фелисия слышала его из соседней комнаты и поймала себя на том, что напрягает слух. До чего же
странно, что ее интригуют даже самые низменные стороны поведения этого человека! Еще утром она посчитала бы
собственное поведение грубым и вульгарным. "Откуда этот необычный интерес?" - гадала она, пытаясь понять
собственную раздражающую тягу к Флинну Саффоку.
Да, он красив как бог, но это еще не причина восхищаться каждой мелочью его жизни. Его ласки кружили голову, но секс
не правил ее миром, вернее, с сожалением отметила Фелисия, не правил до сегодняшней ночи. Что до обаяния... этого у него
в избытке. Но обаяние не объясняло ее алчного желания знать о нем все. Чистит он зубы утром или вечером? Или два раза в
день? Любит ли одеколон? В какой кровати спит дома? Привык насвистывать, когда задумается?
Сколько вопросов - и ни на один нет ответа!
Что происходило с женщинами, ставшими его случайными подругами? Сгорали ли они потом от тоски по нему? Хотели
большего? Или она просто чересчур впечатлительна, подобно большинству неискушенных девиц, легко теряющих голову от
красивого лица, утонченного искусства обольщения и внушительных размеров мужского достоинства?
Последнее вызвало улыбку на ее лице, хотя Фелисия всячески ругала себя за непристойные мысли. Она прекрасно
понимала, что увлечься им - значит попасть в беду. Ей следует считать эту короткую интерлюдию наслаждения не чем
иным, как восхитительным приключением. Флинн сыграл роль ангела милосердия, и своей сговорчивостью она щедро
отплатит за его великодушие. Кроме того, ее неопытность, вероятно, шокирует человека с его опытом.
Шагнув к двери, Фелисия внезапно остановилась, потрясенная видом своего обнаженного тела в зеркале. Она уже успела
забыть о своей наготе? Наверное, чтобы вернуть рассудок, следует освободиться от страстных объятий Флинна!
Отводя глаза от бесстыдного зрелища, она оглянулась в поисках халата или полотенца. Хотя... как верно указал Флинн,
поздно жеманиться. И все же... хватит ли у нее решимости встать перед ним, не краснея? У нее такое чувство, что сейчас
предстоит выйти на сцену.
Короткого перерыва между взрывами страсти оказалось достаточно, чтобы разум восторжествовал. Что ж, либо сидеть
здесь до утра, либо... сделать хорошую мину при плохой игре. Первое, похоже, неприемлемо, поэтому Фелисия решительно
открыла дверь и вышла в ванную.
- Поразительная роскошь! - жизнерадостно воскликнула она, хотя голос ее прерывался. - Так, пожалуй, можно и
привыкнуть! Горы белья с монограммами, великолепные духи, изумительное мыло...
- И шампанское, - добавил герцог, поднимая бокал. Он лежал в ванной, два серебряных ведерка с шампанским
покоились на бортике. - Кстати, вода теплая.
Видя, как ей неловко, он всячески пытался ее успокоить.
- Кстати, ты проголодалась?
- После такого ужина?
Она нерешительно замерла в двери.
- Если захочешь чего-нибудь, только скажи.
Она знала, что это не намек, но бархатистые нотки в ее голосе невольно вызывали грешные мысли. Фелисия зажмурилась
и решительно подавила трепет наслаждения, пронзивший нижнюю часть тела. Однако Флинн заметил и ее реакцию, и
попытку сопротивляться.
- Попробуй шампанского, - мягко предложил он, понимая, что женщине се воспитания трудно привыкнуть к роли
потаскушки. - А я развлеку тебя рассказами о своих скитаниях по миру.
"Как легко полюбить его!" - подумала она, расслабляясь.
- Только если сначала расскажешь о Тадж-Махале.
- Договорились.
Отставив свой бокал, Флинн налил ей шампанского. Она напоминала ему застенчивого, пугливого котенка - робкого, но
полного желания поиграть.
- Впервые я увидел Тадж, - начал он, вытягиваясь в воде, - когда мне было восемнадцать. В то время я сгорал от
любви к прекрасной ирландке, которая не соглашалась оставить своего мужа, поскольку отец выставил меня из дома без
средств.
- Бьюсь об заклад, сейчас она об этом жалеет, - весело прокомментировала Фелисия.
Герцог пожал плечами:
- Вряд ли она меня помнит. Ее мужа перевели в Калькутту, и больше мы не виделись.
- И с тех пор ты не нашел другого объекта любви, - докончила Фелисия и подхватила бокал.
- Она разбила мое нежное сердце, - сардонически усмехнулся Флинн.
Фелисия забралась в ванну.
- Как удобно иметь столь романтическое объяснение своему цинизму! А после смерти отца твои денежные дела
уладились?
- Да, ему пришлось все оставить мне, иначе состояние перешло бы к дальнему родственнику, который живет в
австралийской глуши со своей женой-туземкой.
- Значит, тебе повезло. Ах, если бы мой отец оставил мне хотя бы фартинг! Правда, я не жалуюсь. Тетя Джиллиан
завещала мне все свое имущество. Но расскажи о Тадже! - попросила она, не желая предаваться горестным мыслям. - Он
действительно так великолепен, как на картинах?
Флинн кивнул.
- И все, что рассказывают те, кто видел его в лунном свете, тоже истинная правда.
Он стал красочно описывать памятник вечной любви и другие чудеса света, которые ему довелось посмотреть за годы
путешествий.
Они прикончили бутылку и начали другую, добавляя горячую воду к уже остывшей. Прежняя непринужденность
отношений вернулась. Он остроумно расписывал забавные случаи из своей жизни, опуская только те подробности, по
которым она могла узнать самого богатого в Англии человека. А Фелисия припоминала собственную юность, когда ее мир
был еще наполнен светом и радостью.
- У меня всегда были свои лошади, - объясняла она. - Прекрасная вороная и длинноногая гнедая, которая могла
скакать без устали. Хотя, кажется, с тех пор прошла целая вечность. Муж их продал.
"Я подарю тебе нового коня", - едва не вырвалось у Флинна, но это означало бы продолжение отношений. Поэтому он
сочувственно заметил:
- Какая низость!
- Верно. Ужасно так говорить о мертвых, но я готова была его убить.
- Как мне повезло, что тетушка Джиллиан пригласила тебя. Я, кажется, никогда не заглядывал в Абердин, но ни за какие
блага на свете не желал бы пропустить сегодняшний вечер.
- Я тоже.
Она вспыхнула, осознав, что этот голый мужчина, сидящий напротив, еще несколько часов назад был ей совсем чужим.
- Никто не узнает.
Не нужно было быть ясновидящим, чтобы понять ее неловкость и волнение.
- Кроме прислуги.
- Им заплачено за забывчивость.
- Правда? Ты в самом деле считаешь...
- Не только считаю, гарантирую.
Что-то в его вкрадчиво-зловещем тоне заставило Фелисию призадуматься.
- Разве до сих пор нас посмели побеспокоить? Она снова улыбнулась:
- Тебе можно только позавидовать. Спасибо за заботу, как и за остальные благодеяния.
Ненавидевший комплименты и выражения благодарности, Флинн поспешно сменил тему:
- Я еще не рассказал о своем путешествии по Туркестану. Ты не устала? Хочешь поспать или послушаешь?
Можно подумать, кто-то способен уснуть рядом с этим великолепным мужчиной!
- Поскольку самой мне там никогда не бывать, пожалуйста, поведай, о могучий повелитель!
Он старался не смотреть на нее. Ничем не выдать своего желания. Ее явно терзают угрызения совести. Поэтому Флинн
долго говорил о летней поездке через пустыню Такла-Макан, о палящей жаре, племенах, с которыми жил, русском
гарнизоне, где больше делать нечего, кроме как пить с рассвета дотемна, и еще до того, как повествование закончилось,
Фелисия немного пришла в себя: задавала вопросы, высказывала собственное мнение, снова смеялась его попыткам
развеселить ее. В любом случае он не собирался спешить, решив отложить отъезд. Для забав еще останется время, если не
сегодня, так завтра.
Он стал расспрашивать ее о жизни в Монте-Карло - достаточно безопасный предмет разговора, - и она беспечно
перечисляла свои обязанности компаньонки престарелой тетушки и несколькими легкими штрихами рисовала картинки
своего унылого существования.
Позднее, когда вторая бутылка шампанского опустела, а горизонт порозовел и в воздухе все сгущалось напряжение,
Флинн спросил:
- Хочешь, чтобы я вымыл тебе голову?
Она пробежала пальцами по непокорным локонам:
- Мои волосы такие грязные?
- Нет, я просто думал, что тебе это понравится.
Фелисия задумчиво прикрыла глаза:
- У меня вопрос.
- Только один? - великодушно осведомился он, пребывая в прекрасном настроении после большей части содержимого
обеих бутылок и от сознания, что находится в такой приятной компании.
- Ты когда-нибудь делал это?
Притворившись, что глубоко задумался, Флинн потер лоб и расплылся в улыбке.
Фелисия восторженно засмеялась:
- Тогда вперед, мой рыцарь! Хотя предупреждаю, у меня обострился собственнический инстинкт после шампанского.
- Должно быть, действие "Клико", - со вздохом согласился он, - ибо меня обуревают те же ощущения.
- Нам следовало бы дать обет трезвости.
- Значит, больше никакого шампанского? Даже к завтраку?
- Только не говори, что уже утро! - ахнула Фелисия, неприятно пораженная вторжением холодной реальности.
- Еще не утро - солгал он ей. - Доверься мне. И поскольку я впервые в жизни играю роль парикмахера, может, ты
хочешь вести дневник?
Она мигом включилась в игру. Его теплая улыбка прогнала все тревоги.
- О чем? Как мыть волосы или?.. - весело осведомилась она.
- Не стоит... я передумал. Вместо этого займу тебя более интересными вещами.
Он навис над ней и нежно коснулся губ поцелуем. Фелисия блаженно вздохнула, впитывая сладость шампанского.
- Наверное, мне действительно стоит вести дневник. Когда-нибудь я продам тебе свои мемуары.
- Меня уже давно ничего не смущает, дорогая, но я мог бы написать поэму о непреодолимой тяге к тебе.
Их тела слегка соприкоснулись.
- Я захотел тебя с той самой минуты, как ты вошла в казино, и это жгучее желание с тех пор терзает меня.
На ее животе горело раскаленное клеймо - отпечаток пылающего пениса.
- Значит, я не одинока в своей одержимости!
- Я был достаточно терпелив?
Она прекрасно поняла смысл, казалось бы, невинного вопроса.
- Чрезвычайно, и галантен тоже.
- Не припоминаю, когда в последний раз лежал в ванне с женщиной и не пытался ничего предпринять.
- А я не могу припомнить, когда вообще лежала в ванне с мужчиной.
- Как же мне повезло!
Он чуть шевельнул бедрами.
- Скорее мне, - пробормотала она. - И я совершенно уверена, что мои волосы могут подождать.
- Ты так думаешь?
- Да.
- Так твоя горячая маленькая пещерка уже готова? - прошептал он.
- Да, - выдохнула она. - Я боялась попросить тебя, вдруг ты предпочитаешь менее агрессивных женщин...
Он проник пальцем в нее и ощутил источавшую жар влагу.
- Ты больше чем готова.
- Не возражаешь, если я сейчас кончу?
- Не возражаешь, если я стану брать тебя все следующее десятилетие?
- Умоляю, исполни свое обещание, - пробормотала она, потянувшись, чтобы поцеловать его, но вместо этого тихо
охнула, когда стальная плоть вонзилась в ее мягкое лоно. Ощущение невесомости, бархатистое трение тел, легкий плеск
воды, истома, вызванная шампанским, обещали редкое наслаждение. - Купание с тобой... невероятно увлекательно.
- Когда-нибудь мы повторим, - пообещал он, сжимая ее руки. Потом приподнял ее, поставив локти на дно ванны и
упираясь ногами в стену, чтобы еще глубже проникнуть в нее.
- Я больше не могу ждать.
- Тебе и ни к чему...
- Я ненасытна...
- Прекрасно, - объявил он, хотя рассудок его уже затуманился желанием. - Мне следовало бы держать тебя в постели
и не выпускать.
Он, притиснув ее ко дну, врезался еще сильнее.
- И тогда я мог бы иметь тебя, когда захочу.
Фелисия всхлипывала, бесстыдно возбужденная непристойной картинкой.
- Мог бы заставить тебя кончать до завтрака и во время завтрака, пока ты еще не оделась... если я дам тебе одеться. Ты
лежала бы на террасе под летним солнышком, и я мог бы взять тебя прямо там...
Громко вскрикнув, Фелисия стала извиваться... его слова невыразимо непристойны, его плоть наполняет ее, пронзает,
изливается... И все же несколько долгих мгновений спустя при ощущении полного довольства исчезнувшее желание
возродилось вновь.
- Боюсь, что не отпущу тебя, - призналась Фелисия, так и не разжав рук.
- Превосходная мысль.
Такой ответ должен был привести Флинна в чувство, но он не заметил своей оплошности, отуманенный вожделением.
- Мы, похоже, оба навеселе.
- Говори за себя!
Сам он никогда не бывал пьян.
- Я и говорю за себя, - заверила Фелисия с очаровательным смешком. - Я нашла дорогу к истинному блаженству.
- И мы определенно пребываем в нирване, - подтвердил он, шевельнувшись в ней, словно определяя границы рая.
Фелисия выгнула спину, по-кошачьи замурлыкав, и Флинн подивился щедрости судьбы, благодаря которой он нашел
идеальные ножны для своего меча.
- А хочешь, я вымою твои волосы? - спросила она, ероша его влажные темные кудри.
- Будет лучше, если ты останешься там, где есть.
Флинн медленно подался вперед. Фелисия сцепила ноги у него на спине и подняла бедра, впуская его в себя.
На этот раз они любили друг друга неспешно, пыл недавней схватки добавлял дремотную чувственность к ленивому
ритму их движений. Вода в ванне пошла мелкой рябью, омывая их, согревая и без того разгоряченную плоть. Ощущения
вытеснили все мысли и сомнений. Время остановилось.
Она кончила первой, потому что неукротимо стремилась познать все стороны, все великолепие сладострастия, в то время
как он предпочитал ждать: суровая необходимость для мужчины, известного своим искусством ублажать женщин. Да он и не
был так голоден, как она: женщины всегда были к его услугам.
Флинн нежно поцеловал Фелисию, когда закруживший ее шквал унялся, и, отстранившись, скользнул вниз и поднял ее на
себя.
- Теперь моя очередь, - игриво пробормотал он.
- Нет, - запротестовала она, уткнувшись лицом в его плечо.
- Ты всегда говоришь "нет", - усмехнулся он, откидывая с ее лба рыжие завитки. - И всегда шутя!
- А сейчас я абсолютно серьезна.
- Неужели? - поддел он. - А я думал, что ты захочешь скакать на мне.
- У меня есть выбор? - оскорбилась Фелисия, раздираемая сомнениями.
- Разумеется, - учтиво ответил он, приподнимая ее так, что головка вздыбленного пениса уперлась в рыжий
треугольник.
Фелисия толкнула его в грудь.
- Мне не нравятся столь щедрые привилегии... - с жаром начала она, но мгновенно поперхнулась, когда он одним
мощным рывком насадил ее на себя.
- Ты такая мокрая, - прошептал он, нежно лаская ее бедра.
- Но... ты... не можешь... вытворять... все... что пожелаешь... - пропыхтела она, изнемогая под настойчивым,
изощренным натиском. Последние укоры совести куда-то испарились, когда он усилил давление на ее бедра, без слов давая
понять, чего требует от нее и кто кем командует.
- Ты будешь согревать мой жезл, пока я не решу, что делать дальше.
- Нет, - отказалась она, но ее голос сорвался.
- Будешь, - мягко настаивал он, удерживая ее на месте, так что оба таяли от восторга.
- Мне следовало бы дать тебе пощечину, - бормотала она, хотя ни за что не поступила бы так. Флинн прекрасно знал
об этом.
- Ублажи меня, дорогая, - упрашивал он, - и я позабочусь, чтобы ты получила все, что пожелаешь.
- Или я позабочусь об этом сама, - хмыкнула она.
- Пойми, если бы ты была чуть терпеливее, тогда дело другое. Но твоя сладкая щелочка постоянно истекает жаром и
влагой и ждет этого... - Флинн буквально вломился в нее, - и ты даже не способна ни о чем думать, кроме иссушающей
жажды разрядки. Верно? - допрашивал он, наблюдая, как она старается оттянуть завершение оргазма.
- А может, я не хочу! - пылко отпарировала Фелисия, выгибаясь под его напором.
Легкая улыбка тронула его губы, когда она забилась в экстазе. Ее ответ на его старания укрепил решение Флинна
задержаться в Монте-Карло.
Сдерживая собственные желания, он дождался, пока она не обмякла в его объятиях, и только потом приподнял ее
податливое тело и так же мягко опустил на свой все еще жаждущий фаллос.
Разнеженная Фелисия не сопротивлялась и не участвовала в игре - страсть на время улеглась. Ее руки покоились на его
саженных плечах, под ладонями перекатывались мощные мускулы. В медленном, утонченном ритме он без усилий поднимал
и опускал ее, дожидаясь, пока она вновь не получит удовлетворение. Тело его в это время плавилось от неудовлетворенной
похоти. Он надеялся, что она быстро воспламенится, потому что больше ждать не мог.
Фелисия неожиданно задохнулась, закрыла глаза и вздрогнула. Облегченно вздохнув, Флинн вонзился в нее последний
раз, и оба почувствовали приближение сладостной муки.
Их разрядка длилась бесконечно долго, во всем великолепии исступления, темной стремнине страстей, пульсации плоти.
Флинн сотрясался всем телом, не думая ни о чем, кроме наслаждения выбрасывать в нее струю раскаленного семени;
жестокие спазмы сводили все его мышцы, грубые, безжалостные, необузданные.
Фелисия дрожала, удивленная и возмущенная властью, которую он приобрел над ней.
Несколько секунд Флинн не понимал, где находится, пока в голове у него не прояснилось. Неожиданно он понял, что
произошло чудо. Фелисия - поистине дар богов, в этом он больше не сомневался.
- Ты замерзла, - заметил он, коснувшись ее кожи.
- Разве?
Ее попеременно бросало то в жар, то в холод, одолевали стыд и бесстыдство, потрясение и восторг. Сейчас она
признавала только то наслаждение, которое он ей дарил.
- Давай-ка забираться под одеяло, - велел Флинн хорошо знакомым ей властным тоном и, поднявшись, взял ее на руки
и вышел из ванны. По пути в спальню поспешно сдернул полотенце с нагретой вешалки. Поставил ее на пол, ловко растер
досуха и только потом уложил в постель, накрыв пушистым одеялом.
- Так лучше? - спросил он, коснувшись губами ее лба.
Фелисия высунула голову из теплого кокона и сморщила свой изящный носик:
- Будет лучше, если ты приляжешь рядом.
Флинн расчесал пальцами свои мокрые волосы, откинул их со лба, отчего они легли блестящими волнами.
- Ты сведешь меня в могилу, - с улыбкой объявил он. - Правда, я не жалуюсь.
- Я чувствую себя ужасно, потому что вешаюсь тебе на шею, - тоненьким, почти детским, извиняющимся голоском
пропищала Фелисия, но откровенно чувственная улыбка, та самая, перед которой он не мог устоять, заставляла сомневаться в
искренности ее раскаяния. - И неотразимой соблазнительницей тоже.
- В таком случае придется поторопиться. - Флинн направился в гостиную.
Фелисия мгновенно опечалилась:
- Что ты делаешь?
- Собираюсь принести кое-что.
- Правда? - обрадовалась она. - Для меня?!
- Да.
Он подмигнул, и она почувствовала жгучую ревность ко всем тем женщинам, которым некогда адресовалась эта
неотразимая улыбка.
Но, даже предаваясь мечтам, Фелисия понимала, что не имеет никакого отношения ни к его прошлому, ни к будущему.
Постоянство не в его натуре, а такие люди нигде подолгу не задерживаются. Но сейчас они вместе, и она намеревалась
использовать каждую минуту. С ним она испытает столько наслаждения, сколько не сможет ей дать ни один мужчина.
Она нырнула поглубже в мягкое тепло, решив игнорировать холодную реальность утра. Сегодня он с ней, и все вокруг
исполнено очарования.
Герцог вернулся с подносом, на котором стоял кофейный сервиз.
- У меня были самые эгоистичные мотивы, - объяснил он. - Боялся заснуть. Правда, не знал, что с тобой это все равно
не удастся. - И, заметив ее недоуменный взгляд, добавил: - Должен признаться, что заказал это вчера ночью.
- Как мило! - восхитилась Фелисия, оглядывая поднос, который он поставил на кровать. - Две чашки.
- Я не намеревался отпускать тебя.
- Я польщена.
- Ты сразу же изменила мои планы, как только вошла в казино.
- Планы?
- Я хотел сегодня же уехать из Монте-Карло, но если вы не заняты, мисс Гринвуд, - объявил он с изящным поклоном,
- предпочитаю развлекать вас.
После всех испытаний и потрясений, выпавших на ее долю, Фелисия и не подумала. Что такое время? Главное -
настоящее! Когда предлагают рай, стоит ли торговаться из-за мелочей?
- С благодарностью принимаю ваше предложение.
- Весьма признателен, мисс Гринвуд, - учтиво ответил Флинн. - А это для вас.
Он взял с подноса маленький сверточек и протянул ей.
Фелисия не смогла вспомнить, когда в последний раз получала подарки, и сейчас чувствовала себя ребенком перед
рождественской елкой. Она осторожно сняла пунцовую шелковую ленту, отложила ее и развернула синюю, как вечернее
небо, бумагу. Внутри оказалась золоченая бонбоньерка с маркой известной кондитерской. Фелисия подняла сияющее лицо.
- Шоколадки!
- Посмотри, что внутри, - посоветовал Флинн, наливая ей кофе.
- Обожаю шоколад! - воскликнула она и, подняв крышку, застыла. Среди конфет сверкал бриллиантовый браслет.
- Мне показалось, что он пойдет к твоему платью, - небрежно заметил Флинн.
Россыпь алмазов слепила глаза, по щекам Фелисии потекли слезы.
- Не знаю, что и сказать. Никто... никогда... не дарил мне...
Горло у нее перехватило, и она почувствовала вкус соленой влаги на своих губах.
- Бриллианты... Господи... как прекрасно, но я не уверена, что должна... принимать... - Голос ее дрогнул. - Это делает
меня...
- Ни в коем случае.
Поспешно отставив чашку, Флинн подался вперед и сжал ее руки.
- Это всего лишь дружеский подарок, не более того. У меня много денег, и я хотел сделать тебе приятное.
Он едва не добавил, что обычно женщины не отказываются от бриллиантов, но вовремя прикусил язык. Фелисия и без
того стыдится своей, как ей кажется, распущенности.
- Я в первый раз... здесь... с тобой...
- Знаю, - кивнул Флинн, осторожно проводя большими пальцами по тыльной стороне ее ладоней. - Послушай, я не
хотел смущать тебя. Если кто-то спросит, скажешь, что браслет принадлежал тете Джиллиан.
- Вряд ли кто-нибудь будет спрашивать.
- Вот видишь!
- Но я буду знать, - пробормотала она.
- Пожалуйста, - тихо убеждал Флинн. - Знаешь ли ты, каким счастливцем я себя чувствую, всего лишь потому, что
вчера догадался зайти в казино.
- Я счастливее, - перебила его Фелисия. - Ты спас мне жизнь.
Он нежно погладил ее пальцы:
- Отплати мне тем, что сохранишь браслет.
Ее глаза лукаво блеснули.
- Вот это сделка!
- В которой я приобрел куда больше, чем ты, дорогая.
В кои-то веки он сказал правду, а не просто очаровательную, но пустую фразу, чтобы угодить леди.
- Значит, ты у меня в долгу.
- Совершенно верно.
Фелисия нерешительно сморщила носик.
- Возьми его, дорогая, или я заплачу.
По комнате звонким колокольчиком рассыпался ее смех.
- Интересно, когда ты в последний раз плакал?
- Года в два, наверное.
Честно говоря, он вообще этого не помнил. Мать баловала его, отец полностью игнорировал. Так продолжалось до
двенадцати лет, когда умерла мать. К тому времени он уже знал, что в присутствии отца ни в коем случае не следует
обнаруживать свои чувства.
- Значит, ты переживаешь не меньше меня.
- Ну же, дорогая, это всего лишь браслет, а не королевские регалии Англии.
- Шотландии. Если я все же решу принять его, то лишь на трех условиях.
- Готов выполнить каждое.
- Безоговорочно?
- Ты получишь все, что пожелаешь.
Поразительное заявление со стороны человека, смертельно боявшегося любого вмешательства в свою жизнь.
Фелисия озорно рассмеялась:
- Это третье условие!
- И, уверяю, мое любимое, - подхватил Флинн.
- Во-первых, я хочу кофе с молоком.
- В жизни не встречал леди, которой было бы так легко угодить.
Он налил кофе в чашку, помедлил над сахарницей и, увидев два поднятых пальца, всыпал две ложки и добавил горячего
молока.
- А второе? - спросил Флинн, протягивая ей чашку.
- Где ты сумел раздобыть браслет среди ночи? Или держишь у себя целый запас, специально для дам, которых
принимаешь в постели?
- Заказал, когда Клод поднялся за твоей запиской.
- Магазины были закрыты.
- Магазины всегда открыты, когда это тебе необходимо.
- Неужели? И часто ты их открываешь?
- Случается. Кстати, запонки я покупал здесь, у Картье.
- Да?
Флинн кивнул.
- Они меня хорошо знают.
- Пожалуй, я не хочу больше ничего слышать.
- Я не часто проделываю что-либо подобное, - заявил Флинн, не кривя душой. Никогда еще он не бывал одержим
женщиной, а ведь за последние двадцать лет у него было бесчисленное количество связей.
- Значит, мы оба новички, - спокойно заметила она, - потому что до сегодняшней ночи я никогда не спала с
незнакомцем и вообще ни с одним мужчиной, кроме мужа. И еще никогда не проводила время так чудесно. Никогда не
получала на завтрак шоколадки или бриллиантовые браслеты. Никогда. Поэтому спасибо тебе за редчайшее счастье -
оказаться на небесах, пусть и ненадолго.
- Пожалуйста, я очень рад угодить, и, как только мы перейдем к условию номер три, думаю, у тебя найдутся причины
еще раз поблагодарить меня.
Фелисия смерила его оценивающим взглядом:
- Какая самоуверенность!
- В ближайшее время ты, надеюсь, скажешь, что эта уверенность имеет под собой достаточно веские основания. А
теперь пей кофе и ешь пирожные, - велел он, указывая на чашку, - потому что скоро тебе понадобятся силы.
- Временами, только не слишком зазнавайся, - маняще улыбнулась она, - я просто обожаю твое повелительное
обхождение.
- Весьма кстати, поскольку меня снова обуревает невыносимое желание овладеть тобой. Хочешь, чтобы тебя укротили,
дорогая? - допрашивал он, вскинув темные брови. - Можно привязать тебя к кровати?
- Нет!
По спине Фелисии прошел колкий возбуждающий озноб.
- Я мог бы познакомить тебя с правом первой ночи...
Будь на его месте кто-то другой, она бы смертельно оскорбилась. Однако взгляд черных глаз был скандально озорным, и
при мысли о той мощи и силе, что способна подхватить ее и сломать, как былинку, казалось, умолкнувшее желание вновь
разлилось огнем в крови.
- А что это означает? - робко осведомилась Фелисия.
Загадочная улыбка тронула его губы.
- Нескончаемое удовольствие для нас обоих.
- А как именно все происходит?
- Собираешься записывать подробности?
- Просто предложенное заставляет немного нервничать, хотя, по зрелом размышлении, с тобой мне ничего не грозит...
- Верь мне, дорогая, - успокоил ее Флинн. - Все это забавы, игры, ничего более. А теперь поешь. - Он протянул ей
миндальное пирожное и добавил: - Не хочу, чтобы моя дорогая молочница умирала от голода, когда я задеру ей юбки и
воткну мой сгорающий томлением меч...
Низ живота Фелисии свело судорогой. Она, казалось, ощутила грубое вторжение.
- Некоторые стороны жизни молочниц в твоих устах звучат по меньшей мере соблазнительно, - пробормотала она
дрожащим голосом. - Но может, молочница в свою очередь захочет приказывать повелителю...
Он отвел взгляд:
- Нет.
- Почему?
- Потому что я этого не позволю.
- Почему?
- Ответ займет слишком много времени. И к тому же мне не хочется это обсуждать. У тебя был муж, а у меня... - Глаза
его в этот момент казались осколками льда. - А у меня люди, которых я предпочитаю забыть.
- И к сожалению, не можешь, верно?
- Это зависит от того, чем заниматься, - мягко пояснил Флинн.
- Поэтому ты и скитаешься по свету?
- Я не хочу обсуждать это.
- И поэтому ты так хорош в постели?
- Поэтому, - сухо подтвердил он. - Может, хватит?
- Разумеется. Я знаю, когда следует остановиться, и умею быть вежливой.
- Сейчас меня интересует отнюдь не вежливость.
- Собственно говоря, меня тоже.
Взглянув друг на друга, они рассмеялись.
- Меня интересует постель, разделенная с тобой, - объявила она с самым учтивым видом.
- Хочется, чтобы это длилось до бесконечности.
Мальчишеская улыбка осветила его лицо.
- Все очень просто.
- Как и должно быть.
- Если я не стану копаться в твоих чувствах.
- Ты не только ослепительно красива, но и умна... Ты согрелась? - нежно осведомился он.
Инцидент был исчерпан.
- Да, должно быть, одеяла помогли, - игриво прошептала она.
- Наверняка, - протянул он, отбрасывая складку одеяла, прикрывшую ее груди. - Хотя твои соски затвердели, как от
холода.
Соски и в самом деле заострились, маня дотронуться до них.
- Должно быть, от предвкушения.
- И они набухли для меня?
Флинн скользнул кончиком пальца по розовым маковкам. Легчайшее прикосновение мгновенно отозвалось у нее внизу
живота, послав к нервам крохотные молнии.
- Мы были слишком заняты твоим насыщением, и я почти не уделял внимания этим большим прелестным грудям.
Сжав соски пальцами, он чуть потянул, стал перекатывать, лепить... Пухлые груди подрагивали, трепетали, кофе в чашках
пошел рябью.
- Тебе так нравится? Хочешь, я сожму сильнее? - приговаривал Флинн, сопровождая каждый вопрос наглядным
примером.
Фелисия ощущала, как прозрачные капли сочатся из ее лона, увлажняют простыню, и только беспомощно стонала.
- Не слышу, - неумолимо допытывался он. - Сжать сильнее?
Он стиснул пальцы и, нагнув голову, лизнул плененную горошинку. Горячечно перекатывая голову по подушке, Фелисия
с ужасом думала о той минуте, когда придется расстаться и продолжать жить без него.
Флинн разжал пальцы, поддел ладонями тяжелые холмики и с наслаждением взвесил их, поднимая трепещущую плоть все
выше, пока ноющие соски не оказались на уровне его губ.
- Если желаешь, чтобы я их пососал, - шепнул он, легонько раскачивая свою добычу, - дай знать.
- Пожалуйста, Флинн, - выдохнула она, сгорая от предвкушения, умирая от ожидания.
- Кто? - зловеще переспросил он и, опустив ее груди, отстранился. - Вспомни, ты молочница, а я...
- Хозяин, - покорно ответила Фелисия, стараясь забыть о жаркой пульсации между бедрами.
- И я собираюсь сунуть в тебя мой твердый жезл.
Она заерзала на тонкой простыне, что-то умоляюще бормоча.
- Но ты должна ублажить меня, - предупредил Флинн. - Сядь прямее, чтобы мне было легче сосать твои груди.
Фелисия мгновенно повиновалась и дерзко выпятила их.
- Вытяни соски. Сделай их длиннее. Потри для меня.
Под его неотступным взглядом Фелисия долго массировала соски, вытягивала, сдавливала.
- Посмотри, как я желаю тебя, - бросил Флинн, и, когда Фелисия восхищенно уставилась на его взбудораженную
плоть, ему показалось, что она кончит раньше, чем он дотронется до нее. Лицо разрумянилось, глаза горят желанием,
дыхание участилось. Она даже сидеть не может смирно!
- Хочешь это?
Он быстро оттянул удлинившийся пенис, рубиново-красная головка поднялась еще выше.
- Да... - ахнула она.
- Но прежде ты должна позволить пососать себя.
- Конечно... прошу... все, что захочешь... - покорно отвечала Фелисия, не отводя взгляда от очевидного свидетельства
его желания.
- Наклонись вперед, - приказал он, - и держи груди повыше.
Роскошное изобилие переполняло маленькие ладошки, свешивалось через края.
- Если твои соски придутся мне по вкусу, - прошептал Флинн, обдавая теплым дыханием ее повлажневшую кожу, - я,
может, и позволю тебе взять меня, для разнообразия. Так чем они приправлены?
Фелисия покачала головой, не способная думать ни о чем, кроме снедавшей ее жажды.
- Предпочитаю вишню. Сумеешь мне угодить?
Он чуть лизнул твердый бугорок, уместившийся между ее пальцами. Фелисия застонала.
- Ты должна что-то сделать, иначе я не позволю тебе завершить. В бонбоньерке есть конфеты с вишневым кремом, -
напомнил Флинн, вновь прикусывая пунцовую маковку. - Нельзя ли приправить соски, чтобы мне понравилрсь?
- Если хочешь... - с трудом выговорила она.
- А ты? Разве ты не хочешь? - резко спросил Флинн. - Говори, иначе я не стану вколачивать в тебя свою дубинку.
- Да, да... - лепетала она.
- Ты достаточно мокрая? - поинтересовался он.
Потребовалось несколько секунд, чтобы до нее дошел смысл вопроса, но и тогда она не знала, что ответить.
- Думаю, да.
- Ты на удивление рассеянна, - строго заметил он. - Какая же из тебя выйдет молочница, если ты даже не способна
сосредоточиться на своих обязанностях?!
- Извините, сэр.
- Если не станешь вести себя как подобает, откажусь тебя пользовать!
- Я постараюсь, сэр, - поспешно заверила она. - Простите, сэр.
- Ну... - задумчиво протянул Флинн, - может, на этот раз и прощу тебя. Ты новенькая и пока не понимаешь, что от
тебя требуется. Но знай, я даю тебе испытательный срок.
- Понимаю, сэр, и буду слушаться... честное слово, сэр.
Несколько минут Флинн изучал Фелисию, словно сомневаясь в ее искренности.
- Так и быть, - смилостивился он наконец. - Я спрашивал, достаточно ли ты мокрая, чтобы лечь под меня.
Она судорожно вздохнула:
- Достаточно, сэр.
- Что же, посмотрим.
Раздвинув ей бедра, Флинн ввел в раскаленное лоно два пальца, медленно, осторожно скользя вглубь. Горячая плоть
смыкалась, сдавливала, подрагивала, но он избегал контакта с самыми чувствительными точками. Она балансировала на
самом краю, но он хотел задержать ее освобождение. Отняв руку, с которой капала жемчужно-белая влага, он провел
дорожку вдоль глубокой лощины ее грудей, оставляя сверкающий след.
- Там у тебя поистине река желания, - сообщил Флинн, поднося к ее носу пальцы, благоухающие мускусом. - Какой
энтузиазм! Буду ли я прав, сказав, что ты как следует подготовлена к соитию?
Ей, обуреваемой мириадами самых восхитительных ощущений, стоило громадных усилий ответить.
- Да, сэр, - кивнула она, почти теряя сознание. В эту минуту щемящая боль внизу живота дошла до таких пределов, что
она была готова на все, лишь бы почувствовать его в себе.
- Скоро мы проверим твою готовность, - пообещал он, сжав ее грудь. - Но сначала я хочу получить соски с
привкусом вишни.
Он прижал набухшую верхушку, словно в подтверждение своего требования.
- После этого можешь обслужить меня, при условии, разумеется, что мне понравится вкус. И держи груди повыше,
чтобы мне не приходилось слишком нагибаться.
Фелисия тут же выполнила приказ, превратив зрелые персики своих грудей в высокие холмы. Флинн открыл бонбоньерку,
вынул браслет и надел ей на запястье.
- Надеюсь, больше не осталось никаких сомнений относительно того, стоит ли принимать подарки? - вкрадчиво
осведомился он.
Фелисия покачала головой.
- Так ли?
Он погладил сосок, и болезненное наслаждение пронзило ее. Фелисия кивнула, стиснув зубы.
- Какой покорной ты вдруг стала! - усмехнулся он. - Что ж, со временем увидишь, что послушание вознаграждается.
Сговорчивым молочницам позволено ублажать меня любыми способами. Как насчет того, чтобы послужить сосудом для
моего семени?
Фелисия тихо застонала, представив, как его чудовищное копье входит в нее, растягивая и наполняя.
- Похоже, ты штучка с горячей кровью, - усмехнулся Флинн, наблюдая, как ее качнуло под напором нестерпимого
жара. - Неужели конюхи вспахивали твой лужок в мое отсутствие? Значит, ты уже искушена? Или меня дожидалась?
Он взял шоколадку и поднес к ее губам.
- Откуси, а потом посмотрим, успели ли тебя выдрессировать.
Фелисия подняла голову, и взгляды их скрестились: его - горящий, ее - смущенный.
- Знаешь, я не стала бы этого делать...
- Знаю, - согласился он, и его голос в эту минуту напоминал то ли мягкий бархат, то ли густой, тягучий шоколадный
крем. - Откуси, дорогая... уступи мне, и я прощу тебя за то, что ты валялась под конюхом.
В ее глазах внезапно вспыхнул гнев, острые зубы вцепились в его палец.
Охнув от боли, Флинн отдернул руку и оттолкнул Фелисию. Она упала на спину, и Флинн придавил ее к подушкам своей
тяжестью.
- Кто-то должен научить тебя повиновению, - прорычал он, впившись в нее разъяренным взглядом.
- Может, я нуждаюсь совсем в другом, - отрезала она, пытаясь его оттолкнуть.
- Может, и получишь желаемое, если сумеешь понравиться мне, - с неприязнью бросил он. - Понятно?
Тон его был мягким, лицо искажено сладострастной гримасой.
- А теперь начнем сначала, и, если будешь очень-очень хорошей, я проникну этим в тебя...
Головка пениса скользнула в полураскрытые створки ее лона, раздвигая набухшую пульсирующую плоть, и осталась
неподвижной в ее изнемогающем теле.
- Чтобы ты сумела как следует ощутить его...
Одним рывком выйдя из нее, Флинн сел, оставив ее содрогаться от неудовлетворенного желания.
- Значит, больше сопротивления не будет? - съязвил он, выбирая из бонбоньерки очередную шоколадку.
- Будь ты проклят! - выпалила Фелисия.
- Странно, почему мне так и хочется ответить тебе тем же? Ну, я жду, - холодно напомнил Флинн.
Почему вдруг для него стало так важно взять верх в этой дурацкой игре? Почему он требует покорности, хотя раньше это
не играло никакой роли? Но его страсть была так же глуха к доводам разума, как и ее жажда, и разгоряченный мозг
отказывался искать вразумительный ответ.
Да и сама Фелисия не понимала, почему так унижена собственным желанием, ведь раньше она всегда считала
одержимость подобного рода игрой воображения, в лучшем случае поэтической гиперболой... до этого момента, когда
рассудок покинул ее и осталось лишь отчаянное стремление получить все, что он готов был ей дать. Сгорая от вожделения,
она приподнялась, откинулась на руки и обольстительно улыбнулась.
- Разве я не предлагаю себя?
- Если захочу, могу взять тебя, не спрашивая разрешения.
- Что ж... ради разнообразия... Ведь тебе никогда не приходилось брать силой?
- По крайней мере выбор за мной, - надменно сообщил Флинн.
- Но ты ведь хочешь меня, верно? Что, если я откажу?
- Не сумеешь.
- И ты тоже.
- Я бы сказал, довольно приятная дилемма. Ты готова попытаться еще раз? - тихо спросил он. - Ничего еще не
закончено.
- Ты часто так играешь?
- А ты? - в свою очередь, спросил он, не собираясь отвечать.
- Можно подумать, ты не знаешь!
- Почему-то мне нравится быть первым, - бесстыдно улыбнулся он, поднося шоколадку к ее губам. Фелисия,
околдованная откровенным очарованием этой улыбки, вонзила зубы в конфету, отметив некоторую настороженность его
взгляда. Забавно! Похоже, он боится, что она снова его укусит!
Шоколадная скорлупа треснула, и по ее подбородку потекла крошечная струйка вишневой начинки.
- Как мило ты выглядишь с этим розовым кремом на лице! - восхитился он, отнимая конфету. Наклонившись, Флинн
слизал сладкую дорожку и приник к ее губам. - Так бы и съел тебя, но теперь не двигайся.
Предупреждение запоздало - она уже поняла его намерения и застыла в мучительном ожидании. Наклонив шоколадку,
Флинн вылил немного жидкого крема сначала на один сосок, потом на второй, осторожно размазав по напрягшимся
маковкам. Потом, бросив остаток конфеты обратно в бонбоньерку, принялся критически рассматривать творение своих рук.
- Взгляни, дорогая! Как тебе нравится быть моим любимым лакомством?
Фелисия опустила глаза на соски, по желанию Флинна превратившиеся в крохотные пирожные с кремом.
- Мое самое горячее желание - стать твоим вечным лакомством, - чуть слышно, вкрадчиво выговорила она. Если
потребуется, она вымажется кремом с ног до головы. Лишь бы получить его.
- Как восхитительно послушна! - улыбнулся он. - Ты способная ученица, моя сладостная молочница.
- Я жду твоего милостивого взгляда, господин, и готова на все.
- Я нахожу смирение самой чарующей добродетелью в служанке, - дерзко обронил он. - Таким угождением ты
можешь заслужить место в барском доме!
- Означает ли это, что мне придется согревать твою постель, господин?
- Тебе придется, разумеется, дожидаться своей очереди.
- Возможно, - обещающе прошептала она, - я сумею найти способ доставить вам удовольствие.
С минуту Флинн оценивающе разглядывал ее. Роскошное тело, воплощение женственности, совершенное, с полными
грудями, тонкой талией, перетекающей в крутые бедра, было создано для любви.
- Возможно, - прошептал он, - и сумеешь.
Его слова прозвучали как неожиданное признание, но Флинн, сообразив это, мгновенно посуровел.
- Игра закончена, - сухо процедил он. Полжизни секс был его развлечением и забавой, средством сдерживать
ненужные эмоции. И теперь он с легкостью вернулся к привычному состоянию.
Его губы сомкнулись на покрытом глазурью соске, потянули раз, другой, третий... Та же участь ждала и второй сосок.
Устав от импровизированного спектакля, он стремился к обычному совокуплению, нуждаясь в забвении и физическом
удовлетворении, которое могло дать лишь женское тело. Он молча уложил Фелисию на спину, устроился между теплыми
бедрами и погрузился в нее, потому что больше не хотел ни думать, ни анализировать, ни менять свою жизнь каким бы то ни
было образом. Он желал лишь получить забвение, утонуть в бездонной женской сладости, обещавшей экстаз.
Но на этот раз, при очередном выпаде, его нетерпеливое копье ударилось о нежную крошечную матку, воплощение
женственной силы. И возможно, плодовитую, дающую жизнь новому человеку. Ужасающая мысль почти парализовала
мощный ритм его движений, и если бы не бездумная, неотступная потребность, подгонявшая его, он, возможно, сумел бы
остановиться. Но не остановился. И когда снова вломился в нее, она вдруг кончила, быстрыми, безумными толчками,
согревшими его плоть, сладострастную душу и, как ни странно, сердце.
Подстегиваемый эгоистичным стремлением к собственному удовлетворению, Флинн продолжал таранить ее, отбрасывая
угрызения совести, сомнения, безразличный к последствиям. Торопливо, бездумно, лихорадочно, как неопытный юнец, хотя
даже в ранней молодости не вел себя подобным образом. Обнаженные нервы вопили, ощущения становились настолько
острыми, что он чувствовал биение пульса в горячей тесной пещере ее лона и ответное биение своего сердца. Знакомая
похоть сменялась другим оттенком наслаждения - куда тоньше, изысканнее, глубже, словно в безбрежной пустыне эмоций
неожиданно открылась новая грань.
Никогда еще он не был столь эгоистичен: все превосходила нужда взять, овладеть, стать хозяином и господином. Не в
игре, по-настоящему. Ритм его движений все убыстрялся, но Фелисия, словно ничего не замечая, продолжала отвечать
толчком на толчок. И хотя подушки, нагроможденные у изголовья, мешали ему, Флинн казался неутомимым и только тихо
стонал при каждом выпаде, вынуждая ее разводить бедра все шире, с каждым бешеным рывком стремясь покорить ее
окончательно.
Наконец он исторгся в нее, не замечая своих хриплых криков, сознавая только бесстыдное торжество победы и своей
власти над ней.
- Ты моя, - прорычал он ей на ухо, так и не сообразив, что признание было его собственным.
Флинн так долго избегал привязанностей любого рода, что быстро пришел в себя и с вновь обретенным хладнокровием
вспомнил о своем стремлении оставаться свободным. И теперь на первое место вышли соображения безопасности.
Он поспешно разжал руки и откатился в сторону. Как быть с последствиями? Он и не подумал предохраняться, а
женщины, как известно, обладают величайшим талантом загонять в сети намеченную жертву.
- Почему тебя не беспокоит собственная защита? - проворчал он, приподнявшись на локте и мрачно глядя на
раскинувшуюся рядом женщину. - Неужели никогда не слышала о кондомах или губках?
Он хотел выяснить все раз и навсегда и, очевидно, требовал исчерпывающего ответа.
Фелисия даже не пошевелилась. Ее улыбка осветила комнату, как солнечный лучик.
- Ты в чем-то обвиняешь меня?
- Просто удивляюсь, почему ты не боишься забеременеть, - помрачнел он еще больше, прикидывая, сколько она
запросит.
- Но ведь и ты не волнуешься, - так же безразлично обронила она.
- Не мне же придется вынашивать ребенка, - пробормотал он.
- Хочешь сказать, что это исключительно моя проблема? - усмехнулась она.
- Кажется, ты наслаждаешься происходящим, верно?
- Чем именно? Нашим марафоном? Да, очень, - кивнула она и довольно добавила: - А ты? Разве нет?
- Наслаждался.
- Пока твой одурманенный похотью мозг не остыл настолько, чтобы вообразить, будто я пытаюсь поймать тебя?
Лицо Флинна потемнело, как туча.
- Значит, пытаешься? - не выдержал он.
- Но зачем мне это?
- Некоторым женщинам только того и надо.
- Ты имеешь в виду женщин вообще, верно? - безмятежно улыбнулась Фелисия. - Но я дам тебе возможность
усомниться в своей правоте. Что же до меня, позволь заверить, мои мотивы так же эгоистичны, как и твои. Ты потрясающий,
а материнство меня в данный момент не интересует. Как тебе известно, я была замужем четыре года. Неужели забыла
упомянуть, что за все это время ни разу не забеременела? Поэтому ты в полной безопасности, Флинн. Тебе лучше?
Он медленно вздохнул и покаянно улыбнулся:
- На коленях смиренно прошу прощения.
- Извинения приняты. Могу я, однако, заметить, что если ты так уж озабочен коварством женщин, следовало бы самому
подумать о кондоме. Не находишь, что это здравая мысль?
- Обычно я так и делаю.
Она сощурилась:
- Но не со мной?
Флинн ошеломленно моргнул, но тут же ослепил ее теплой мальчишеской улыбкой.
- У меня нет объяснений.
- И ты не желаешь об этом думать?
- Совершенно верно, - согласился он.
- Представь, я тоже. Мы не в том положении, чтобы предаваться размышлениям об этой... - она обвела широким
жестом богатую обстановку спальни, - эскападе в "Отель де Пари", а если бы и попытались, пришлось бы положить конец
этому безумию.
- Чего мне совершенно не хочется.
Фелисия величаво подняла руку.
- Если не возражаешь, я попросила бы о небольшом антракте. Мне действительно нужно попасть домой и сообщить
слугам, что со мной все в порядке.
- Пусть придут сюда.
- Я сгорю со стыда.
- В таком случае я поеду вместе с тобой.
Он не хотел отпускать ее даже ненадолго. Боялся потерять?! Фелисия покачала головой:
- Я поеду первая, чтобы вымостить дорогу.
Флинн рассмеялся:
- Можно подумать, ты несовершеннолетняя и боишься опекунов!
- Они больше чем опекуны - они мои друзья. Поэтому я поеду вперед, а ты, если захочешь, следом.
- Еще бы не захотеть, - проворчал Флинн.
Фелисия радостно улыбнулась:
- Я так на это надеялась!
- Долго мне придется ждать?
Он и в самом деле чувствовал себя подростком, сгорающим от нетерпения.
- Дай мне... скажем... два часа. Достаточно, чтобы объяснить наши... отношения, только не нужно бояться этого слова, я
употребила его за неимением более точного. Зато они смогут порадоваться хорошему известию о выигрыше и,
следовательно, о будущей уплате долга. - Фелисия коснулась его руки и добавила: - За это я вечно буду у тебя в долгу.
- А я - у тебя, за столь восхитительную компанию, - учтиво ответил Флинн. - Но если я должен ждать целых два
часа, буду крайне признателен, если ты уйдешь немедленно, чтобы я смог увидеть тебя как можно скорее. Я помогу тебе
одеться.
Фелисия не знала, чем вызвана такая спешка. Возможно, он действительно говорил правду, а может, просто хотел
поскорее избавиться от нее. Такой ветреный мужчина не связывает себя обязательствами. Поэтому трудно сказать, появится
он через два часа или исчезнет навсегда. Но если и так, у нее останутся не только чудесные воспоминания, но и деньги на
уплату долга, и новые восхитительные познания о чувственных играх между мужчиной и женщиной.
Флинн поцеловал ее у двери.
- Еще раз спасибо, - тихо попрощалась она. - За все.
И на тот случай, если он не приедет, прикоснулась к нему. Выведенный из равновесия неожиданной сентиментальностью,
прощанием, смятением чувств, Флинн взглянул на каминные часы.
- Достаточно просто сказать: "До свидания". Увидимся через два часа.
Сердце Фелисии едва не разорвалось от радости.
- В таком случае до свидания.
- Два часа, дорогая. Тебе лучше поскорее объясниться со слугами, потому что я намереваюсь снова похитить тебя, и на
этот раз надолго.
- Как ты очаровательно деспотичен, - промурлыкала она.
- Остерегись, - предупредил он, потянувшись к дверной ручке, - иначе не выйдешь отсюда.
Распахнув дверь, он мягко подтолкнул ее к порогу:
- Клод уже нанял извозчика. Я бы проводил тебя вниз, но думаю, ты этого не захочешь.
Фелисия послала ему воздушный поцелуй.
- Еще раз спасибо.
- Поспеши, - коротко приказал он.
Фелисия порхнула с лестницы. Клод, ожидавший у выхода, поспешно спрятал понимающую улыбку.
- Прекрасное утро, не так ли, мадемуазель?
- Ослепительное, Клод.
Фелисия слегка пригладила волосы - хорошая примета на удачу.
- Лучшее в мире, - тихо добавила она, направляясь к коляске.
Пока Фелисия наслаждалась поездкой по залитым солнцем улицам, Флинн вызвал в номер двух владельцев лавок и те
незамедлительно прибыли. Полученные ими инструкции были краткими и точными. Оба понимали, что герцог Граф-тон
всегда требовал только самого лучшего. Да и в требованиях его не было ничего необычного для человека, который проводил
почти все свободное время в дамских будуарах.
Они покинули номер, облегчив его карманы на кругленькую сумму.
Пока Фелисия объясняла преданным слугам причины своего отсутствия и все дружно радовались невероятной удаче,
Флинн послал новые инструкции капитану яхты, стоявшей на якоре в гавани.
По правде говоря, Клер и Даниель уже знали почти все, что происходило в "Отель де Пари", поскольку многочисленные
родственники не могли молчать, невзирая ни на какие угрозы. И сейчас старички радостно кудахтали над своей любимой
подопечной, заверяя тем легкомысленным тоном, каким французы всегда говорят о любви, что они довольны и счастливы за
нее, каковы бы ни были последствия вечера, проведенного с человеком, который выиграл для нее целое состояние.
- Вы слишком долго были одни, - заметила Клер, помогая Фелисии принять ванну. - И заслуживаете хоть каких-то
развлечений.
Развлечений? Слишком слабое определение для того волшебства, которое ей подарила судьба.
- Знаешь, Клер, он обещал прийти.
- Я так и думала. Вы улыбаетесь как женщина, которой посчастливилось влюбиться.
- Ничего романтического, Клер. Но, как ты говоришь, развлечься мне не помешает.
- Вы должны надеть к его приходу что-то особенное, соблазнительное.
- Можно подумать, в моем гардеробе найдется нечто рискованное!
- Придумаем что-нибудь. Я велю Даниелю принести шампанского.
- И возможно, коньяк. Не знаю, что ему больше нравится.
- Вы, госпожа. Вряд ли он явится сюда ради другого угощения.
- Ты так думаешь?
Как прекрасно, что в ее лишенную счастья и радости жизнь ворвался этот человек!
- Не думаю, а знаю.
Клер воздержалась от признания, что слугам в "Отель де Пари" еще никогда не платили за молчание так щедро. Правда,
они с Даниелем как родственники, которым вполне можно довериться, получили полный отчет.
Позже, когда Фелисию искупали, вытерли, надушили и в халате усадили на террасе, Клер, расчесывая волосы хозяйки,
первой увидела два экипажа, появившиеся на крутой тропинке, ведущей к вилле.
- Смотрите, госпожа!
- Господи, неужели это он! Так рано?!
- Нет... нет, это посыльные из "Булони" и от мадам Дениз. На козлах Анри и Бертрам.
Под их любопытными взглядами из колясок выгрузили невероятное количество корзин с розами и россыпь известных
всему Монте-Карло голубых коробок из дорогого магазина мадам Дениз.
Подарки сноровисто перетаскали наверх двое молодых людей, и вскоре Фелисия растерянно озирала свои новые
богатства, не зная, то ли радоваться, то ли плакать.
- Что-то тут не так, - смущенно пробормотала она. Как бы она ни обожала дарителя, но все же такое открытое
пренебрежение правилами... - Может, отослать белье обратно?
- Ни за что! - возмутилась экономка, продолжая открывать коробку за коробкой. - Это дары любовника!
- Я не уверена, что это прилично, - нахмурилась Фелисия. - Что подумает мадам Дениз?!
- Подумает, что вы счастливица, заполучившая не только красивого, но и богатого мужчину. Вряд ли ему понравится в
постели ваша полотняная ночная сорочка с высоким воротом!
Фелисия нерешительно теребила подол простого ситцевого халатика, такого скромного по сравнению с роскошью шелка
и атласа. Клер успела выставить на обозрение настоящий цветник всех мыслимых и немыслимых оттенков: пеньюары и
неглиже, кружевные панталоны и прозрачные корсеты, дюжины шелковых чулок разных цветов с атласными туфельками в
тон.
Останавливаясь перед витринами, Фелисия часто восхищалась шедеврами фантазии французских портных, но на
скромное жалованье компаньонки таких изысканных вещиц позволить себе не могла.
- Я, пожалуй, отважусь примерить кое-что.
- Начните с этого.
Служанка подала сиреневый кружевной корсет, отделанный белыми розочками и лентами, вместе с полагавшейся к нему
кружевной нижней юбкой, так щедро расшитой оборками, что ее можно было принять за бальное платье, и притом очень
дорогое.
- Если я приму все это... - вздохнула Фелисия, сражаясь с угрызениями совести. - Они ужасно неприличны и
совершенно нескромны...
Пренебрежительное фырканье Клер прервало ее жалобы.
- Да у вас в жизни не было такого белья! Вы теперь не в Шотландии, миледи! И кроме того, уже четыре года как вдова, а
не школьница! Вам даже нечего беспокоиться о том, что наставите мужу рога! Кроме того, - подчеркнула она, - дама
всегда одевается соответствующим образом, чтобы угодить любовнику!
- Ну да, сейчас самое время...
- Хотите высохнуть и увянуть до срока?
Клер пожала плечами, типично французским жестом, давая понять, что обсуждать больше нечего. Недвусмысленное
напоминание о ее одиноком будущем развеяло все сомнения Фелисии в прах.
- Ты права, - тихо согласилась она.
- Еще бы! А теперь нужно сделать из вас настоящую принцессу. Пусть ваш мистер Саффок потеряет голову.
- Он не мой, - поправила Фелисия, подумав, что Флинн менее всего способен принадлежать кому бы то ни было.
- На сегодня ваш, - заговорщически подмигнула Клер. - И кто знает, куколка, с вашей красотой и очарованием...
- Все это очень романтично, по ты не видела Флинна. Уж его романтиком не назовешь.
- Заметьте, он послал вам не книгу и не перчатки, верно? А ваш бриллиантовый браслет - именно тот романтичный
подарок, который придется по вкусу каждой женщине.
- Он ведет себя так со всеми своими женщинами.
Клер снова пожала плечами:
- Такой, как вы, он еще не встречал, и, если у вас в голове осталось хоть немного здравого смысла, перестаньте себя
изводить и наслаждайтесь каждой минутой. А сейчас снимите эту тряпку и наденьте пеньюар, пока он не явился и, не увидел
вас в лохмотьях.
- Вижу, тебя не переубедить, - улыбнулась Фелисия.
- Поторопитесь, - отмахнулась служанка. - Он скоро будет здесь.
Фелисия под наставления Клер о любви и любовниках снова предалась мыслям об ожидающем ее счастье. А когда
увидела свое отражение в зеркале в волнах сиреневого кружева, достойного королевы, почувствовала себя так, словно и в
самом деле попала в волшебную сказку, преобразилась и превратилась в принцессу фей, готовящуюся к встрече с принцем. В
такой жаркий летний день прозрачные одеяния - самый подходящий наряд.
- А теперь - легкий пеньюар, госпожа. Накинуть сверху, но так, чтобы ничего не скрыть! - жизнерадостно объявила
Клер. - Вот это белое кружево. Очень скромно!
- И это ты называешь скромным? Да он такой прозрачный, что все видно насквозь!
- Ему понравится, - настаивала Клер, протягивая белый пеньюар. - Подумайте, куколка, когда еще представится
подобный случай?!
Фелисия и в самом деле была на седьмом небе. Флинн скоро придет... если только великодушное благодеяние не способ
вежливо распрощаться. Хотя белье, вернее, такое количество белья - весьма практичный подарок.
Фелисия усмехнулась. Нет, скорее всего на уме у Флинна совсем другое. Он не упустит случая затеять новые изысканные
игры.
- Скажи еще раз, что я поступаю правильно, - пробормотала она, продевая руки в рукава пеньюара. Она так нуждалась
в ободрении после стольких лет примерного поведения!
Клер закатила глаза:
- После всех наших усилий? После того, как мы едва не потеряли виллу? Как вы можете спрашивать? Да он просто дар
Божий!
- И я на всю жизнь сохраню прекрасные воспоминания.
- Жить нужно каждым днем, дитя мое. Завтра будет еще лучше, чем сегодня.
Картины прошлой ночи вызвали на губах Фелисии улыбку.
- Иногда стоит отдаваться безумному порыву.
- Не иногда, а почаще, - заметила Клер, довольная тем, что ее любимица познала наконец радости наслаждения. - А
теперь завтракать, - строго приказала она. - Вам следует подкрепиться после бессонной ночи. Я сварила ваш любимый
шоколад и испекла ромовую бабу. Я переговорю с Даниелем насчет шампанского и коньяка и тут же вернусь!
После ухода Клер, слишком взволнованная, чтобы есть, Фелисия стала перебирать подарки, осторожно прикасаясь к
каждому предмету, щупая нежную ткань и удивляясь обилию чудес, выпавших на ее долю. Время от времени она
останавливалась, чтобы полюбоваться всем этим великолепием в зеркале. Вот так и должна выглядеть настоящая
возлюбленная! Каждый дюйм кружева предназначен, чтобы оттенить ее прелести, которыми предстоит любоваться
обожателю! Модистка не забыла даже о сиреневых атласных туфельках на высоких каблуках, так что от острых носков до
взбитых рыжих локонов Фелисия была неотразима в своей бесстыдной роскоши.
Если бы она уже не горела ожиданием встречи с Флин-ном, откровенно чувственная природа его подарков непременно
натолкнула бы ее на грешные мысли. Она была недостаточно умудрена жизнью, чтобы полностью игнорировать неприличие
происходящего, зато оказалась слишком увлечена им, чтобы заботиться о подобных вещах. В горячке безумной и
ослепительной страсти ничто не имело значения, кроме нежданно обретенной любви.
Услышав звук шагов на лестнице, Фелисия обернулась и радостно засмеялась. Он уже здесь!
Секунду спустя дверь с треском распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что картины, висевшие на ней,
покачнулись. Но Фелисия увидела отнюдь не любовника.
- Так, значит, вот как ты заработала деньги на уплату долга, грязная шлюха! - прошипел кузен Дики, оскалив зубы. Во
внезапно наступившей тишине было слышно, как тикают часы. Оплывшее тело кузена занимало всю комнату. Он
уничтожающим взглядом обвел разбросанные коробки. - Я всегда считал тебя потаскухой!
- Простите, госпожа - пролепетал подоспевший Дани-ель, очевидно, безуспешно пытавшийся остановить Дики. - Я
велел ему уйти, твердил, что у нас есть чем ему заплатить, но он не слушал.
- Не важно, Даниель. Ты не виноват. Я ожидала гостя. Если он придет, устрой его в гостиной. Я скоро спущусь, -
успокоила слугу Фелисия и, повернувшись к кузену, холодно добавила: - Тебя сюда не приглашали. Будь добр убраться, или
я позову жандармов.
Не обращая на нее внимания, Дики брезгливо, двумя пальцами, поднял из коробки черный кружевной корсет.
- Неужели? - вкрадчиво осведомился он. - И что ты им скажешь? Что зарабатываешь на жизнь проституцией? Вряд
ли это им понравится. И не уверен, что столь незаконные прибыли могут послужить достойной платой за мою долю виллы. Я
должен посоветоваться с адвокатом.
Он уронил черные кружева.
- Ты, никак, ждешь очередного клиента?
Похотливый блеск его глаз поверг Фелисию в ужас.
- Может, пока развлечешь и меня?
- Да я скорее покончу с собой, - выпалила Фелисия, крепко стягивая полы пеньюара. - А еще лучше - с тобой.
- Какая ты свирепая, - бормотал он с мерзкой ухмылочкой на жирной физиономии. - Я заинтригован.
- А меня, как всегда, тошнит от одного твоего вида. К концу дня ты получишь деньги, и это все. Я хочу, чтобы ты
навсегда исчез из моей жизни.
- В самом деле? - хищно оскалился Дики. - Я как раз подумал, что, поскольку ты так разбогатела, можно и цену
поднять.
- Не выйдет. У меня соглашение, заверенное адвокатом.
- Ты и понятия не имеешь, на что я способен, - угрожающе протянул он. - А если я поведаю твоему братцу о занятиях
его сестрицы? Как думаешь, очень понравится Энн получить в золовки шлюху? Что скажешь, дорогая Фелисия?
- Придержи язык, когда обращаешься к моей жене! - прорычал низкий мужской голос.
Глаза Фелисии широко распахнулись. Кузен Дики круто развернулся, приготовившись обороняться, пока не увидел
высокого широкоплечего человека, с глазами, метавшими молнии. С лица Дики сбежала краска.
- Ваша... светлость... - пробормотал он заикаясь, застыв на месте, - я хотел... я думал... я... не предполагал.
- Теперь вам все ясно?
Дики отшатнулся как от удара.
- Она ваша жена? - изумленно ахнул он. Герцог Графтон считался самым завидным женихом в Европе.
- Вы слышали меня? - рявкнул Флинн. - Моя жена. А теперь чтобы духу вашего здесь не было. И если спустя
двадцать минут вы все еще будете в Монте-Карло, я найду вас и убью.
И, не удостоив взглядом трясущегося толстяка, поспешно пробиравшегося к выходу, Флинн шагнул к Фелисии.
- Прости меня, дорогая, - мягко, словно не он сейчас угрожал прикончить человека, сказал герцог. - Я, кажется,
опоздал.
И Фелисия, словно ребенок, спасенный от огнедышащего дракона, бросилась в его объятия. Прижав ее к груди, Флинн с
лукавым блеском в глазах посмотрел в ее запрокинутое лицо.
- Я хотел прежде всего сказать тебе, что ты просто ослепительна в этих...
- Вешицах, о которых не принято упоминать в приличном обществе, - перебила она.
- Ну да, я совсем забыл. Здесь не отель - нужно заботиться о каждом сказанном вслух слове, но могу я...
- Все, что угодно...
Он ответил греховной улыбкой, и сердце у Фелисии замерло.
- В таком случае, надеюсь, у тебя достаточно времени, поскольку понятие "все, что угодно" открывает простор для
воображения...
- Времени достаточно, - заверила она, - особенно теперь, когда ты прогнал Дики. Только вот... - Она отстранилась и
ласково укорила: - Но тебе не следовало так далеко заходить, Флинн. Дики молчать не станет, наверняка поползут слухи.
- Мы можем пожениться и заткнуть рты сплетникам, - беспечно предложил Флинн.
Фелисия покачала головой.
- Я ценю твое благородство, но в такой жертве нет необходимости. Я не показываюсь в обществе, никто меня не знает,
моя семья живет далеко, влиятельных родственников нет...
- Разве ты не хочешь выйти за меня? - удивился он, нахмурив брови.
- Да будь же серьезным, Флинн!
- Я серьезен как никогда.
- Глупости! Ты собирался сегодня утром покинуть Монте-Карло! И даже мысль о женитьбе была тебе противна.
Ее прямота побудила его вновь задуматься о мотивах своих поступков.
- Похоже, недостаточно.
- Да? - рассмеялась Фелисия. - Еще до конца недели ты вырвешься на волю и успеешь проехать половину Азии!
- А ты? Никогда не думал, что и ты не слишком спешишь выйти замуж во второй раз!
- У меня на это достаточно причин.
- На этот раз все будет по-другому.
- Флинн! Прекрати! Ты первый скоро пожалеешь о своем опрометчивом решении. Поразмысли, неужели ты
действительно готов проститься со свободой? - запальчиво выкрикнула Фелисия и тут же тихо добавила: - Кроме того, я
потребую верности.
Воцарилась неловкая тишина. Флинн лукаво улыбнулся:
- Я готов рискнуть, если ты согласна.
- Тоже потерять свою свободу? Я верно поняла?
Флинн кивнул.
- Для этого мы должны быть безумно влюблены друг в друга.
- Как я - в тебя.
До этой минуты Флинн ни о чем подобном не задумывался.
- Как ты можешь быть уверен?
- Ни в чем нельзя быть уверенным, дорогая. Но если не отважишься, не узнаешь. И даже если это не любовь, мне все
равно, ибо то, что с нами происходит, лучше, чем все развлечения и путешествия на свете.
Фелисия счастливо улыбнулась:
- Правда! И куда лучше, чем шоколадки с вишневым кремом.
Его ответная улыбка была поистине лучезарной.
- Последнее утверждение спорно. Но если ты скажешь "да", обещаю тебе каждое утро шоколадки к завтраку.
- M-м... соблазнительно.
- Ты ведь не хочешь жить без меня, верно?
- Это так заметно? Ты слишком хорошо знаешь женщин.
- Нет, потому что у нас с тобой одно счастье на двоих.
- До вчерашнего вечера я и не знала, что такое счастье.
- Я тоже, - торжественно заверил он.
- Мне кажется, мы совершаем роковую ошибку.
- Не совершаем. Выходи за меня, и я сделаю тебя счастливой.
- Ты всегда так самоуверен?
- Всегда! - ухмыльнулся Флинн.
- Еще один вопрос, прежде чем кинуться в пропасть. Ты ведь не просто мистер Саффок, не так ли, ваша светлость?
- Это что-то меняет?
- Не для меня. Я влюбилась в мистера Саффока.
- Им я и останусь, хотя отныне к тебе будут обращаться "ваша светлость, герцогиня Графтон".
- Не может быть!
Имя герцога Графтона было символом порока, красоты, беспутства и, разумеется, сказочного богатства.
- Теперь я понимаю, почему ты не говоришь женщинам о своем титуле.
- Не только им. Вообще никому. Так что, если не возражаешь быть герцогиней, мое тщеславие будет удовлетворено
простым согласием на первое и единственное предложение руки и сердца с моей стороны.
- Если бы не Дики, ты ни за что...
Он поцелуем заставил ее замолчать. Минут пять спустя поднял голову и тихо приказал:
- Скажи "да".
Она улыбнулась:
- Убеди меня.
Флинн так и сделал - с большим искусством, а под конец и с буйным самозабвением, совершенно уничтожившим
сиреневый шедевр мадам Дениз.
Капустка, перен. малышка (фр.). - Примеч. пер.
Тия Дивайн. Игра наслаждения
Англия, Хартфордшир, Шербурн-Хаус
Весна 1812 года
Она была донельзя избалована и прекрасно знала об этом. Однако если чего-то
хотела в данный момент - должна была
непременно получить это, причем незамедлительно.
Она во всеуслышание заявила, что хочет Маркуса Ролтона, хотя всем было
известно о его репутации беспутного повесы,
затмевавшей даже такие неоспоримые преимущества, как положение и богатство.
Черт бы побрал все это! Какой зловредный демон подтолкнул ее отца оказаться
поблизости в тот момент?! Последствия
оказались плачевными. Отец, уверившись, что она не только хочет Маркуса Ролтона,
но и пойдет на все, лишь бы заполучить
его, поклялся лечь костьми, но остановить дочь.
Неудивительно, что он так рвался вернуться в Шербурн-Хаус до конца недели.
Пытался увезти ее из Лондона и поскорее
увидеться с Джереми Гэвиджем. Подумать только! Отец вознамерился сунуть нос в ее
дела и постарался заручиться
помощью Джереми.
Какое счастье, что на этот раз ей удалось подслушать разговор! Иначе она
никогда не узнала бы о безумных замыслах
отца, попросившего Гэвиджа отвлечь своевольную дочь. Одного этого достаточно,
чтобы любая женщина пришла в ярость.
Это оскорбительно! Словно она недостаточно взрослая и умная, чтобы знать, что
делает!
В этом вся суть! Отец по-прежнему считает ее нежным цветком, десятилетней
девочкой, ничего не понимающей в жизни.
Неудивительно, что он немедленно позвал Джереми, пытаясь накинуть на дочь узду!
Не выйдет! Она отлично выдрессировала отца в отсутствие сдерживающего влияния
матери. Он знал, что она выслушает
его и сделает наоборот. Вряд ли отец рискнет получить подтверждение своим худшим
подозрениям, спросив, действительно
ли она нацелилась на Маркуса Ролтона. Впрочем, он в любом случае не поверит. По
его мнению, куда легче укротить ее,
нежели разубедить. Поэтому и обратился к Джереми, который обижен на весь свет
после своей губительной связи с
Маргерит де Виньи.
Джереми, высокий, элегантный, смуглый, сдержанный и снисходительный, был их
ближайшим соседом. Мальчик
заменил ее отцу сына. Он научил ее ездить верхом, терпел неуклюжее кокетство,
был предметом ее воздыханий, когда ей
было всего двенадцать лет. Все ее романтические иллюзии, однако, развеялись,
когда три года назад Джереми принялся
ухаживать за леди Маргерит.
Она скрипнула зубами. Для него и людей, подобных ему, должно существовать
божественное возмездие. Для мужчин,
которые соблазняют и бросают, не заботясь о последствиях, считая подобные
истории очередным развлечением. Следует
проучить их - и отца, и Джереми, такой урок пойдет им на пользу.
Джереми... Как она ни старалась, не могла вспомнить его лицо. Что ж, вполне
естественно: она не видела Джереми
больше трех лет. Все это время Гэвидж провел за границей, зализывая раны и
страдая по прекрасной Маргерит. Правда,
теперь вернулся, занялся своими делами и, судя по всему, собирается вмешаться в
ее собственные. У него хватает наглости
копаться в чужом грязном белье, даже не попытавшись увидеться с ней!
А вдруг она превратилась в толстую неуклюжую хрюшку? А вдруг денно и нощно
молится о том, чтобы выйти замуж, и
гоняется за женихами, как гончая - за лисой? Злые языки только об этом и
твердят. Выезжает два года и не получила ни
одного предложения. Наверняка с прелестной леди Реджиной Олни что-то не так.
Недаром все в обществе шепчутся, что
мужчины ее избегают. О да, ей старательно докладывали все сплетни. А эти злобные
намеки в колонках светской хроники
"Тэтлера":
"Интересно, надеется ли королева предыдущих двух сезонов, еще не пойманная в
петлю священника, заарканить
подходящую партию в третьем, хотя бы затем, чтобы доказать, что она еще способна
на подобные эскапады?"
Значит, Джереми тоже решил, что у нее мозгов не больше, чем у репы, и поэтому
она с благодарностью упадет в его
объятия, стоит ему показаться на пороге и спасти несчастную жертву от Маркуса
Ролтона.
Еще бы, ведь разборчивостью она не отличается!
И тут Реджину осенило. Может, идиотский план отца поможет положить конец
сплетням? Может, удастся создать
впечатление, будто все это время она ждала, пока опомнится Джереми?!
Идеально! Она отплатит Джереми той же монетой и использует его, чтобы отвлечь
отца. А сама пока притворится, будто
преследует Маркуса Ролтона!!
Реджина так и этак обдумывала чудесную идею. Восхитительно! То, что надо!
Смешение запретного с немалой дозой
респектабельности. Пусть все думают, что ее целью всегда был Джереми! Она
поставит его в такое положение, что у него не
будет иного выхода, кроме как помочь ей расправиться с Ролтоном! Бедный Джереми!
Он уже давно не имел с ней дела и не
догадывается, что его ждет.
О Господи! Да она еще хуже своего отца. А сезон ведь только начинается!
Лондон, весна 1812 года
Самым знаменательным событием начала сезона был бал у Скеффингемов. Его
должны были посетить и Рол-тон, и
Джереми. Поэтому Реджина оделась особенно тщательно - в любимый туалет из
бледно-желтого крепа, расшитый
жемчугом. Из драгоценностей она выбрала жемчужное ожерелье и серьги,
принадлежавшие еще ее матери. Такая же мягко
сияющая нить была вплетена в волосы цвета воронова крыла.
Может, она торопится? Реджина раздраженно дернула себя за локон. Они
вернулись в город всего два дня назад и вчера
вечером были на ужине у Татумов, а теперь еще и бал. Это уже слишком, особенно
если учесть утомительную поездку из
Хартфордшира и тот факт, что она еще не составила план действий.
- Ты неотразима, дорогая, - заметил отец, накидывая ей на плечи прозрачную
газовую шаль в тон. - Ты готова?
Ворота дома Скеффингемов были широко распахнуты, и любопытные зеваки глазели,
как экипаж за экипажем
подъезжали к крыльцу и пассажиры, одетые по последнему слову моды, исчезали в
дверях величественного трехэтажного
кирпичного особняка, словно по взмаху волшебной палочки. Они втиснулись в
переполненный вестибюль, прошли по
длинному коридору, увешанному заключенными в золоченые рамы портретами многих
поколений предков Скеффингемов, и
поднялись на балкон второго этажа.
Невероятно, но зал уже был переполнен, и только раскрытые стеклянные двери, в
которые лились потоки прохладного
воздуха, немного спасали от духоты. Повсюду мерцали десятки свечей. Пламя
отражалось в многочисленных зеркалах. Свет
смягчал чересчур резкие детали и придавал помещению уют. По обеим стенам
тянулись ряды стульев, и матроны, не
собиравшиеся танцевать, приготовились провести со своими приятельницами вечер за
упоительными сплетнями.
Повсюду шныряли слуги, исполнявшие любое требование, а на втором балконе,
десятью футами выше, негромко играл
струнный квартет, оттеняя тихий гул голосов. А еще десятью футами выше, на
расписном потолке парили ангелы,
выглядывавшие из-за пушистых облаков.
"Но на земле ангелов не бывает", - с досадой думала Реджина, останавливаясь
вместе с отцом на пороге бального зала в
ожидании, пока мажордом объявит их имена.
Но поскольку она пока все равно ничего не могла предпринять, то и привычно
поплыла сквозь толпу под руку с отцом,
приветствуя друзей и знакомых, с которыми рассталась всего пять дней назад. Она
облегченно вздохнула, заметив Ансиллу
Хоксли-Маршалл, очевидно, тоже искавшую ее.
Ансилла, чудесный человек, милая и скромная, как монашка, всегда была в курсе
последних слухов, что зачастую весьма
выгодно. Подойдя к подруге, Реджина сжала ее холодные, как алебастр, руки.
- Ансилла! Ну и толпа! Ты не видела Маркуса Ролтона?
Она продумала стратегию... Прежде всего следует оправдать наихудшие опасения
отца, сделав все, чтобы ее как можно
чаще видели рядом с Маркусом Ролтоном. Пусть замысел не идеален, но на этот
вечер и так сойдет, пока она не придумает
что-нибудь получше.
- Так много людей, - пробормотала Ансилла. - Но я твержу это каждый год,
верно? Нет, я не видела сегодня мистера
Ролтона. Кстати, добрый вечер, Реджина. О, взгляни! Новое лицо! Неужели...
неужели это... Джереми Гэвидж?! После
стольких лет...
Реджина обернулась и потеряла дар речи. Сердце ее затрепыхалось пойманной
птицей. Джереми! Она не ожидала увидеть
его так скоро. Как он переменился... Она пошатнулась, как от удара. Вот тебе и
планы с замыслами! Как это может быть,
чтобы простое появление человека перевернуло все вверх дном?! Реджина не могла
отвести от него глаз.
Джереми. О Боже! Заблудший рыцарь отца. Очищенный любовью к женщине, которая
больше всего на свете любила не
его, а золотые соверены. Доброволец, вызвавшийся спасти ее невинность от падения
в руках самого известного развратника в
Лондоне. Как трогательно! Истинно заблудшая душа.
Он оказался выше, чем она помнила, плечи - шире, волосы - длиннее.
Нахмуренное лицо выглядит грозным, но все это
может быть эффектом высоких потолков и слабого освещения. Что же касается
мрачной гримасы... очевидно, он всем
недоволен. Но какое ей дело до его мнения?
Реджина не могла отвести от него глаз.
Но и Джереми не мог оторвать от нее взгляда. Все это время он считал, что
предстоит иметь дело с наивным ребенком,
какой она была когда-то, только, разумеется, на несколько лет старше. Однако
сейчас перед ним стояла взрослая женщина,
сознающая свою силу, излучающая волю и страсть. Ошеломляющее открытие!
Реджинальду следовало предупредить его. У него такое ощущение, будто он
падает с крутого обрыва, словно почва
внезапно уходит из-под ног. И в довершение ко всему по залу с гордым видом
дефилирует Ролстон, улыбаясь дамам, которые
удостаивали его разговором, и привлекая живейшее внимание Реджины. Она, похоже,
следит за каждым его движением!
Черт! Эти сверкающие синевой глаза, такие же как в детстве. Но это роскошное
тело... прекрасное лицо... Он не помнил
ее такой. Будь проклят Реджинальд!
Рядом с бледной блондинкой в белом она положительно выигрывает. Разве он не
видел, как Ролстон бросил в ее сторону
заинтересованно хозяйский взгляд?!
Черт, черт, черт...
Слава Богу, что он догадался сегодня приехать! Слава Богу, что увидел ее
перед тем, как вмешаться, потому что теперь он
не доверял самому себе... Он не мог оторвать от нее взгляда. Как и Ролтон.
"Взрыв может произойти в любую минуту", -
подумал Джереми, краем глаза наблюдая за Ролтоном. Тот зря времени не терял. И
судя по тому, как она смотрит на
Ролтона, Реджинальд абсолютно прав. Реджине наплевать на свою репутацию, ей
совершенно все равно. Все, о чем она
заботится, - роскошный мужчина с орудием, которое всегда наготове.
"Такая же, как и все женщины. Ничего не видит, кроме внешности или солидного
счета в банке", - угрюмо думал он.
Судя по виду, Ролтон созрел, чтобы сожрать парочку игривых девственниц. Но
это не важно, Реджины в их числе не
будет. И если раньше Джереми еще колебался, стоит ли пускаться в это
смехотворное предприятие, теперь сомнений не
осталось. Реджинальд не преувеличил опасности и оказался прав, придя к Джереми.
Отныне Ролтон - его злейший враг и ни за что не получит Реджину, насколько
это будет зависеть от него, Джереми. Его
цель ясна. Он пользуется любовью и абсолютным доверием ее отца и теперь знает,
что делать.
- Говорят, она бросила его, потому что он был недостаточно богат для нее.
Услышав последние слова Ансиллы, Реджина посмотрела на подругу, хотя
предпочла бы наблюдать за Ролтоном, этим
воплощением холодного пренебрежения ко всему окружающему. Любопытно, с каким
презрительным видом он обходит
комнату, бросая приветствие там, слово здесь, отвешивая поклоны дамам, -
держится идеально. Можно подумать, он
лучшая партия в мире, а не человек, помешанный на том, чтобы исправить свою
репутацию.
Она с усилием сосредоточилась на разговоре.
- Ты это о Джереми?
- Конечно, разве он не похож на романтического героя, с этим мрачным челом,
во всем черном?
- Ансилла! Похоже, он тебе нравится?
- Нет, нет и нет! Этому человеку я не подойду. Никогда не смогу сравниться с
той женщиной.
- Как в таком случае насчет мистера Ролтона?
Лучше обратить все внимание на предмет мнимого обожания. То и дело
поглядывать в его сторону, подливая масла в
огонь.
- Сколько еще проявлений самой примитивной мужской натуры может вынести
женщина? - тараторила Ансилла. - И
все же Скеффингемы не задумываясь пригласили его сегодня, - добавила она,
высказав вслух то, о чем шептались многие
гости.
Что ж, это мысль. Последнее время Ролтон бывает на многих приемах, хозяева
которых, похоже, поощряют его усилия
вновь возвысить себя в глазах общества. Но кто может знать об истинных мотивах
Ролтона? Да и любого человека, если на
то пошло.
- Он такой же завидный жених, как и любой другой богатый холостяк, - заметила
вслух Реджина. - Его положение и
знатность тоже играют роль, а мораль тут на последнем месте, особенно если
мужчина серьезно обдумывает женитьбу.
Каждый мужчина должен перебеситься, прежде чем добровольно наденет на себя
кандалы. Ты должна признать - он на
редкость красивый, загадочный мужчина, способный заинтриговать любую женщину.
- Только не одну из нас! - язвительно перебила Ансилла. - И все же... он
привлекателен. Посмотри, рядом с ним
Харриет Сомс. Одна из самых богатых наследниц в Англии. Она не должна и близко
подходить к человеку, подобному
мистеру Ролтону, и все же они беседуют. А ведь ей не более шестнадцати лет! Кто
подал ей столь неудачный совет вступить
с ним в разговор?
Реджина насторожилась. Вступить с ним в разговор? А ведь это мысль! О,
папочка будет рвать и метать!
- Конечно, мы не подруги, и она высокомерна и чопорна, как церковная скамья,
но все смотрят на нее, гадая, о чем они
толкуют и кем она интересуется. Уж конечно, не мистером Ролтоном!
- Давай подойдем ближе, - пробормотала Реджина. Рискованное предложение, но
нужно убедиться, что Ролтон ее
заметил. Иначе как же он узнает, что она в зале?! И Джереми должен увидеть, как
Ролтон пригласит ее танцевать!
- Реджина!
- Ну же, неужели тебе не любопытно узнать побольше о мистере Ролтоне?!
- Ни капельки.
- Ну, не упрямься, Ансилла! Ты ведь жаждешь все разузнать, я вижу!
Ансилла неохотно последовала за ней.
- Здесь слишком шумно. - раздраженно шепнула она, пока они пробирались в
передние ряды зевак.
- О, взгляни только! Ты в самом деле права! Интересно, что нужно такому
мужчине, как мистер Ролтон, от бесцветной
мямли?
- Ах уж эти мужчины! - брезгливо пробормотала Ансилла. - Почему молодых девиц
не учат искусству обращения с
подобными типами? В программу занятий следует ввести специальный курс, может, и
скандалов было бы меньше!
Реджина, почти не слушая, продолжала наблюдать за парочкой. Но тут до нее
дошел смысл сетований подруги, и она
схватила Ансиллу за руку:
- Повтори, повтори то, что ты сейчас сказала.
- Я считаю, что девушке вроде мисс Сомс следовало бы заручиться поддержкой
наставника или советчика, чтобы без
опаски иметь дело с опытными мужчинами вроде мистера Ролтона.
- Верно!
Ну почему она сама до этого не додумалась?! Да потому что Ансилла - гений, а
она глупа, как пробка, вот почему!
Решение лежит на поверхности, и вот теперь благодаря проницательности подруги у
нее есть настоящий план, как одурачить
Джереми и попутно достичь цели! Остается только хитростью вынудить Ролтона
протанцевать с ней.
- Женщины всегда узнают обо всем последними, - кивнула она, - особенно если
речь идет о мужчинах.
- Во всяком случае, мне жаль бедную мисс Сомс, - уничтожающе добавила
Ансилла. - Не завидую ей, если она
действительно нацелилась на мистера Ролтона.
- И я тоже, - пробормотала Реджина, нетерпеливо оглядываясь. Танец уже
заканчивался, и партнеры кланялись друг
другу. Теперь главное привлечь внимание Ролтона, но он был занят, поскольку
подводил мисс Сомс к ее маменьке.
Реджине нужно было только одно: чтобы Ролтон пригласил ее на танец до конца
вечера. Однако собравшемуся обществу
вскоре стало ясно, что мистер Ролтон предпочитает только очень молодых, очень
неопытных девушек, тех, что царственно
восседали на боковых стульях, словно юные королевы, ожидающие, пока придворные,
смиренно склонив головы, попросят
соизволения услужить им.
Реджина, не теряя оптимизма, решила, что так и должно быть. Женщина всегда
должна выжидать. Если мужчина желает
восстановить свою репутацию, он должен вести себя безупречно и показать всему
свету, что отныне обращает свой взор
только на самых невинных, самых целомудренных, которым и в голову не придет
критиковать, сопротивляться,
противоречить, тех, кто еще не искушен в мирской суетности. Таких, кем можно без
помех управлять, манипулировать,
играть на их чувствах и желании выйти замуж, ибо что еще предназначено девушке
или даже женщине? Поэтому и
приходится ждать.
И Ролтон заметит, подойдет, заговорит, она уверена в этом. Скоро он устанет
от зеленых девиц и тех глупостей, которые
они так жизнерадостно изрекают. Едва на него перестанут глазеть и настоящий
выбор будет не столь очевиден, он обратит на
нее внимание. Поэтому Реджина набралась терпения, и они вместе с Ансиллой
уселись на боковые стулья.
- Похоже, твой мистер Ролтон никому не отдает предпочтения, - ехидно заметила
Ансилла. - Флиртует по очереди со
всеми шестнадцатилетними. Как великодушны иногда бывают мужчины!
Реджина сдержала улыбку. Наблюдения Ансиллы были не совсем точны: Ролтон
действительно методично обходил зал,
украдкой бросая взгляды на других, более соблазнительных дам. Разок-другой он
даже сделал пару нерешительных шажков в
ее сторону. Он тоже наблюдал за ней, очевидно, забавляясь тем, что и она
разыгрывает чопорность, с примерным видом
выжидая...
- Миледи?!
От неожиданности Реджина вздрогнула. Она и не подозревала, что так глубоко
задумалась.
- Милорд!
Она подняла глаза на стоявшего перед ней мистера Ролтона, на худощавом лице
которого уже появились первые следы
разгульной жизни. Но ее привлекли смешливые искорки в его глазах, словно ему
было совершенно все равно, что говорят о
нем, и единственной его радостью было дразнить почтенное общество, то самое,
одобрения которого он так настойчиво
добивался. Что ж, она по крайней мере понимает его.
Маркус взял ее за руку, и Реджина успела сделать вид, что колеблется, прежде
чем позволила увлечь себя на середину
зала, где под музыку рила уже выстраивались пары. Идеальный танец для ее целей:
почти никакой беседы, и можно
неотрывно взирать на него с таким видом, словно он единственный на свете.
Сложные переплетения рук, па и невысказанных слов. Лучше не придумаешь!
Остается надеяться, что Джереми и отец
все видят и ощущают собственное бессилие. Все получилось! Поверить невозможно,
что каждая ее стрела попала в цель!
Когда Ролтон отвел ее обратно, оказалось, что Ансилла упорхнула, безмолвно
выразив свою досаду и неодобрение. На ее
месте она нашла отца, восседавшего с видом разъяренного медведя. Но самое
восхитительное было впереди, когда Реджина
наконец отдышалась и оглядела зал. Оказалось, что у двери торчал Джереми,
мрачный, как грозовая туча.
Итак, колесо завертелось, и занавес вот-вот поднимется. Оставалось только
дотерпеть, пока Джереми явится с визитом, и
достойно отплатить ему за самонадеянность.
На следующий день Реджина оделась в простой белый муслин, отделанный по лифу
и подолу скромным плиссе, и белый
кружевной чепчик. Коротая время до заветной минуты, она с удобствами устроилась
в библиотеке, где, как и ожидалось,
немедленно появился отец.
- Сезон слишком утомителен, - начал он, бросаясь в огромное кресло. - Прошлой
ночью было чересчур шумно,
людно... много нежелательных типов. Не знаю, о чем только думают Скеффингемы.
Этот Ролтон, его место в портовом
кабаке, а не в высшем свете! Куда катится этот мир?!
- О, ты так думаешь? А мне он показался довольно приятным.
- Значит, ты ошиблась. И стоило бы хорошенько подумать, прежде чем принимать
его приглашение и брать за руку, -
проворчал Реджинальд.
- Я ничего подобного не делала, - негодующе фыркнула Реджина. - Всего лишь
потанцевала, да еще и рил, что,
позволь тебе напомнить, более чем приемлемо. Мы едва перемолвились парой слов. -
Она заговорщически понизила голос.
- Он просто неотразим, и манеры безупречны.
- Ре-джи-на! - начал было отец, но появление дворецкого спасло ее от нотации.
- Мистер Гэвидж, милорд, - объявил он.
- Слава Богу! - просияв, пробормотал Реджинальд. - Проси!
В дверях возник Джереми со злобно перекошенной физиономией.
- Джереми, мальчик мой... а вот и Реджина.
- Вижу, - буркнул тот, бросив зловещий взгляд в ее сторону.
Реджина грациозно соскользнула с дивана и направилась к нему.
- Джереми! Сколько лет, сколько зим!
- Похоже, очень много, - согласился он.
О Боже, как он высок! Она и не помнила, что он настоящий великан! У него
такие теплые руки и пронизывающий взгляд,
а лицо... словно постарело, появились глубокие линии по обеим сторонам рта.
Почему он молчит? Ждет, пока она сделает первый шаг?
- Присаживайтесь, пожалуйста! Отец, попроси, чтобы принесли чай. Ты не
проголодался?
Она никак не могла припомнить, что едят так рано утром.
- Чай и тост. Думаю, вы уже позавтракали?
- Я могла бы составить тебе компанию, - мужественно заявила Реджина. Пусть
видит, что она не какая-нибудь
серенькая мышка, ее не запугаешь. Кроме того, мужчины всегда смягчаются при виде
плотного завтрака. Сейчас она все
устроит! - Я не против того же самого. Отец! - Нужно убрать его из комнаты! -
Пожалуйста, позаботься о нас!
- Я позвоню, - отмахнулся Реджинальд, переводя взгляд с Джереми на Реджину.
Какой милой и невинной выглядит она
этим утром, а вчера танцевала с Ролтоном и смотрела на него, как на Бога!
Джереми многозначительно воззрился на него, и Реджинальд понял намек.
- Конечно, дорогая. Я сейчас.
Все, что угодно, лишь бы поскорее убраться из комнаты и оставить ее с
Джереми. Ему-то можно доверять! Спасибо
небесам, что послали ему этого мальчика!
Реджина закрыла за отцом дверь и обернулась к Джереми.
- О, кажется, я вчера видела тебя у Скеффингемов! Почему ты не подошел? Ах,
не важно, главное, что ты здесь! Я так
рада тебя видеть!
Она шагнула к нему, взяла за руку и потянула за собой в глубь комнаты. Настал
ее час: нет времени обмениваться
любезностями или сочинять подробности мнимого романа, достаточно и того, что
наблюдал Джереми собственными
глазами. Теперь самое важное - убедить его.
- Ты должен помочь мне, - умоляюще прошептала она, само олицетворение
женственности и нежной грусти. В ее
широко раскрытых глазах стояли слезы.
- Неужели? - грубо хмыкнул Джереми. - Вот так, сразу? Даже не поговорив после
долгой разлуки?
Отвратительный, мерзкий человечишка! Любой другой уже лежал бы у ее ног,
обещая луну и звезды!
- Мы могли побеседовать вчера вечером, - язвительно напомнила она, - но ты
предпочел держаться в стороне! В
любом случае я не собираюсь отшлифовывать твои дурные манеры! Мне нужна твоя
помощь, Джереми, и ты не можешь мне
отказать!
- Разве? Внешность обманчива: я надеялся отдохнуть душой в обществе подруги
детства, а вместо этого встречаю
разъяренную дикую кошку! Если бы я не появился на пороге, интересно, кого бы ты
притащила с улицы во исполнение
собственных капризов: похотливого кота?!
Провались все в преисподнюю! Словно ей опять пятнадцать лет и они, как
всегда, обмениваются "любезностями"!
- Джереми! Да стань же серьезным хоть на мгновение! Садись.
- Мне почему-то кажется, что уж лучше постоять.
Пока все шло совсем не так, как он рассчитывал. Джереми мужественно ждал,
когда упадет топор.
- Видишь ли... есть один человек...
- Как всегда, - настороженно отпарировал он.
Мерзавец! Ну разумеется, он не собирается облегчать ей задачу.
- Джереми, да послушай же, вот в чем дело. Хочу, чтобы ты научил меня...
- Научить тебя...
Да он, похоже, побледнел. Пора в атаку.
- Видишь ли, - продолжала Реджина с наивным видом, как то дитя, которым он ее
считал, - он опытный мужчина,
куда опытнее, чем любой из моих знакомых, за исключением тебя, разумеется.
Поэтому я и прошу научить меня всему, что я
должна знать... как любая умудренная жизнью светская дама. Только так я сумею
заинтересовать его.
- И это все? - с трудом выговорил Джереми. Получилось! Его гнев просто греет
душу!
Реджина с трудом скрывала торжество. Рискованная игра, только он еще об этом
не знает. Сияющая улыбка осветила ее
прекрасное лицо.
- Все.
Джереми замер как громом пораженный. Такого он не ожидал, но, не желая
показывать смущения, поспешно отвернулся,
чтобы собраться с мыслями.
Перед ним Реджина, прекрасная, пылкая Реджина. вручающая ему себя на
серебряном блюде и готовая дать ему
необходимые средства, чтобы выполнить план Реджинальда. И при этом она даже ни о
чем не подозревает!
Какой мужчина способен устоять перед таким искушением?! И при этом даже не
обратить внимания, что сам не является
объектом страсти! Мужчина есть мужчина, а готовая на все женщина хорошего
происхождения - предмет тех грез, что
посещали его по ночам.
Ах, она сама не ведает, о чем просит! И ему придется согласиться, чтобы
выполнить просьбу Реджинальда. Он ясно дал
понять, что не желает ни женщины, ни обязательств, ни новой любви. Короче говоря
- идеальная кандидатура для такого
поручения. Не важно, сколько времени это займет, он останется безучастным,
холодным и безразличным.
Джереми обернулся к Реджине, чтобы потрясти неожиданным согласием на ее
безумное предложение. Потрясти до такой
степени, чтобы она испугалась и захотела отступить.
- Прекрасно, Реджина. Запри дверь, мы начинаем урок.
Сейчас? Слишком быстро. Реджина опешила от того, что ответный ход последовал
так стремительно.
О Господи! Он направляется к ней - так неслышно, с таким злорадным видом,
словно лис, загоняющий зайца. Как умело
он воспользовался ее просьбой! Типичный мужчина. Не дал ни минуты на раздумье!
Негодяй!
- Джереми...
"Никогда не выказывай слабости, никогда. Чему быть, того не миновать". В
конце концов, ее целовали. Она сама сделала
ему это предложение и прекрасно знала, чем все кончится.
- Интересно, что именно ты имела в виду? - осведомился Джереми, притиснув
девушку к двери.
Реджина вскинула подбородок:
- Все.
- Восхитительная мысль, - пробормотал Джереми, упершись взглядом в ее губы. -
И это "все" для твоего
таинственного неотразимого мужчины? Какая трата времени и усилий!
- Все, - твердо повторила Реджина, зачарованная движениями его губ, твердых,
четко вырезанных, с легким намеком
на полноту нижней, отчего так и хотелось ее укусить.
- Если тебе в самом деле нужны уроки, я должен кое-что знать, - объявил он.
Реджина подняла глаза, ощущая, как ее обдает жаркой волной. Что это?
Наверное, он просто слишком близко стоит, вот и
все. Она не привыкла к такой близости. А он, кажется, и не думает отступать.
Реджину охватила нервная дрожь. Она сама просила об этом: он имеет полное
право проверить границы ее познаний,
чтобы понять, чему должен научить.
- Осмелюсь предположить, что ты успел набраться опыта! - горячо воскликнула
она. - В отличие от меня. Я
совершенно невежественна и не понимаю, почему должна находиться в столь
невыгодном положении, когда средство под
рукой.
- И в самом деле: почему, если есть готовый ответ? Наконец-то я встретил свое
предназначение и осознал, что всю
жизнь готовился стать наставником вздорных девиц!
Реджина начала терять терпение. В конце концов, все настолько просто и
очевидно! К чему же столько сарказма?
- Дорогой Джереми, взгляни на все иначе: ты только сейчас дал отставку своей
возлюбленной и вряд ли сразу станешь
искать новую. Ловушка тебе не грозит. Кроме того, мы знакомы едва не с пеленок,
кто же подходит больше, чем ты? И к
тому же ты совершенно безопасен.
- Откуда тебе знать? - кисло заметил он. - Ты оказываешь мне чересчур много
доверия.
- Нет, я просто хочу научиться обращаться с опытным мужчиной, - возразила
Реджина, втайне желая, чтобы Джереми
отступил на пару шагов. Такая близость слишком уж действует на нервы! Он
буквально навис над ней. Она чувствует себя
совсем беспомощной и маленькой! - Пойми, это нелегко. Придется соперничать с
двумя дюжинами милых девственниц,
которых он слопает одним махом, как конфетки. Поэтому давай начнем, пока не
пришел отец.
- Ты так спешишь?
- Джереми...
- О, я к твоим услугам и готов вынести все...
Но в глубине души он сомневался. Ни в одном учебнике не сказано, как обучать
искусству обольщения, одновременно
отвлекая ученицу от предмета ее страсти.
Нелегкая задача! Прежде всего необходимо убедить Реджину, что его влечет к
ней, и, возможно, так и было бы, не знай
он ее всю жизнь и не будь ему тридцать один, а ей - двадцать. Молодые наивные
наследницы больших состояний не в его
вкусе. Зато Маркус Ролтон, похоже, вошел во вкус, а Реджина почему-то позарилась
на него.
- Что ж, вперед, - резко скомандовала Реджина. - Пора переходить к делу.
В ответ Джереми погладил ее по щеке - у нее самая гладкая кожа, самые синие
глаза, самый сладкий ротик в мире.
Реджина вызывающе вскинула подбородок, пытаясь отстраниться, но не смогла.
Джереми прижался к ней, одновременно
наклоняя голову и касаясь своими губами мягких девственных уст. Легчайшая тень
поцелуя... Он замер, ожидая ее ответа.
Глаза Реджины были закрыты, на губах играла слабая улыбка. Значит, так, ее уже
целовали. Прекрасно.
Он снова коснулся ее губ, чуть прикусил нижнюю, нежно потянул.
Очевидно, такого она еще не испытывала. Густые ресницы взлетели вверх.
- О!..
- Это, - прошептал он, - поцелуй мальчишки.
Реджина громко сглотнула комок, застрявший в горле. Конечно, конечно, должно
быть что-то большее. Иначе мужчины
не возбуждались бы так из-за простого соединения губ и не имели бы любовниц,
если уж на то пошло.
Джереми снова нагнул голову, сминая ее рот, пробираясь языком между зубами,
чем потряс Реджину до глубины души.
Так вот оно - этот жар, влага, запретное вторжение! Она резко дернулась и с
бешено бьющимся сердцем уставилась на
него.
- Это и есть поцелуй мужчины.
- Вот как?
Она поспешно вытерла ладонью рот.
- Это самое меньшее, чего можно ожидать от человека, подобного Маркусу
Ролтону, - безжалостно пояснил Джереми
как раз в тот момент, когда Реджинальд заколотил в дверь.
- Открывайте, открывайте, - пропел он. - У меня тут чай, и тосты, и горячий
шоколад с пирожными!
Джереми отошел, и Реджина на какой-то момент прислонилась к двери, но тут же
опомнилась и повернула ручку. На
пороге появились отец и горничная, толкавшая перед собой сервировочный столик.
- А вот и мы! Утреннее подкрепление! - жизнерадостно объявил Реджинальд и
знаком велел горничной поставить
столик и удалиться. - Выпей чая, мальчик мой. Реджина! Ты что-то разрумянилась!
- Устала, - колко прошипела Реджина, поворачиваясь к ним спиной, чтобы налить
шоколада. Разум отказывался ей
служить после ошеломляющей демонстрации мужского господства.
"Дура, дура, дура", - ругала она себя, усаживаясь в кресло в самом дальнем
углу, чтобы разобраться в своих чувствах.
Она не способна справиться ни с Джереми, ни с Маркусом Ролтоном. Особенно с
Ролтоном.
Она сделала глоток шоколада и нервно облизала губы. Господи Боже, что же это
за поцелуй?! Она кажется себе полной
глупышкой. Ансилла права: почему женщины ничего не знают? Почему никто не учит
их целоваться?
Реджина скосила глаза на Джереми, болтавшего с отцом о пустяках. Мужчины не
теряют головы от поцелуев, и это еще
обиднее! Она вне себя, от ярости! Джереми же холоден, как кусок льда.
Что ж, еще не поздно отступить: признаться во всем этой милой парочке и
закончить на этом игру.
Реджина сжала чашку так сильно, что едва не раздавила. Она не может пойти на
это! Стоит только взглянуть на обоих:
Джереми преисполнен самодовольства и ничуть не тронут тем, что казалось таким
грубым посягательством на ее персону!
Отец же ведет себя так, словно за запертыми дверями ничего не происходило, и,
вероятно, поздравляет себя с тем, что так
ловко все устроил! Нет, она этого не вынесет! Просто кровь кипит от злости!
Можно представить, как они пили в тот день, в Шербурн-Хаусе, за успех их
гениального замысла! Подумать только:
Джереми, притворяющийся, что вожделеет ее! Высокомерные мерзавцы, что один, что
другой!
Джереми должен быть наказан за свое участие в недостойном спектакле, отец -
за вмешательство в ее дела, и какое
значение имеют те унижения, через которые ей придется пройти?!
Она заставит страдать Джереми. Но как? Как?! Что, если заставить Джереми
влюбиться в нее?!
Великолепно! Изумительно! О, так ему и надо! Каким это будет триумфом -
завлечь Джереми, покорить, а потом
бросить на глазах у всего Лондона! И при этом делать вид, что преследуешь
Ролтона!
Вот это замысел! Если она сможет стерпеть и смириться с омерзительным
поцелуем. Вздор, она все перетерпит. Да и что
такое поцелуй? Меньшее из зол, которых можно ожидать от Ролтона.
А как насчет большего?
Что ж, она много лет провела в деревне. Конечно, животные не целуются, так
что... Черт, да перестанет она думать об
этом поцелуе? Похоже, нет. А что, если напроситься еще на один, так чтобы
немного освоиться? В конце концов, люди ко
всему привыкают! И не так уж это неприятно!
- Итак! - объявил Реджинальд, с преувеличенной осторожностью отставляя чашку.
- Прошу меня простить. Нужно
написать несколько писем, и, разумеется, вечером нас ждет "Олмэкс". У тебя есть
приглашение, Джереми?
- Нет еще, - покачал он головой, бросив взгляд на Реджину.
- Непременно достань! - воскликнула она. - Я очень устала, и придется,
пожалуй, посидеть сегодня дома. Но каждая
маменька с незамужней дочерью на руках примет тебя с распростертыми объятиями,
дорогой Джереми.
- Мне пора, - пробормотал Реджинальд, медленно поднимаясь, словно у него
болели все кости. Реджина почему-то
подумала, что он все чаще выглядит маленьким и измученным, и совершенно ясно,
что причиной всему отнюдь не тяготы
сезона и не столичная суета.
К завтрашнему дню все будет хорошо! Отец - человек стойкий и не такое
выдерживал. Значит, сейчас главное -
Гэвидж. Что делать с Джереми, который небрежно растянулся в большом мягком
кресле и выглядит на редкость спесивым и
гордым, как лев, загнавший добычу? Реджина задыхалась, чувствуя себя зажатой в
угол, хотя он находился не менее чем в
десяти футах от нее. Не следует игнорировать мощь хищника, вышедшего
поохотиться. Вот прекрасный урок для умной
женщины!
- Итак, ты не собираешься в "Олмэкс" сегодня, - пробормотал Джереми, - хотя
прекрасно знаешь, что Ролтон там
будет. А мне казалось, что ты стараешься при каждом удобном случае попасться ему
на глаза!
- Дорогой Джереми, разве мужчинам нравятся женщины, не умеющие скрывать своих
намерений? Неужели я хочу дать
понять, что гоняюсь за ним? Мне кажется, лучше продолжать наши уроки, чтобы,
когда придет время, без труда поймать его
в свои сети.
- Да, да и еще раз да, - усмехнулся Джереми.
- Спасибо, - отрезала Реджина. - Сегодня утром от тебя мало проку! Может,
тебе следует тоже распрощаться?
Собственно говоря, она и не ожидала, что он останется. Зачем?
- Благодарю, но мне здесь очень уютно. И нам еще многое предстоит изучить. В
жизни не видел, чтобы кто-то морщился
от моих поцелуев! Очевидно, мне тоже нужно потренироваться. Может, в следующий
раз, перед тем как целовать тебя,
следует представить какие-то рекомендательные письма?
Реджина надменно посмотрела на него.
- Ты застал меня врасплох! И кстати, скольких женщин ты целовал?
- Достаточно, чтобы понять, как опасно исповедоваться тебе в своих грехах, -
весело откликнулся Джереми.
Ну вот, теперь он еще и смеется над ней! В таком глупом положении она еще не
оказывалась. Гореть бы ему в аду! И
тому обществу, которое намеренно держит женщин, в неведении! Но вопрос
заключался в том, как далеко она готов зайти в
своем стремлении познать тайны плоти.
Реджина оценивающе оглядела Джереми поверх чашки. Если не считать поцелуя, в
нем самом нет ничего неприятного,
разве что он, к сожалению, знал ее слишком давно и слишком хорошо. Ни одного
недостатка... если не считать поцелуя.
Может, поэтому он так ее и шокировал. Питай она к Джереми нежные чувства, все,
вероятно, было бы по-другому.
Значит, она права: главное - привыкнуть. Женщина способна вытерпеть еще и не
такое, по крайней мере так твердил
отец, и теперь было очевидно, что он имел в виду.
Конечно, подобные вещи обсуждают только в мужских клубах, поздними ночами,
когда девицы спят, а любовницы
нетерпеливо ожидают покровителей. Очевидно, ее инстинкт был совершенно верным:
даже чтобы притвориться, будто
хочешь укротить человека, подобного Ролтону, любая женщина должна много знать о
плотских забавах, о запретном, всем
том, что известно содержанкам и любовницам.
Ну вот, она осталась наедине с мужчиной, готовым объяснить ей все, что
требуется! Кроме того, Джереми довольно
привлекателен, несмотря на нахальную самоуверенность.
Больше она не станет съеживаться и дрожать от его поцелуев. Реджина слышала,
что у него новая любовница, так следует
выглядеть податливой и страстной, если она хочет добиться своего.
Но насколько трудным это может оказаться?
Реджина прикусила губу. Отец ушел, оставив ее с Джереми наедине. Значит,
теперь его ход.
- Что ж, ты по крайней мере не лишилась чувств при слове "грех", - сухо
заметил Джереми, не сводя с нее глаз. -
Возможно, ты способнее, чем кажешься.
- Позволь заметить, что мне дали превосходное образование, - негодующе
отпарировала она. - К сожалению, только
не в области плотских... удовольствий. Ты должен просветить меня.
- Поверь, я не желаю ничего иного, - кивнул Джереми, - но какое это имеет
отношение к твоему желанию привлечь
Маркуса Ролтона? Вот что остается для меня совершенно непонятным.
- Почему же? Все так просто: он богат, красив, романтичен и интересен.
Женщина волевая и умная никогда от него не
устанет. Согласись, это такое же разумное основание для замужества, как и любое
другое. Ты так не думаешь, Джереми?
- Не желаю думать на эту тему, - процедил Гэвидж, стиснув зубы. - Достаточно
и того, что ты сама наивность,
решившая поиграть с огнем.
- Значит, я обожгусь, но получу его любой ценой! А если не поможешь мне,
заверяю, что он сумеет выучить меня
целоваться не хуже тебя.
Вот он и оказался между молотом и наковальней со всем своим благородством.
Как легко слетали с ее языка
уничтожающие слова! Джереми не знал, что ответить, и в замешательстве молчал.
Придется пойти на риск, но он знал, как
приструнить чересчур резвых девиц, не способных думать ни о ком, кроме себя и
своих капризов.
- Прекрасно, - бросил он, приподнимаясь. Реджина немедленно вскочила:
- Что именно ты имеешь в виду?
- Что тебе следует обратиться к мистеру Ролтону. Мне все равно.
Черт, все пошло не так, как задумано! Неужели он собирается отказаться от
плана Реджинальда? Так скоро? Предатель!
Но может, все не так? Может, он разыгрывает собственную комбинацию, чтобы
поставить ее на место? Что он задумал?
Разве не она тут главная? Нельзя же так просто на ходу менять правила! Дьявол,
она должна взять верх!
- Джереми...
Он повелительно поднял руку.
- Не пытайся пустить в ход свои чары, Реджина. Я не юнец, которого ты можешь
в два счета обвести вокруг пальца!
- Это я уже поняла, - пробормотала девушка.
- Возможно, мы действительно слишком хорошо друг друга знаем, - продолжал он,
оставив ее реплику без внимания,
- и с моей стороны необдуманно соглашаться на подобную глупость.
Он уходит, уходит! Что делать? Как остановить его, что предпринять? Реджина
смущенно откашлялась.
- Может, стоило бы попробовать еще раз?
Джереми замер на полпути к двери.
- Прости?
- Я сказала: может, мы... попробуем еще раз?
- Попробовать...
Он не хочет уступить ни на йоту!
- Поцеловаться.
- Поцеловаться? И это говоришь ты, которая тряслась, дрожала и вытирала губы,
словно чмокнула лягушку?! Ты хочешь
поцеловать меня еще раз?
- Джереми... не надо...
- Миледи желательно унизить меня еще раз?
- Джереми...
- Ты сама не знаешь, что тебе нужно, Реджина. Если не можешь вынести простого
поцелуя, как же ты собираешься
флиртовать с Ролтоном?!
"Он прав, - грустно думала Реджина, настороженно наблюдая за ним. - Хотелось
бы только знать, как он отнесется к
тому поразительному известию, что Ролтон совершенно меня не привлекает".
- Но именно поэтому я и прошу тебя меня обучить, - терпеливо пояснила она.
Однако Джереми забыл о рассудительности, разуме и ответственности. Он пришел
в бешенство.
- Нервные, чересчур чувствительные девственницы не привлекают меня, впрочем,
как и большинство мужчин, -
проворчал он. - Ты удивляешься, почему мы заводим любовниц. Вот тебе и ответ!
Любовницы не скрывают желания,
никогда не сжимаются от страха во время любовных игр. Принимают возлюбленного с
распростертыми объятиями и
предлагают ему себя, стремясь подарить утонченное наслаждение. Какой мужчина
станет тратить время и энергию,
обхаживая и улещая робкую невинность, когда щедрая на ласки содержанка даст ему
все желаемое? Все, о чем ты не имеешь
ни понятия, ни представления, юная леди. Вещи, от которых ты мгновенно упала бы
в обморок, вздумай кто-то потребовать
их от тебя.
О, какой жестокий, хладнокровный удар! Он шокировал ее, впрочем, как и
намеревался, и не просто шокировал - поверг
в оцепенение. Реджина стояла неподвижно, как статуя, только глаза метали молнии,
и какой-то сидевший внутри дьявол
подтолкнул его уточнить:
- Это реальность, ничего больше. У Ролтона, должно быть, куча любовниц, до
которых тебе далеко. Откажись от своих
замыслов, и однажды какой-нибудь утонченный денди, лишенный животных желаний,
явится на белом коне и увезет тебя в
свой волшебный замок, где никто не коснется тебя и тем более не поцелует.
Реджина словно окаменела, мертвенный холод сковал ее. Как он ненавистен ей!
Он и ее игра. Все, чего она жаждала в
этот ужасный момент, - стать любовницей, женщиной, изощренной в эротических
искусствах, которой точно известно, как
очаровать и удержать мужчину.
- А у тебя есть содержанка? - неожиданно вырвалось у нее.
- По-моему, это не твое дело.
- А все же?
Джереми отвернулся.
- А что, если да?
- И все же ты согласился учить меня...
- Игра, миледи, любимая игра мужчин. Уж это точно!
- В таком случае давай поиграем, Джереми! - выдавила она. - Слишком много,
стоит на кону, а времени почти не
осталось. Я хочу, чтобы ты меня поцеловал.
- Кажется, ты считаешь меня глупцом?
- Поцелуй меня, Джереми.
Неужели он и в самом деле дурак? Какой мужчина отвергнет Реджину даже ценой
оскорбленной гордости?
Но... как насчет его обещания Реджинальду отвлечь и отвести от беды,
обещания, игравшего на руку его потаенным
желаниям? Поразительно, сколько предлогов можно найти, если потребуется
оправдать свои, прямо скажем, греховные
намерения!
- Подойди ко мне, Реджина.
Она никак не могла заставить себя сдвинуться с места. Тело отказывалось
повиноваться, ноги словно приросли к полу.
Однако Реджина заставила себя сделать первый шаг, покоряясь приказу.
- И что теперь, Джереми?
Она смотрела на него так, словно собиралась пронзить насквозь. Джереми вдруг
ощутил желание покорить ее, усмирить и
заставить молить о пощаде.
Получится ли у него?
Эта мысль заинтриговала Гэвиджа. Он протянул руку и взял ее за подбородок.
- Ты, конечно, знаешь, как прекрасна.
- Я не это хочу знать, - резко ответила она.
- Нет. Тебе нужны все секреты, здесь и сейчас. Весь твой постельный опыт с
женщинами, которых я... Вам лучше
смерить аппетиты, миледи. Все сразу не получится. Нужно действовать постепенно,
шаг за шагом.
Но Реджина стремилась броситься в омут и утонуть в пучине чувственности.
- В таком случае сделай этот шаг, Джереми, - попросила она. - Я жду.
Магические слова. Реджина увидела страсть в его глазах. Мужчинам нравится
заставлять покорных женщин ждать. Анна
из тайн, которую можно как следует изучить, когда она останется одна.
Джереми сжал ладонями ее голову и чуть наклонил.
"Большие руки, - рассеянно заметила она. - Теплые руки". Джереми чуть
нагнулся.
- Это более элегантный способ. Когда я наклонюсь поближе, ты должна
приоткрыть губы, чтобы принять меня.
Он все ближе и ближе... веки полуопущены, взгляд загадочный... Как пристально
он наблюдает за ее реакцией!
"Я жду!"
Ждет каждая частичка ее тела, ее души, независимо от того, что она сейчас
ощущает. Еще одна тайна. О, как быстро
появляются эти тайны в такие раскаленные чувственностью моменты! Еще один повод
для анализа, когда у нее будет время
подумать. Реджина закрыла глаза, раздвинула губы и почувствовала, как он
завладел ее ртом. Его полная власть над ней
испугала ее.
Его язык скользнул глубже, пробуя, гладя, обводя. Она была бессильна перед
этим натиском, но по крайней мере не
струсила, не съежилась, не попыталась оттолкнуть его.
Наоборот, прижалась теснее, безмолвно требуя большего. И ненавидя собственную
пассивность. Как должна женщина
отвечать на такой поцелуй? Что нужно делать?
Уж любовница наверняка знала бы. Разве он не разъяснил?
Любовницы принимают возлюбленных с распростертыми объятиями и предлагают
себя, готовые подарить утонченное
наслаждение. Любовница дает ему все, что он пожелает... Любовница готова на все,
что угодно. На любое утонченное
наслаждение...
Реджина сжалась. На все, что угодно... Предлагает себя... Ее тело выгнулось.
Она робко шевельнула языком и
почувствовала, как Джереми дернулся.
Это не так уж плохо...
Ее тело, казалось, больше не подчинялось разуму. Ей понравился поцелуй. Все,
что он с ней делал. Ей нравилась эта дуэль
языков. Как быстро она обнаружила, что может отвечать ему тем же: сплетаться
языками в прихотливом танце, беспечно
играть и резвиться... И вкус у него приятный, свежий. Он то нежен, то
повелителен, и она не уступала ему ни в чем.
Поразительно, что могут сделать воля и немного решимости!
Джереми чуть прикусил ее язык, прежде чем слегка пососать. Она едва не
потеряла сознание. Все, на что она оказалась
способна: держаться до конца и предложить ему все, что он захочет.
Он сосал все сильнее, настойчивее, резче. Каждое движение отзывалось новым
приливом жара внизу ее живота, словно
между бедер все растаяло и вот-вот растечется.
Джереми внезапно напрягся, руки его сжались, и великолепный жар его губ стал
медленно, медленно удаляться, прежде
чем он наконец отстранился и выпрямился. Реджина тихо всхлипнула.
Они забыли о том, что не одни в доме, о том, что Реджинальд может войти в
любой момент. Джереми готов был остаться
и целовать ее целый день напролет.
Он видел мольбу в ее глазах, отзывался на каждое ее движение, распознавал
каждый оттенок чувств. Девственница на
грани познания. На свете нет более опасного цветка, росы более ядовитой, чем
пробужденная к чувственности невинность.
Но и Джереми не остался равнодушным. На какое-то мгновение он отринул
осторожность, сдержанность и приличия.
О, эти сочные губки положительно способны уничтожить мужчину!
Только не его! Теперь, когда она ощутила вкус своей силы, он должен удвоить
бдительность. Надо взять себя в руки и
укротить ее настолько, чтобы не позволить связаться с подлецом и погубить себя.
Это ему по плечу, а что касается стеснения в чреслах... любая красивая
женщина может возбудить его! В этом нет ничего
особенного! На его месте всякий мужчина ответил бы на призыв. Дело вовсе не в
Реджине, а в пламени страстного поцелуя.
И все же, глядя на ее мягкий рот и влажные глаза, Джереми мог думать только
об одном - что хочет большего. Значит,
он не так уж безразличен? Но что тут плохого? Он научит Реджину всему, что ей не
терпится узнать, насладится той
малостью, что она способна дать, и удержит на расстоянии от Ролтона и его
постели.
В своей собственной.
Чушь! Вздор! Ерунда! Какая там постель?! Разве все было затеяно ради этого?!
Все дело в том, чтобы помешать ей
броситься на шею Ролтону. И тот факт, что он до сих пор тяжело дышит, ничего не
означает. Зато если он помедлит хоть
немного, будет означать.
Но Джереми не мог заставить себя уйти. Напряжение все возрастало. Всего один
шаг, и он мог взять ее. Мог сделать с ней
все, что пожелает: он видел это в ее глазах.
Черт, он не имеет права давать себя волю!
Джереми оттолкнул девушку.
- Хватит, миледи.
Реджина покачала головой.
- Давай пойдем дальше.
- Мой следующий шаг - к порогу.
- Почему?
- Потому что мне неинтересны глупенькие девственницы, - отрезал Джереми,
окончательно потеряв терпение.
Реджина негодующе выпрямилась. Как он может, после того, что было? После
этого восхитительного слияния губ?
Неужели все мужчины таковы. Именно это он и пытался сказать ей. То, что она уже
поняла сама: для него это не значило
ничего, для нее - все.
Именно поэтому Реджина должна научиться смирять собственную чувствительность.
Мужчинам по душе полная свобода,
когда можно уйти не оглядываясь и ни о чем не пожалеть. Но кто сказал, что
женщина не может стремиться к тому же?
- Мы продолжим наши уроки, - бесстрастно объявила она.
- Если тебе так угодно, - ответил Джереми. Господи, это становится все
сложнее и запутаннее! Ах, если бы только она
не припутала сюда Ролтона!
- Превосходно. Только помни, Джереми, я должна быть на высоте не ради тебя, а
ради мистера Ролтона.
При одной мысли об этом он едва не взорвался.
- Согласен.
- Как считаешь, для глупенькой девственницы я была не так уж плоха?
- Ни один мужчина не пожаловался бы.
И ни один нормальный мужчина не ушел бы в такую минуту, не получив то, что
она готова была отдать. Ничего не
скажешь, первый урок прошел удачно.
- Значит, все прекрасно и можно продолжать.
- Обязательно.
- Когда?
- Когда позволит ваша деликатная чувствительность, миледи.
О, теперь ее чувствительность трудно назвать деликатной! Теперь наконец она
поняла, чего хочет.
- Отсюда ты отправишься к своей любовнице? Она должна знать.
Джереми скрипнул зубами.
- Повторяю: это тебя не касается.
"Коснется, дорогой Джереми. Еще как коснется!"
- Пожалуй, пятница вполне подходящий день, - бросила она свысока, игнорируя
его резкость.
Джереми поморщился. Теперь она разыгрывает госпожу, хозяйку поместья. И
полностью вошла в роль. Во что втянул его
Реджинальд?! Во что он влип сам?
- Тогда до пятницы, - кивнул он, и Реджина отвернулась, чтобы скрыть
торжествующую улыбку.
Джереми направился к двери. Она тайком наблюдала за ним, пока он пересекал
вестибюль, брал шляпу и шел к выходу.
Потом перебежала к окну и, придерживая шторы, смотрела, как он сбегает с крыльца
и садится в коляску.
"Дорогой, дорогой Джереми... ты многому сумел научить меня сегодня. Сам не
знаешь, сколько ты для меня сделал.
Всего за несколько часов перевернул всю мою жизнь. И теперь я по-прежнему буду
притворяться, что гоняюсь за Ролтоном,
ради одной-единственной цели: получить все, что я хочу.
А я хочу стать твоей любовницей".
Значит, вот она - тайна порабощения мужчины: думать как любовница,
действовать как любовница. Знать то, что знает
любовница.
Все секреты чувственности. Все женские уловки. Все мужские пороки. Реджина
мысленно перечисляла пункт за пунктом,
глядя на себя в зеркало. "Будь приветливой. Будь щедрой.
Каждая частичка твоего тела должна излучать готовность. Предложи себя.
Никогда не отказывай, ни в одной просьбе.
Веди себя так, словно сама жаждешь того же. Нужно решаться на все, чего бы он ни
потребовал от тебя".
Превосходная сделка, если в обмен получишь верность и преданность мужчины, а
к ним богатство и свободу.
Кто она, любовница Джереми? Кто из цветника красавиц сумел привлечь его и
отдается, самозабвенно и раскованно?
Теперь, после их поцелуя, невыносимо думать об этом.
Но она выяснит. Сегодня в "Олмэкс" непременно найдутся женщины, у которых
есть тайные любовники. Она попытается
обнаружить их, подсмотреть, как они ведут себя, как держатся, чтобы понять, как
разлучить Джереми с его любовницей. Но
при этом следует по-прежнему делать вид, что ее главная цель - Ролтон.
Теперь нужно одеться подобающим образом. Но это оказалось нелегко. Сегодня ей
ничего не нравилось. Каждое платье
казалось тусклым, невыразительным, чересчур скромным, а ей требовалось нечто
более смелое.
Правда, за это ее могли бы лишить доступа в клуб... О, не хватало только
рассердить дам-патронесс... Но сегодня стоит
рискнуть!
Реджина вынула из гардероба нарядный туалет из синего атласа, с очень высокой
талией, низким вырезом и блондами по
подолу и рукавам. Это платье по крайней мере выглядит утонченным! И ей
нравилось, как льнут к телу кремовые цветы на
кушачке, подчеркивая красоту ее грудей. Такие же искусственные цветы она вплела
в волосы, уложенные в греческом стиле.
Надев кремовые туфельки, перчатки и накинув шаль в тон, она выбрала жемчужные
серьги и длинную жемчужную нить,
знаком велела горничной отойти и в последний раз посмотрелась в зеркало.
Ну вот, желаемый эффект достигнут. Это не отражение неопытной девчонки. Пусть
все видят, что она женщина, чье тело
под чувственно падающими складками платья искушает и манит, зовет и волнует.
Но неужели она в самом деле так дерзка? Так смела? Или все это игра
воображения?
- Пора ехать, Реджина, - объявил отец, постучав в дверь. - А, ты уже одета?
Очаровательно! Новое платье? Тебе к
лицу. Я очень рад, что ты передумала.
- Едем, не то опоздаем и двери закроются. Жаль, что сегодня утром я не
вспомнила о том, как мне повезло иметь доступ
в "Олмэкс", - иронически пробормотала Реджина. Она уже привыкла подшучивать над
отцом, искренне считавшим, что
следует непременно посещать любое светское собрание.
Но Реджинальд был счастлив видеть дочь рядом, особенно во время долгого
ожидания в карете у входа, да и в первый
неловкий момент встреч с друзьями и знакомыми.
Толпа оказалась такой многолюдной, что Реджина с трудом проталкивалась
вперед, раздражаясь все больше оттого, что
нет никакой возможности немедленно приступить к действию. Кроме того, она
надеялась, что Ансилла не приедет. Не
хватало только греческого хора, осуждающего каждый ее шаг!
Но надеждам не суждено было сбыться! Подруга возникла рядом в своем обычном
наряде из белого муслина, длинных
белых перчатках и самой модной в сезоне вещице - белом тюрбане, скрывавшем
светлые локоны.
- Как всегда, протолкнуться невозможно, - проворчала она. - Как ты?
- Прекрасно, если учесть, что виделись мы только вчера, - неприветливо
обронила Реджина. - А ты?
- Как обычно, тяну время, наблюдаю за абсурдными выходками окружающих. Нетнет,
не твоими. Но заметь, твой
мистер Ролстон уже здесь, и притом в прекрасном настроении. Можно сказать,
мечется, решая, какой из неприкосновенных
коснется сегодня. Мне бы все-таки хотелось, чтобы ты переборола свое несчастное
увлечение этим человеком. Он не стоит
твоих страданий.
- Но согласись, он самый интересный мужчина в этом зале.
- А как насчет Джереми Гэвиджа? А, вот и он, как всегда, мрачен и зол.
- Он смотрит в нашу сторону?
- Вернее, хмурится в нашу сторону.
- Нужно поздороваться с ним, хотя у него хватило грубости не подойти ко мне
прошлой ночью. Ты со мной?
- Нет. Не хватало еще портить себе настроение, но ты, разумеется, желаешь
возобновить прежнее знакомство.
Превосходно. Теперь остается только отыскать мистера Ролтона. Сегодня она не
собирается с ним танцевать. Зато пусть
их увидят за беседой... или, еще лучше, она сделает вид, будто хочет выйти с ним
в сад, побыть немного наедине.
А это означает, что нельзя выпускать из вида ни его, ни Джереми. Последний
должен непременно наблюдать за мнимыми
влюбленными. Но вот как это сделать?
Реджина пока не знала.
- Ничего не скажешь, сегодня ты выглядишь... совсем иначе, - раздался за ее
спиной голос Джереми.
Когда он успел подкрасться?! Реджина вежливо присела:
- Тебе нравится?
- Думаю, твоему отцу не следовало выпускать тебя из дому в подобном платье, -
с чувством подчеркнул Джереми. Он
сам не знал, что так волнует его: открытый лиф, облегающий груди, или
прихотливые переливы ткани, меняющей оттенки
при малейшем ее движении.
Или выражение ее глаз. И эта неопределенность раздражало его.
- Твоя любовница здесь? - осведомилась Реджина с невинным видом.
- Господи милостивый! - тихо прошипел Джереми и, схватив ее за руку,
бесцеремонно поволок в угол, где их никто не
мог подслушать. - Откуда такой бурный интерес к моим любовницам?
Подбородок Реджины вызывающе вздернулся.
- Сгораю от любопытства, тем более что именно ты первым затронул эту тему.
Кроме того, они так много знают о
любви и мужчинах. Я решила, что, пожалуй, мне тоже стоит присоединиться к их
числу.
- Что?!
Она сумела задеть его за живое! Неплохая тактика.
- Мне... стоит... присоединиться... к... их числу, - медленно произнесла она.
- Иисусе... это уже что-то новенькое.
- Но ты должен меня научить.
- Я уже согласился тебя учить.
Помоги ему Бог! Только бы никто не подслушал! Что это за бред? Спорить о
подобных вещах на людях, в зале, где любой
взгляд, любой жест становится предметом злобных сплетен!
- Я не собираюсь говорить с тобой ни о чем подобном! Можешь оставить свои
идиотские идеи при себе! Ты сама не
знаешь, что несешь! И не понимаешь, чего хочешь. Сначала Ролтон, потом это...
- Знаешь, я передумала. Куда забавнее стать его любовницей, чем женой. Он
наверняка щедр и добр... и так опытен.
Всякая разумная женщина предпочтет человека искушенного. Ты же сам утверждал,
что мужчины не любят возиться с
девчонками, а предпочитают женщин, умудренных в искусстве любви.
Джереми побелел как полотно.
- Я немедленно увожу тебя отсюда. Ты либо потеряла разум, либо заболела
горячкой. Оставайся здесь, пока я не найду
Реджинальда...
Реджина торжествовала. Вот когда настал час ее триумфа. Она полностью сбила
его с толку, одурачила, и чем больше
Джереми волновался, тем привлекательнее казалась мысль о том, как приятно будет
учиться у него искусству обольщения.
Теперь остается только побеседовать с Ролтоном.
Сделать это оказалось довольно просто. Реджина последовала за ним и выбрала
подходящий момент. Но прежде
скользнула в толпу и медленно поплыла по комнате, кивая знакомым и сгорая от
нетерпения и злости, когда приходилось
останавливаться и выслушивать очередную сплетню или новость. Нелегко следить за
Ролтоном, когда тебя поминутно
отвлекают!
А, вот и он, протягивает очередному чахлому созданию бокал лимонада! Ужасная
дрянь - здешний лимонад, но откуда
девице это знать? Бедняжка и без того позабыла обо всем на свете и благоговейно
озирается вокруг. Вероятно, это ее первый
выезд в "Олмэкс".
Очевидно, Ролтон уже был сыт ею по горло. Он поспешно извинился, отошел и,
облегченно вздохнув, направился в
буфет.
Реджина поискала глазами Джереми, увидела, что он, в свою очередь, пытается
ее найти, и, как кошка, последовала за
Ролтоном.
Теперь она сможет придумать любую сказку о заранее назначенном свидании с
Ролтоном! Но Джереми наверняка будет
переживать. Что ж, поделом ему! Пусть помучается!
Однако он успел ее догнать и не постыдился схватить и оттащить в сторону.
Спасти от глупости, которую, по его мнению,
она вот-вот готова была сделать.
- Черт возьми! Дьявол бы тебя побрал! Что это ты вытворяешь?!
И тут, как по волшебству, появился Ролтон с бокалом миндального ликера в
руке!
Реджина чуть не упала в обморок. Она пропала - обман вот-вот откроется! Но ей
следовало знать: Ролтон не из тех, кто
уклоняется от честной схватки. Поняв с одного взгляда смысл сцены,
развернувшейся перед ним, он многозначительно
подмигнул Реджине, вручил ей бокал и пробормотал:
- Это вам, моя дорогая Реджина, награда за терпение и снисходительность.
Надеюсь, с вами все в порядке?
Он давал ей понять, что проник в смысл игры и не прочь ее поддержать. Какой
прекрасный партнер! Она чуть подалась к
нему.
- Абсолютно, Маркус. Жаль, что у нас так мало времени.
Он взял ее руку и поцеловал ладонь. Реджина задохнулась, ощутив, как его язык
прошелся по нежной коже.
- Увы, времени всегда не хватает...
- Маркус...
Ну, есть ли на свете актриса лучше ее?
- Не могли бы мы...
- Другого выхода нет, - пробормотал он и исчез.
- Иисусе! - охнул Джереми. - Ты ходячая неприятность!
Он схватил ее за руку, но Реджина продолжала смотреть вслед Ролтону, скрывая
злорадство. Что за умница этот Маркус!
Так хитро подыграть ей!
- Скажи, что не проговорилась! Что ни словом не выдала ему своего дурацкого
плана!
- Которого, Джереми, дорогой мой?
- Напроситься к нему в любовницы!
Реджина с наигранным ужасом захлопала глазами.
- Еще рано, Джереми! Я пока не готова. Но ты ведь исправишь мои недостатки?
Просветишь меня? Лучшего средства не
найти.
Опять это слово! "Средство"! Словно он касторка или припарка!
- Я увожу тебя домой!
- Я бы предпочла никуда с тобой не ездить.
И этот тон... Не нравится ему этот тон, слишком разумный, чересчур
рассудительный. Поэтому по пути домой он хранил
молчание и не сказал ни слова, пока они не вошли в дом.
А теперь ему нужно уходить! Он знал об этом: Чувствовал, что назревает беда и
дело кончится плохо, стоит ему сделать
хотя бы один неверный, шаг.
- Хочешь бренди? - спросила Реджина.
- Предпочитаю объяснения.
- Если так угодно, это ты во всем виноват! Кто завел разговор о любовницах?
Распространялся насчет того, как
ненавидят мужчины уговаривать и улещать нерешительных девственниц! И откровенно
говоря, любой женщине, думающей
о подобных вещах, важно разбираться в сути.
- Пойдем в библиотеку, здесь полно слуг. Не стоит рассуждать на такие темы
там, где нас могут подслушать.
- Думаю, ты прав. В библиотеке есть бренди, оно тебя немного успокоит.
Она подождала, пока он войдет и закроет за собой дверь, затем позвонила
дворецкому:
- Бертрам! Все могут идти спать. Мой отец сам позаботится о себе, когда
вернется.
- Как угодно, миледи.
Реджина помедлила мгновение, прежде чем войти в библиотеку и задвинуть засов.
Ей предстоит сделать следующий шаг.
Отринуть все приличия, сковавшие ее, все принципы, правившие до сих пор ее
жизнью, независимо от страха, независимо от
того, что потребует Джереми.
Никакой романтики, ничего поэтического. Если сейчас она предложит себя,
возврата к прошлому не будет. Она не выйдет
из этого испытания прежней.
Хотя кто знает?
"Я изведаю все, все тайны, найду ответы на любой вопрос, открою каждый
женский секрет. И стану жить как жила, И
никто ни о чем не догадается".
Искушение оказалось слишком велико. За этой дверью таится манящий запретный
мир, который Джереми описал ей в
таких соблазнительных выражениях, что она умирала от желания окунуться в него.
Но только с Джереми! Несмотря ни на
что, она ему верила.
С этой мыслью она набралась храбрости и распахнула дверь. Джереми сидел в
кресле, угрюмо уставившись в рюмку с
бренди, величественный, как король, и ей захотелось подразнить его.
- Итак, мы одни. Скажи, Джереми, что бы ты сделал, будь на моем месте твоя
любовница?
- Сказал бы, что она чертова дура, - грубо рявкнул он, - и что, кроме всего
прочего, зелена, как стекло, и в два раза
более хрупка, так что мужчина может раздавить ее на мелкие осколки голыми
руками!
- Итак, мы вернулись к основной цели: научи меня, чтобы я не обожглась.
- Ты сама не знаешь, о чем просишь.
- В таком случае объясни и ничего не скрывай.
- Насколько честным прикажешь быть? - взорвался он. - Поместят ли тебя на
страницы "Справочника шлюх",
зависит от того, кто сколько платит за то, что пользует тебя! И запомни, тебе
придется отработать каждый пенни! Станешь
принадлежать своему господину целиком и полностью, не будешь иметь ни минуты для
себя, даже если он не вздумает тебя
посетить. Ты должна быть готова расставить ноги по первому приказу, и он захочет
трахнуть тебя любым способом, который
только придет ему в голову, и еще десятью другими. Он владеет твоим голым телом,
каждым его дюймом, и платит за то, что
у тебя между ног. Никто другой не смеет тебя коснуться, и ты отчаянно надеешься,
что никогда ему не надоешь. Такова
жизнь содержанки, миледи, до которой никогда и никто не дотрагивался и целовали
всего раза три. Которая ни о чем
подобном не подозревает. Нравится тебе? Поверь, тут нет ничего романтичного.
Должно, должно быть! Каждое его слово зажигало в ней огонь, каждый образ
заставлял трястись от возбуждения.
- Но ты покажешь мне, как ублажить мужчину, - прошептала она, видя, как
темнеют его глаза, как сжимается рот. Она
обвела языком губы, и он как зачарованный уставился на эти соблазнительные уста.
Он колебался. Хотел и колебался. О, Реджина видела его насквозь! Пожав
плечами, она отвернулась.
- Не ты, так другой.
Олним молниеносным движением Джереми сорвался с кресла и схватил ее за плечи.
- Вижу, тебе нравится повторять одну и ту же угрозу! Ну что ж, миледи,
однажды вы приплететесь домой, потеряв
невинность, а между ляжек будет мокро от крови и семени и так больно, что
сможете ходить только в раскорячку! Вряд ли
после этого вам захочется покидать отцовский кров!
- В таком случае сделай это. Научи меня всему, что необходимо знать.
- А, чтоб тебя...
Реджина распрямилась и выпятила груди.
- Тогда притворись, притворись, что я твоя любовница. Сделай со мной все, что
делаешь с ней. - Джереми с размаху
всадил кулак в столешницу. - Я хочу, чтобы ты сделал со мной все, что делаешь с
ней.
- Да ты понятия не имеешь, о чем просишь! - прорычал он.
- Не волнуйся, имею. Не настолько я глупа!
Она знала, знала, что это прекрасно, и наступил момент, когда нужно либо
отступить, либо идти вперед.
- Я разденусь для тебя. И с радостью готова принять все. Только ради тебя. Ты
овладеешь моим телом. Я твоя. Ты
станешь моим повелителем. Но для этого нужно только показать мне все, что ты
делаешь с любовницей. Показать и
объяснить.
О Боже, она сказала это, она хотела этого, пусть и была ошеломлена
собственной дерзостью! Ошеломлена и доведена до
крайности, сгорала, как в лихорадке. Скорей бы он перестал рассуждать и начал
действовать!
- Ты или другой, - прошептала она, изнемогая от нахлынувшего желания.
- Да будь все проклято, как же я...
- Другой мужчина коснется моего обнаженного тела, другой мужчина ляжет у меня
между бедер...
О, на какой опасный путь она вступила, все равно что бросить факел в смолу!
Джереми куда сильнее духом, чем она, зато
именно она задумала все это, спланировала и теперь не может сбежать в кусты.
Кроме того, ей нужен только он. Реджина
ждала, трепеща от волнения.
- Прекрасно, - прошептала она, отворачиваясь.
Он в два шага перекрыл разделявшее их расстояние, рванул ее к себе и крепко
прижал к груди.
- Не прекрасно, слышишь? Ничего тут нет прекрасного, но если тебе не терпится
лечь под мужчину, тогда, черт с тобой,
я запашу тебя до полусмерти. Поверь, я не слишком терпелив во всем, что касается
подобных вещей, моя прелестная
шлюшка, и тебе придется побыстрее усвоить, как мне угодить, потому что с этого
момента я потребую от тебя исполнения
всех обещаний, данных мне не более пяти минут назад.
- Да, - выдохнула Реджина, сотрясаясь в ознобе желания. - Да.
Джереми грубо оттолкнул ее.
- А пока не научишься... что ж, меня хватит и на двоих.
Реджина оцепенела.
- На двоих!
- Вот именно.
Возбуждение становилось непереносимым.
- О, Джереми, выбери меня!
- Ты еще недостаточно опытна, - резко возразил он.
- Значит, я буду практиковаться с тобой, а потом ты станешь растрачивать все
силы на нее? Ни за что.
- Во мне достаточно соков, если ты об этом беспокоишься.
- Мне еще предстоит это выяснить. Так что я у тебя одна и единственная.
- Я тверд, как железо, горяч, и семя мое бурлит.
Джереми выждал, чтобы посмотреть, как она отреагирует.
- Что ж, это было твоим первым испытанием, шлюшка. Ты проиграла. Ничего-то ты
не знаешь о потребностях
мужчины, но можешь быть уверена, моя любовница быстро поймет, как поступить.
Итак...
Он шагнул к двери.
- Я еще вернусь.
"Урок первый: он взял верх и может делать все, что пожелает, с кем хочет,
когда хочет и где хочет.
Урок второй: я должна соглашаться на все, что он хочет, в любое время, в
любом месте, даже если не знаю, что от меня
требуется".
- Если сейчас переступишь порог, можешь оставаться со своей любовницей, но
меня не получишь никогда.
Дерзкие, бесстыдные слова, некоторые женщины никогда не посмеют их
произнести. Недаром он велел ей никогда не
оспаривать приказания господина, заплатившего за ее тело. Она знала это, но
сейчас настала ее очередь испытать его. Как ни
странно, Джереми остановился и, повернувшись, привалился плечом к двери.
- Ах, шлюха, вообразившая себя леди, смеет угрожать?! Повезло, что тебя еще
не объездили, потому что, когда я стану
твоим повелителем и ты попробуешь вот так распустить язык, больше я к тебе не
притронусь.
- Значит, мы в тупике.
- Никакого тупика. У меня хватит длины, силы и соков для двоих. Решайся, если
по-прежнему хочешь меня.
Он отвернулся, и она услышала скрежет засова. Блефует или серьезен?
- Я хочу тебя...
- Не расслышал. - Он приоткрыл дверь.
- Я... хочу... тебя...
Джереми снова обернулся и шагнул к ней.
- Еще раз.
Ее снова затрясло.
- Я хочу тебя.
- Вижу, ты усвоила урок, шлюха. - Он сжал ее подбородок. Рука скользнула по
шее, легла на вздымающуюся грудь. -
Сегодня я не многого потребую, хотя искушение велико.
Он обнял девушку за талию, медленно подвел к креслу, сел и усадил ее к себе
на колени. Что-то твердое уперлось в ее
попку. Огромное, жаркое, жесткое и подрагивающее. Такое большое... словно она
сидела на стальном стержне. И любовница
знала, как оно выглядит и что с этим делать. Но что она ощущает? Что он длинный,
толстый и может двигаться по
собственной воле? Или все это делает с ним желание? Сквозь тонкое платье
чувствуется малейшее шевеление.
Твердая ладонь все еще ласкала ее грудь. Сам Джереми изучал ее лицо со
скрупулезностью ученого, прежде чем
наклонить голову и захватить в плен ее губы. На этот раз поцелуй был призван
покорить, поработить, захватить в
чувственный плен. И все это время его пальцы играли с ее грудью, проникнув под
платье и найдя тугой острый сосок. "Я
сама напросилась. Хочу всего, что он сделает со мной", - думала Реджина.
Утопая в поцелуе, она все же ощутила острое наслаждение, когда он стиснул
кончик соска, сначала нежно, потом тверже.
Утонченное удовольствие пронзило тело, сосредоточилось между ног расплавленной
лавой. Влажное, восхитительное,
бесконечное.
Она почти теряла голову, извивалась, билась, дергалась, словно хотела
избавиться от его ласк. И одновременно
выгибалась, подавшись к нему, так, чтобы он не разжал сомкнутых на соске
пальцев.
Но, прервав поцелуй, Джереми свободной рукой рванул лиф ее платья,
окончательно обнажив груди.
- Аппетитные соски.
Он накрыл ладонью вторую грудь и задел большим пальцем напряженный бугорок.
- Соски, созданные, чтобы, обнаженными, завлечь мужчину.
Он поднял ее грудь и припал губами к горячему твердому узелку.
Реджина судорожно дернулась, охваченная водоворотом ощущений. Наслаждение и
жар несли ее бурным огненным
потоком, оседавшим в самом низу живота. Джереми неожиданно оторвался от соска, и
горячий язык стал обводить
влажными кругами ее грудь, от верхушки до основания. Все это время пальцы
терзали второй сосок.
Ее тело наполнялось и наполнялось мучительным желанием. Он снова вернулся к
ее губам, клеймя их жесткими
быстрыми поцелуями. Она не могла оставаться неподвижной, каждое движение его
пальцев казалось единственно нужным,
необходимым, и она словно раскрывалась ему навстречу.
- Может, ты права, - прошептал Джереми, почти не отрываясь от ее губ. -
Может, ты и в самом деле рождена для
этого. Твои соски сводят меня с ума.
Он впился в ее губы, грубо, требовательно, впитывая ее свежесть, пожирая...
Пальцы напряглись, сжимая сосок все
крепче.
- Я сделаю так, что ты никогда не забудешь эти ощущения, - прорычал он Прямо
ей в губы. - Даже когда меня нет, я
хочу, чтобы ты чувствовала, как мои пальцы ласкают, стискивают, разогревают,
перекатывают сосок... - Он впился в ее
губы. - Разогревают для меня... Делают твердым... для меня. - Он все сильнее
кусал ее губы, не давая вздохнуть, проникая
языком едва ли не в горло.
Господи Боже, нет на свете ничего более пылкого, чем неопытные девственницы!
Стоит чуть разжечь их, и они
взрываются бурным вулканом. Как только покажешь им, что такое настоящее
наслаждение, они день и ночь будут молить
тебя о повторении. Смотрят на тебя обожающими глазами и не видят твоих
недостатков.
Неудивительно, что мужчины платят за них астрономические суммы.
Одна такая к его услугам... если он решится. Если... черт, он и без того как
пьяный, готов взорваться и утопить ее в озере
своих густых кипящих сливок. Размазать их по ее невероятным соскам и заставить
вылизать остальное досуха, высосать его
страждущую плоть.
И это только начало. Она и половины его соков не вытянет! У него останется
еще достаточно, чтобы воткнуть палку
между ее ног и излиться в раскаленную тесную дыру.
"Проклятие! Я обезумел, позволив всему этому зайти так далеко... она сводит
меня с ума своими наглыми, бесстыжими
речами. Кому не захочется взять ее? Она так чертовски решительна... кто знает,
на что отважится... и с кем".
Он оторвался от ее губ, продолжая, однако, играть с соском. В воздухе
вспыхивали молнии. Кажется, сам сатана его
морочит! В конце концов, кто кем управляет? Он - своим чертовым отростком или
наоборот? И уж конечно, не она, с ее
твердыми чувственными сосками, зрелым девственным телом и свежим неопытным
ртом?!
- Для невинной крошки ты ведешь игру наслаждения чересчур искусно, -
пробормотал Джереми, стараясь прийти в
себя.
Реджина на мгновение закрыла глаза, когда он отнял руку и небрежно натянул на
плечи то, что осталось от лифа. Вот и
все на сегодня. Она не сумела ему угодить. Теперь он оставит ее и уйдет к
опытной женщине, которая утолит его жажду.
- Ты идешь к ней, так ведь?!
- Может, и не придется, если получу здесь то, что мне необходимо.
Это не он говорит! Это его проклятый неуемный пенис, пропади он пропадом!
- Я могу дать тебе все, на что способна она.
- Но я купил ее. Так что хочешь не хочешь, а она должна подчиняться.
Ее тело непроизвольно дернулось.
- Если, как говоришь, у тебя достаточно соков для двоих, то и денег немало, -
выпалила она. - Заплати за меня,
Джереми, купи мое тело. И тогда уже мне придется подчиняться!
Его чресла мучительно напряглись. Вряд ли он вообще сможет выйти из этой
комнаты. Никогда в жизни он не слышал
подобных требований. Никогда в жизни девственница не молила взять ее в подобных
выражениях. Никогда он не встречал
женщины с такими чувствительными сосками. Как можно ей противиться?
Но он должен! Ему велено притворяться. Разыгрывать комедию, а не пытаться
раздеть ее и завлечь в постель! Что ж,
больше у него нет сил притворяться.
Но все же нужно попробовать. Может быть, если он унизит ее, запугает, изложит
самые жесткие правила, совершенно
невозможные ограничения, она откажется от этого сумасбродства и на этом все
закончится. Он попытается, изобретет самые
гнусные условия.
- Если я куплю тебя, шлюха, значит, куплю твою жизнь. И буду диктовать каждый
твой шаг. Я буду приходить и
уходить когда захочу. Стану брать тебя когда пожелаю, а не когда попросишь ты. А
если мне не захочется отведать твоих
прелестей, что ж, тем хуже для тебя. Я не люблю просьб и приставаний, не терплю
неповиновения. Содержанка, которой я
плачу, всегда покорна, приветлива и готова раздвинуть ляжки. У меня много
замыслов, которые ты, хоть и живешь в доме
отца, должна умудриться выполнить... если я решу купить твое тело. Ясно?
Горло Реджины перехватило, но дрожь, охватившая ее, оказалась достаточно
красноречивой. Не в силах говорить, она
кивнула.
- Все, что ты обещала раньше, остается в силе. Я владею тобой, каждой
частичкой, особенно той, что у тебя между ног.
Ты ничего не имеешь права скрывать от меня, не можешь отказать ни в одной
просьбе, независимо от твоих собственных
желаний. Запомни, это не просто игра в содержанку. Это условия, на которых
становятся содержанкой. То, что покупает
мужчина, когда хочет получить женщину в свою безраздельную собственность. Она
его игрушка, его вещь, сосуд для его
семени. Он может повезти ее куда угодно и делать с ней все, что угодно.
Реджина облизнула сухие губы, сотрясаясь от нетерпения. Нужно убедить его,
что она согласна на все.
- Я хочу именно этого, хочу быть такой, как ты описывал.
- Но ты еще нуждаешься в дрессировке.
- Мне все равно. Заплати - и можешь играть со мной.
Реджина выгнула спину так, что лохмотья лифа сползли с груди и задержались на
вытянутых сосках. Она шевельнула
плечами, и клочья атласа упали, обнажив груди.
- Если я стану твоей любовницей, никто, кроме тебя, не будет их сосать.
Его пенис дернулся. Дьявол, неужели он не способен справиться со своей
проклятой похотью?! А что, если он научит ее
всему, а другому мужчине вздумается выложить за нее кругленькую сумму? Что, если
она захочет продать свои обнаженные
соски тому, кто больше даст? О, ей наверняка захочется пустить в ход и эту
угрозу! И он не останется равнодушным!
Мысль о мифическом любовнике, сумеющем когда-нибудь коснуться ее, была
непереносима, потому что уже сейчас
любому удастся овладеть ею, затрахать до обморока, а он... сгорает от
вожделения, так что все внизу горит и ноет, пытается
запугать ее всякими ужасами, и ничего не получается!
Да что это с ним творится?
К его коленям прижимается аппетитная попка, лакомые соски так и просятся в
рот, между его твердым орудием и ее
жаркой дырочкой всего два слоя ткани, она буквально молит взять ее, а он
колеблется?!
Да ведь она сама напрашивается! Ни один мужчина на свете не отказался бы от
предложенного. Дал бы ей то, что она
просит: горячий, набухший член, так глубоко, как только она способна его
принять.
- Вот чего я жду от тебя: ничто не смеет мешать, если мне взбредет в голову
поиметь тебя. Это означает, что ты должна
приучиться жить без нижнего белья. Это означает, что, когда ты не выезжаешь,
должна ждать меня в любое время суток и
одеваться соответственно. Проще говоря, быть голой и готовой принять мой член
каждую минуту. Это все, что меня
интересует. Врезаться в твое гостеприимное тело в туже минуту, как покажусь на
пороге. А за привилегию быть
единственным, кто долбит тебя, я буду платить, в зависимости от того, насколько
быстро и хорошо ты научишься ублажать
меня. И когда согласишься на все условия.
- Но пока ты мной доволен?
- Твоими сосками, но ты все еще одета, и это мне не нравится.
- Ты меня еще не купил.
- Претендентка на роль содержанки обычно показывает товар лицом еще до
сделки. В конце концов, откуда мужчине
знать, что он покупает? Пока что я видел только твои соски. А вдруг грудь - твое
единственное преимущество?
- В таком случае позволь мне уйти и приготовиться.
- Усвой, шлюха: содержанка на то и годна, чтобы обнажаться перед
покровителем. Если не способна сорвать одежду у
меня на глазах, значит, тебе еще многому нужно учиться, и, вероятно, я не захочу
платить за сомнительное удовольствие
ходить в твоих наставниках. Если, разумеется, ты не покажешь мне, что твое тело
стоит моего внимания и моих денег.
Огромная ошибка - дразнить ее так безжалостно: ведь для того, чтобы
раздеться, она должна встать с его колен, и тогда
ее тугой девственный зад больше не будет прижиматься к его пенису.
Но Джереми надменно развалился в кресле, пока она стягивала рукава платья.
Тонкий атлас соскользнул на пол, обнажив
шелковую сорочку, такую прозрачную, что он увидел соблазнительный треугольник
густых темных волос между ее ногами.
Оказалось, что живот у нее плоский, груди - полные и высокие, талия тонкая,
бедра крутые, а соски затвердели от,
возбуждения.
Реджина сорвала с себя сорочку и швырнула ему. Джереми поймал легкий комочек
и поднес к носу, вдыхая ее запах.
Да, он хочет ее! Куда сильнее, куда отчаяннее, чем она - его.
Реджина снова опустилась ему на колени, обнаженная, если не считать чулок и
туфелек, и заерзала задом, устраиваясь
поудобнее, словно на мягком кресле.
- Как тебе понравилось то, что ты увидел?
- Одна часть моего тела откровенно жаждет тебя, - проворчал он, ощутив, как
струя семени вырвалась на волю.
Реджина опять соскользнула на пол и покрутилась перед ним, принимая
кокетливые позы, завлекая, маня...
- Так сколько ты заплатишь за мое тело, Джереми?
- А ты примешь мои условия?
Она обвела языком губы.
- Принимаю.
Он раздразнил ее, и теперь отступать было некуда.
- В таком случае держи. - Он сунул руку в карман, выудил горсть гиней и
небрежно бросил на пол. - Отныне ты моя,
полностью и окончательно. - И, расстегивая ставшие тесными панталоны,
скомандовал: - На колени!
Она мгновенно повиновалась, наблюдая, как он высвобождает свою гордо вставшую
плоть. Чудовищная штука...
великолепная... этим он овладеет ею, а она, в свою очередь, покорит его. Сделает
своим рабом.
Реджина робко протянула руку, чтобы коснуться великолепного жезла. Стоило ей
взяться за него, как на кончике
появилась мутная капля. Реджина вытерла ее и облизнула палец.
Он ждал, сдерживаясь из последних сил, пока эти невинные пальцы изучали его,
сжимали и... Реджина вдруг
бесцеремонно сунула его пенис между грудями, гладя, лаская, нежа... потирая
багровую головку о жесткие соски, об один... о
другой... снова и снова...
Откуда она это знает?
О, проклятие, он не хочет, чтобы она остановилась, и сам не хочет
останавливаться!
Ей нравилось, как его каменная плоть упирается в ее грудь, ударяется о соски.
Она задохнулась, когда он внезапно с
силой подался вперед и взорвался, как гейзер, забрызгав густыми сливками ее
груди.
Джереми схватил ее за плечи, бросил себе на колени и ворвался языком в ее
рот, втирая свое семя в ее груди, горящие
соски, куда мог дотянуться. Все, что угодно, лишь бы поглотить ее, отметить
своим тавром.
Джереми стиснул ее ягодицы, вдавливая ее бедра и живот в липкий мокрый пенис,
все еще твердый и жаждущий. Он мог
бы взять ее сейчас снова, развести ноги и с силой вонзиться в ее жаркую
бархатную невинность. И все же Джереми устоял.
Только не смог противиться желанию лизать ее и ласкать, отчего его вожделение
возрастало, превращаясь в назойливую
лихорадку. Он был невыносимо тверд, словно не залил только что ее соски. А
круглая розовая попка... как он хотел впиться в
нее зубами, покрыть всю кожу укусами, чтобы она помнила, кому продала свое тело!
Но тут рассудок все же возобладал. Скоро вернется Реджинальд. И что потом?
Его дочь, голая, на коленях у мужчины,
которому он доверял и который сидит с выставленным напоказ членом и впивается в
губы Реджины! Позор!
Джереми оттолкнул девушку.
- Все.
Но она продолжала тереться о его непокорное копье.
- Я хочу большего.
Она снова погладила головку, то ли по неведению, то ли сознательно обводя
кончик и тем самым возбуждая его еще
больше. Но Джереми уже отрезвел. Дело не в том, что Реджина занимается этим в
самом неподходящем месте. Беда в том,
что в любую минуту сюда может ворваться Реджинальд.
- Помни о моих условиях, шлюха! У тебя нет ни желаний, ни потребностей. Ты
согласилась на это!
- Сейчас ты отправишься к ней?
Она явно отказывалась двинуться с места, продолжая ласкать его пенис, гладя и
пощипывая, будто не собиралась
отпускать.
- Не твое дело!
- Тебе ни к чему растрачивать себя на нее. У тебя есть я.
Он отстранил ее руку.
- Иди наверх.
- Тогда хотя бы возвращайся!
- Немедленно наверх!
Реджина встала и нагнулась, чтобы поднять одежду и деньги - конечно, деньги!
- предоставляя ему любоваться ее
задницей и соблазнительным кустиком волос. Этого оказалось почти достаточно,
чтобы заставить его сдаться... но разве он
мог? Его цель - тиранить ее, пока она не оставит свои вздорные замыслы... или
пока он не втиснется в ее тесную маленькую
щелочку.
Она повернулась, бросила на него отчаянный взгляд, молча умоляя пойти за ней,
хотя он уже застегивал панталоны,
заправляя внутрь все еще пульсировавший член.
- Мне неинтересны твои желания, шлюха.
- Не ходи к ней. Я могу дать тебе все, что дает она.
- Пока еще нет, шлюха. Ты не вместишь меня между своими жалкими бедрами.
- Когда же? Когда ты сделаешь это со мной? - допытывалась Реджина, одеваясь.
Ее тело горело от неутоленного
желания и ревности к неведомой любовнице, для которой у него еще хватало сил
после всего, что было этой ночью... Он
ляжет с ней в постель, овладеет...
- Когда мне захочется, - безжалостно отрезал он. Нужно отправить ее в
спальню, и поскорее.
Джереми взял ее за руку.
- Ты, согласилась.
Он обнял ее, свесив руку через плечо так, чтобы лишний раз сжать сосок, и
повел к двери.
- Именно за это платит мужчина. Не за твои требования или желания, а за свои.
Мне ты сегодня больше не нужна.
Он убрал руку и подтянул кверху остатки лифа, закрыв ее груди.
Реджина кипела от гнева и разочарования. Он омерзителен! Чудовище! Ласкает ее
сосок, а сам не дождется, пока уберется
отсюда!
- Наверх, потаскуха! - Джереми толкнул ее за порог. - Сегодня ты уж точно
будешь видеть сладкие сны.
Реджина лежала в постели голая, изнемогая от желания. Кожа словно таяла,
груди все еще хранили следы его извержения.
Она по-прежнему ощущала прикосновения его пальцев к соскам. Реджина потянулась,
вальяжно, как кошка, и новая волна
возбуждения прошла по ее телу. Почему он не пришел сюда поиграть с ее сосками?!
Отец явился домой ровно через пять
минут после того, как она скользнула в кровать. Часы пробили полночь... час...
два... три...
Будь он проклят! Проклят! Он сейчас с этой дешевой дрянью, подобранной на
рыбном рынке, которую именует
любовницей, и тратит все свои драгоценные соки на нее. До чего же несправедливо!
Она может расставить ноги куда шире
любой твари! И если единственной причиной, по которой он не вспахивает ее
сегодня, стала драгоценная девственность, она
избавится от нее. Для этого даже не обязательно быть с ним!
Сойдет любой "петушок", и если другой лишит ее невинности, поделом ему!
Мужчины обожают делать девушек
женщинами! И чтобы насолить ему, она даже ляжет бесплатно под любого, кто
подвернется! Тогда у него не останется
поводов вновь окунаться в хорошо разработанный ларчик своей содержанки!
Реджина горела, как в бреду. Да, ей нужен его гигантский пенис, прямо сейчас.
Его вездесущий язык и пламенные
поцелуи. Его пальцы, потирающие ее сосок так искусно, что при одной мысли об
этом она слабеет, изнемогает, растекается,
задыхается...
И тут послышался какой-то звук. Реджина испуганно встрепенулась, увидев, как
Джереми скользнул в комнату и поставил
свечу на столик у двери. Затем он осторожно повернул ключ в скважине и шагнул к
ней, на ходу сбрасывая одежду. Гэвидж,
голый и возбужденный, бросился на кровать, позванивая перед ее носом ключами -
символом своей власти над ней.
- Я не мог выбросить из головы твою тугую маленькую топку, поэтому и пришел
за ней.
Она тихо охнула.
- Перевернись на живот.
Реджина послушно выполнила приказ и почувствовала, как его рука пробралась
под ее бедра и поставила ее на колени. А
потом... его ладони, широкие жаркие ладони смяли ее ягодицы, проникли в
девственную расселину, изучая, возбуждая,
будоража. Потом их место занял язык, облизывая и обводя ее крутую попку,
проникая между бедер в самое потаенное
местечко. Еще мгновение - и он стал лизать и сосать ее истекавшую соком щелку.
Она заерзала, плотнее прижимаясь задом к его ненасытному языку, чувствуя, как
он готов вонзиться в ее влажный кар.
Его руки вновь впились в ее ягодицы, поднимая, уставливая в такую позу, чтобы
ему было удобнее взять ее языком.
Джереми все сильнее и сильнее втягивал в рот ее наготу, укрощал языком,
растворял, выворачивал наизнанку... пока ей
ничего не оставалось, кроме как сдаться с долгим гортанным стоном, когда
наслаждение молнией ударило ее.
Он медленно опустил ее на постель, перевернул, чтобы она могла разглядеть его
обнаженное тело. Но Реджина не успела
даже вскрикнуть, когда он завладел ее ртом во властном собственническом поцелуе.
Он придавил ее своим телом, так что пенис вновь угнездился между ее грудями,
и, опершись на руку, взял двумя
пальцами ее жаждущий сосок.
Она подскочила как ужаленная! Его поцелуй длился бесконечно - грубый,
безжалостный, исполненный свирепого
мужского желания. Ее удовольствие, нагота и извивающееся тело лишь подогревали
его потребность овладеть ею, но
Джереми не торопился, продолжая играть ее твердым соском. И не мог насытиться.
Не в силах отпустить ее, он приподнял
голову и прорычал:
- У тебя роскошная грудь, я с ней не расстанусь.
И тут понял, что обратной дороги нет. Он возьмет ее, поймает на слове.
Возьмет поцелуи, тело, завладеет ее девственной
щелкой, потому что в этой битве ему не выиграть.
- Еще, еще, сильнее, - умоляла Реджина.
- Не волнуйся, тварь, сделаю. Ты вот уже неделю дразнишь меня, и мое терпение
на исходе. Я заплатил за тебя и беру
свое. Сядь.
Она приподнялась, медленно, осторожно, и перекинула ноги через край кровати.
Он встал за ней, легонько крутя сосок и
перекинув руку через ее плечо так, что она невольно опиралась на его грудь.
Прижимаясь к ее попке, он двинулся к
небольшому креслицу без подлокотников и уселся так, чтобы она по-прежнему
оказалась к нему спиной и оседлала его
пенис. Пальцы его по-прежнему теребили ее сосок.
Реджина запрокинула голову, безмятежно отдаваясь его требовательному поцелую.
О, этот пламенный, алчный поцелуй!
Ее руки гладили вздувшуюся головку его пениса, пока он сосал ее язык и сдавливал
соски, заставляя ее отдавать каждую
частичку своего тела его повелительным рукам.
Сквозь туман Реджина почувствовала, как он отпустил один сосок, его пальцы
проникли в ее бархатистое тепло. А вторая
рука по-прежнему терзает другой сосок. Ее тело дернулось в спазмах, ища
утоления, но Джереми только усилил давление,
проникновение... поцелуй...
Она таяла, таяла, как снежный ком, растворяясь в его объятиях. О, только бы
эти пальцы надавили крепче, скользнули
глубже, ласкали жарче, грубее... стискивали сосок сильнее... О, откуда он знает,
как распалить ее до такой степени, чтобы она
хотела еще и еще, поскольку, что бы он ни делал, этого все равно недостаточно?!
Ей уже нечем дышать, еще немного - и
она задохнется от желания.
- Твой сосок сводит меня с ума, но еще больше я хочу взять тебя.
- Так сделай это, - попросила она.
- Теперь меня не остановить.
Джереми тверже нажал на ее ждущую, сочившуюся влагой плоть. Реджина широко
открылась для него, нетерпеливо
надавливая на неумолимые пальцы.
- Вижу, тебе нравится, когда я внутри.
Реджина издала слабый нечленораздельный звук.
- И тебе тоже, - прошептала она.
- Поверь, куда лучше, если взамен пальцев туда вонзится мое копье.
Господи, кто бы мог подумать, что она так развратна и созрела для постели! Он
зря потратил три часа, прежде чем
решился подняться к ней. За это время он укротил бы ее, поставил на колени и
погрузился в гостеприимное лоно, заставив
молить о ласках.
Ад и кровь! Но он умирает от наслаждения, когда ее сладкая попка давит на его
пенис, а невинные пальцы сжимают
головку. Ради одного этого можно с ума сойти. Она сама хочет этого, и притом
страстно. Но он пока не собирается дать ей
удовлетворение, как, впрочем, и поддаваться ее льстивым уговорам. До тех пор,
пока не пробьет дорогу сквозь барьер ее
девственности.
Но искушение... Господи, как он хочет возбудить ее до потери сознания, прежде
чем возьмет окончательно...
- Когда? - выдохнула Реджина.
- Что "когда"?
- Ты возьмешь меня.
- А тебе уже невмоготу, шлюха!
- Если это так же хорошо, как твои пальцы во мне...
- Но моя плоть куда длиннее, толще и тверже. Как, по-твоему, это будет?
- Большой, толстый, твердый...
- И наполнит тебя.
- Да, - вздохнула она. - Сейчас.
- Скоро.
- О, не вынимай пальцы...
- Так нужно...
Она такая влажная там, внизу, и совсем готова. Еще минута ожидания... если он
выдержит... перед тем, как взять ее.
Минута торжества, минута, которой стоит насладиться. До сих пор оба с увлечением
участвовали в игре наслаждения, но
теперь зашли в тупик. И дело не только в ее девственности. Как быть с
Реджинальдом, который доверял ему как сыну?
Она уже знает многое, его шлюшка, оказавшаяся способной ученицей: Им ни к
чему идти дальше, чем они уже зашли.
Достаточно, чтобы забавляться постельными играми. И без того он уже на пределе
терпения и выдержки.
- Джереми, - умоляюще прошептала Реджина. Проклятие! Слишком поздно для
сомнений и колебаний.
И для того, чтобы потребовать обратно пятьдесят гиней. Она слишком горяча,
слишком влажна, слишком притягательна.
Джереми снова поймал ее губы в изнуряющем поцелуе собственника, подвинулся
так, чтобы ее ноги разошлись и твердый
стержень уперся в ее наготу. Она ощутила, как скользит головка вдоль ее мокрой
расселины взад и вперед, потом внутрь,
чуть глубже и еще чуть-чуть, осторожно пробираясь в ее источающий влагу тесный
грот.
О Боже! Реджина прервала поцелуй и посмотрела вниз, чтобы увидеть несгибаемый
отросток, скрытый между ее ног. Он
позволил ей почувствовать все - его силу, жар, обладание. Она нерешительно
дернулась, словно пыталась освободиться, и
Джереми надавил сильнее.
Пусть ерзает и извивается. Чем больше она дергается, тем глубже он в нее
войдет. Она была такой скользкой, такой тугой,
такой раскаленной, что Джереми боялся излиться раньше времени. Ощущение ее
подрагивающей попки, видение его плоти,
вторгшейся в нее, лишали его последнего самообладания. Он не мог пошевелиться.
Он, все еще сжимая ее сосок, откинул ей
голову, чтобы припасть к губам.
Поцелуй лишил Реджину остатков разума. Так вот что это такое - стать рабыней
мужчины. Джереми не лгал. Это
означало полную капитуляцию, покорное вручение себя, своей женской тайны, своей
души ему - господину. Означало ту
власть, которую дает только физическое обладание. И все это было известно
любовницам.
Инстинкт не подвел ее: она не позволит ему ничего утаить. Его волшебные
пальцы на соске доводили ее до безумия.
Ощущение его плоти между бедер было ни с чем не сравнимо. Когда он заполнит ее
до конца? Она безумно хотела этого,
хотела, чтобы каждый дюйм могучей плоти укоренился там, где его место.
Она чуть отстранилась и прошептала:
- Мне так хорошо. Я хочу, чтобы ты был во мне. Весь. Он дернулся, задрожал и
оросил кустик ее темных волос.
- Кто бы мог подумать, что это так хорошо? - выдохнула она, счастливая, что
ее слова заставили его излиться. - Я не
могу тобой насытиться.
Джереми рванулся, понимая, что все кончено. Он пропал. Подавшись вперед, на
мгновение сжался и исторг дымящиеся
густые сливки в ее неумелое девственное лоно. Какое это чудо - мужское тело,
если слова способны так безумно возбудить
его! И пенис... все еще готовый к бою, несмотря на то что сейчас произошло. Ее
невероятно волновало, что он по-прежнему
твердый и залит ее нектаром.
- О, мы еще не закончили, шлюха, - пробормотал Джереми. - У меня достаточно
осталось для тебя. - Он сполз с
кресла, обхватив ее за талию, дотащил до постели и швырнул на спину. - Раздвинь
ляжки, ты сама на это напросилась.
Она истекала его семенем, своей влагой, но он вонзил в нее свой пенис до
самой девственной перегородки. Она
приподнялась на локтях, чтобы увидеть, как глубоко он соединен с нею.
- Хочешь, чтобы я заполнил тебя?
Он сделал выпад, и Реджина съежилась.
- Это мой рыцарь в тебе. - Джереми вышел из нее, снова вошел и вышел, затем с
размаху врезался до конца, без
предупреждений и ласк. - Ты сама хотела, - шепотом повторил он. - Никогда не
дразни мужчину, который не помнит
себя.
Ей нужно немного опомниться; сейчас нет времени осознать, что происходит и
что она чувствует. Ей одновременно
хотелось и немедленно выбраться из-под него, и остаться, и смятение мыслей не
давало сосредоточиться. Столь властного,
неумолимого завоевания Реджина не ожидала.
- Ты тверд, как кость, - вымолвила она наконец. - Сколько еще ждать, пока,
как обещал, не заездишь меня до потери
сознания?
Черт! Сука! Сколько денег он ей швырнул?
- Поделом тебе, если я сейчас встану и уйду навсегда, - проворчал он. -
Некоторые содержанки умеют ценить все, что
получают!
В конце концов, это всего лишь игра. Будь он проклят, если позволит ей
командовать! Девственницы, познавшие
наслаждение, становятся ненасытными прорвами! Почему он не принял этого в
расчет?!
- И тот факт, что тебя впервые взяли... Благодари Бога, что это не какой-то
посторонний! Поразмыслив немного, я,
пожалуй, уйду.
Он с намеренной жестокостью оторвался от нее, чтобы она могла видеть его
неукротимую пульсирующую плоть.
- И получу все остальное в другом месте. "О Господи, нет, только не это!"
Реджина никогда не думала, что будет чувствовать себя такой опустошенной.
Худшее позади. Больше он никогда не
сделает ей больно... А удовольствие было невероятным! Она не может от него
отказаться. Зря она бросила ему в лицо его же
слова, и если хочет добиться своего, заполучить Джереми, придется спрятать
гордость и умолять его остаться.
- Не нужно!
- Не нужно? Слишком поздно для просьб, моя так называемая содержанка!
Помнишь? Ты согласилась на мои условия.
За все заплачено: за твои соски, зад, щелку. Не когда желаешь ты, а когда
понадобится мне.
- Тогда вернись, - мягко попросила она. - Я готова для тебя.
И это была правда. Она так остро чувствовала потерю и собственную силу. Она
хотела его, вот и все. И больше ничего не
имело значения.
Джереми снова встал на колени между ее разведенных ног.
- Это единственное, что еще удерживает меня: возможность взять тебя в любую
минуту. Ну... и твоя нагота.
- Хорошо, - выдохнула Реджина, наблюдая из-под полуопущенных век, как
ненасытная головка входит в нее. О, как
приятно, когда самый кончик гладит складки ее лона, обещая жар и страсть. Он
хочет, чтобы она ощутила все это: его мощь,
его силу, его неутомимость. Его хватит не на двоих. На пятерых!
- В этом и состоят обязанности содержанки, потаскушка! Такой ее желает видеть
любовник: голой, на спине и покорной
его вожделению.
Господи милостивый, он опоздал со своими тирадами! Ее ничем не шокируешь,
ничем не угомонишь. Что он натворил?!
Она не задрожала, даже когда он безжалостно лишил ее невинности! Нужно быть из
стали, чтобы устоять перед ней.
- Вот чего я хочу, - прошептала она и не солгала.
А он... Это конец! Она победила, потому что была в восторге от каждого
выпада, каждого толчка, каждой минуты,
проведенной с ним. Она двигалась в ритм его ударов, шептала на ухо бесстыдные
страстные слова, цеплялась за его ягодицы,
царапала ногтями спину. Наслаждалась и выматывала его так, словно родилась,
чтобы лежать под ним, сдавшись на его
милость.
И Джереми был беспощаден, потому что сам потерял голову и стремился к одному:
запахать ее до обморока. Она же
оказалась ненасытной. Никогда еще Реджина не испытывала подобного удовольствия,
подобных ощущений, подобной
заполненности. Ее тело томилось по неописуемому обладанию самой запретной для
нее частью мужского тела. Как можно
жить без этого тайного наслаждения?! Она не может отказаться от него. Будет
брать, брать и брать, без конца, вечно...
Его рот сминал ее губы, его плоть вонзалась, билась, вламывалась в ее лоно,
унося к неведомым прежде высотам, терзая,
пока Реджину не подхватила волна, поднимавшая ее все выше и выше. "Не
останавливайся, не останавливайся, не
останавливайся..." Что-то замерло... лопнуло... разлетелось на мелкие осколки, и
ничто не смогло остановить бурю чувств и
эмоций, налетевшую на нее, словно огромные океанские валы, огненное кипящее
блаженство пронизывало. Его
наслаждение, его семя вырвалось на свободу, и он не мог удержаться. Еще один
мощный толчок, и Джереми, обезумев,
рухнул в ее объятия.
Желание - штука вероломная, подкрадывается к мужчине в самый неподходящий
момент. Он считал, что смертельно
измучен, но всего полчаса спустя после головокружительной схватки все еще
находился в ней, твердый, как железо, и
готовый брать ее снова и снова. Ей совершенно не обязательно что-то делать. Ему
нужна, грубо говоря, щель, куда можно
погрузиться, а она насквозь мокрая от его густых сливок. Картина, которая
невероятно его возбуждала.
Джереми снова вонзился в нее так мощно и так глубоко, что ощутил, как волоски
ее холмика щекотали его живот. И тут
же извергся в нее, не полностью, но, черт побери, стоило войти в нее, как он тут
же терял контроль, превращаясь в зеленого
юнца! И не мог управиться ни с ней, ни со своим буйным пенисом.
Джереми качнулся вперед, ее тело было таким податливым и принимало его все
более полно. Он вжался в нее бедрами.
Ах, как он стремился пригвоздить ее своей плотью к кровати навсегда! Он пробыл в
ней так долго, что свеча, сгоревшая до
самой розетки, замигала и погасла, комната погрузилась в темноту.
В темноте есть что-то особенное. Свершается много тайного, запретного. То,
что иногда делают друг с другом мужчина и
женщина во тьме, никогда не творится при дневном свете. Именно это он жаждал
сделать с ней прямо сейчас, пока она
обнажена и все еще покрыта его семенем.
Джереми свел ее ноги и оседлал их так, что она стиснула, его еще крепче.
Реджина шевельнулась, и ее сонные, слабые
движения довели его до точки кипения. Он накрыл ладонью ее грудь, почувствовал
сосок, впился в губы, вторгаясь в рот
языком в такт резким толчкам его пениса.
Она очнулась, выгнула спину под лихорадочными ласками, и он ответил ударом
бедер. Это все, что ему нужно: играть ее
восхитительным соском, владеть покорным телом, вторгаться в тесное лоно, ощущать
вкус ее губ и языка.
Джереми не хотел двигаться. Не мог. Боялся, что снова исторгнет в нее семя, а
для этого слишком рано. Он желал владеть
ею бесконечно долго.
"Не шевелись. Пусть пошевелится она. Пусть бьется, изгибается, дергается в
попытке освободиться. Она никогда не
избавится от него".
Зато кое-что явно ускользало от него. Чем больше он пытался усмирить ее, тем
больше она извивалась, издавая тихие
гортанные стоны, тем сильнее возбуждалась. Мужчине просто нельзя испытывать
подобное исступление, словно каждая
частичка его тела взорвется, если он даст себе волю. А Джереми отчаянно хотел
дать себе волю. Его пенис вздыбился и
взбунтовался. Он врезался в нее короткими резкими рывками, потому что еще одно
усилие - и он изольется. А Джереми
хотел продлить ошеломляющий экстаз.
Сквозь гардины проникал свет, за дверью послышалась суета горничных. Ад и
смерть! Утро.
А он по-прежнему погружен в ее тело, раскаленный, жаждущий, готовый к новому
поединку. Спали ли они? Наверное.
Она всю ночь провела в полудреме. И сейчас свернулась в его объятиях
соблазнительным клубочком, отдавшись на волю
своего хозяина, позволяя делать с собой все, что он захочет. А он хотел. Пусть
привыкает к его члену, что бы ни творилось за
дверями. Хоть соберись там все слуги. Полный штат. Ничего не поделаешь.
Свыкнется.
Он притянул ее спиной к себе, вставил три пальца между ее ног, а другой рукой
схватил за грудь. Она была все еще
липкая от его семени, все еще жаркая, все еще полна готовности. Схватившись за
его запястье, Реджина ввела пальцы
Джереми еще глубже. Он подбирался ближе, ближе, ближе к чему-то, какой-то точке
наслаждения, угнездившейся в ней. Ее
тело напряглось.
И тут в дверь постучали, и она затаилась, стараясь подавить бесстыдную жажду
ласк.
- Доброе утро, дорогая! - окликнул Реджинальд. - Не хочешь позавтракать
вместе со своим папочкой?
- Скажи, что устала и хочешь еще поспать, - прошипел Джереми.
Язык ее не слушался. Как может она говорить, когда его пальцы вытворяют
такое?!
- Я... мне нездоровится, - прерывающимся голосом отозвалась она. - Я хочу
немного отдохнуть.
- Как пожелаешь, дорогая, поговорим позже.
- Я еще здесь, - напомнил Джереми.
- Я чувствую себя преступницей.
- Ты моя любовница, - резко бросил он. - После этой ночи ничто... - он вонзил
жесткие пальцы в ее лоно, - ничто
не помешает этому!
Реджина тяжело задышала. Он трогал и трогал ее, шевеля рукой где-то глубоко в
ней, она надавливала на его пальцы в
поисках того неуловимо-изменчивого, что никак не давалось ей. Чего? Она не знала
сама, безоглядно отдаваясь наплывам
ощущений, пронизывавших ее от кончика соска, до бугорка наслаждения между
бедрами.
Вот она, почти на поверхности, эта тайная точка, ожидающая ласки. Она
чувствует приближение этого момента, все ее
существо тянется к нему, стремится, рвется... вот, вот, вот оно! Ее тело
застыло, сжалось и рассыпалось в конвульсиях
неописуемого, нескончаемого экстаза. О, только бы это не прекратилось! Как ей
жить, если это оборвется? А ведь Джереми
придется уйти, иначе разразится скандал.
"Не думай об этом. Думай о том, как он желает тебя, горит в лихорадке
сладострастия. Только об этом, если хочешь
удержать его в своей постели".
Где-то пробили часы, и она вынудила себя приподнять голову. Утро было
изумительным, Джереми лежал рядом голый,
спящий, и, о чудо, одна упрямая часть его тела по-прежнему бодрствовала.
Реджина коснулась своевольной плоти, провела рукой по длинному восставшему
жезлу, зарылась пальцами в поросль
густых волос у основания.
Скоро, очень скоро ему придется покинуть ее. И что потом? Она не ожидала
таких сложностей, когда соглашалась... нет,
притворялась, что соглашается быть его содержанкой. Не ожидала того, что
последует за этим: грубости, жестокости...
изматывающего наслаждения, на которое оказалась способна. Неудивительно, что
подобное слияние считалось запретным,
тайным, аморальным. В чем-то - поразительно могущественным, в чем-то -
болезненным и ранящим. Питай она хоть
какие-то чувства к Джереми, наверняка была бы вне себя от горя, когда он уйдет.
Хорошо, что она по-прежнему распоряжается своими чувствами и может играть в
наслаждение всякий раз, когда
вздумается ему. Если только она не устанет от него. Заманчивая мысль, но ей,
кажется, никогда не надоест быть объектом
его желания.
"Все вышло как нельзя лучше", - размышляла она, легонько дергая Джереми за
волосы. Он выполнил поручение отца, а
она, в свою очередь, великолепно отомстила, став его любовницей.
Но игра еще не кончена. Она по-прежнему может притворяться, что одержима
Ролтоном. Это заставит Джереми
ревновать, пока она наслаждается тем, что он так щедро дает.
Мужчина не колебался бы. И она тоже не станет, особенно теперь, когда узнала,
на какие ухищрения идут светские
женщины. Награда за капитуляцию - несказанное наслаждение, познания, которым
позавидует любая женщина, и
могущество чувственности, которому покорится любой мужчина.
Что-то горячее сомкнулось вокруг него, что-то влажное, тянущее за самый
кончик его набухшего члена. То, от чего
становилось так хорошо, что он не собирался открывать глаза, чтобы не спугнуть
удовольствие. Она сосала его, издавая
возбуждающие эротические звуки... Значит, ей нравилось то, что она делала. И ему
тоже, особенно прикосновения ее
неопытных рук, блуждающих по его пенису, трогающих яички...
Дьявол! Этот язык способен зажечь даже петарду. Никто еще не лизал и не сосал
его так старательно, с таким
энтузиазмом, никто, даже незабвенная Маргерит. Он ощутил, как разбухает,
утолщается, напрягается, указывает... прямо
туда, в центр этого жара, влаги и ритмического потягивания, прикосновения губ,
сжимавших самый кончик пениса.
Он хотел вломиться в нее, еще раз удостовериться, что она может принять его
так, как желает она. Но отчего-то
покорялся ласкам ее губ и языка. Тело приподнималось, извивалось, тянулось
навстречу пульсирующим тянущим
движениям. Еще немного... еще... И она приняла его, прямо до бороздки. И он
кончил, а она продолжала сосать, пока в нем
ничего не осталось. Выпит и иссушен до дна.
Нет. Черта с два она получит все! Не выйдет!
Он вырвался из алчного рта и приподнялся на локте. У нее был такой
самодовольный вид, что хотелось оседлать ее
объезжать, пока солнце не сядет. Нет. Так долго он не продержится.
- Ложись, - велел он, не придумав ничего лучшего. Уж очень ему не нравилась
эта кошачья улыбка. Но Реджина
покорно легла, и он подмял ее под себя и врезался в гостеприимную щелку.
Теперь уже он перевернулся на спину, так что она оказалась наверху, и на ее
лице появилось выражение восторженного
изумления. Он вошел совсем глубоко, нажимая на ее точку наслаждения. Груди
свисали перед его глазами, так и маня
дотронуться. Она подалась вперед, чтобы предложить их, и он, сильно ущипнув
соски, еще раз вонзился в нее.
Реджина содрогнулась. Неужели кто-то еще способен испытать подобное
наслаждение? Сейчас она растворится в
блаженстве, утонет и никогда не выплывет.
Она выглядела богиней со своими длинными, спутанными, разметавшимися по
плечам волосами, энергично работавшими
бедрами, круглыми грудками с тугими сосками, за которые позволено держаться
простому смертному.
Ему нужно остыть, одуматься. Потребовалась вся сила воли, до последней унции,
чтобы оторваться от нее, но, даже
уходя, Джереми не был уверен, что сумеет совладать с собой. Ему по-прежнему не
нравилось выражение ее глаз, но
Реджинальд может встревожиться и явиться за ней: было уже за полдень.
А он был по-прежнему взведен, как курок пистолета, когда спускался по
лестнице черного хода, с ним явно творилось
что-то неладное. Он все глубже и глубже тонул в трясине похоти. Судя по тому,
что он испытывал, было бы неплохо прижать
ее к кровати и гвоздить, гвоздить, пока она не запросит пощады. Собственные
мысли шокировали Джереми.
О, черт! Подумать только, на что он пошел! Овладеть невинной девушкой и
превратить ее в содержанку! Да в уме ли он?
И все потому, что она сама напросилась! Долго ли это может продолжаться? Как он
мог ей поверить?! Или в самом деле им
управляет его член, а не мозги?
Господи, сейчас, пожалуй, лучше всего выпить. Посидеть немного в одиночестве
и загасить пламя в крови стаканчиком
виски, чтобы укротить разбушевавшегося зверя. Для этого подойдет "Хитон", оплот
мужского господства, самый элитарный
клуб в Лондоне, где влиятельные богатые мужчины вершат дела нации.
Наилучшее место для человека, желающего поразмыслить над своими грехами и
излишествами. И сохранить тот малый
остаток рассудка, который в нем еще теплится.
Но этому не дано было случиться. Его сразу осадил квартет престарелых
джентльменов, известный как Четверка
Сплетников, которые вели книгу пари и перечень светских событий и выдавали любые
сведения о событиях и скандалах в
обществе с такой натугой и так медленно, словно подвергали несчастного пытке.
Книга пари "Хитона" была куда более престижной, чем в "Уайтсе". Никто, кроме
хранителя, не имел права в нее
заглядывать, так что имена делавших ставки надежно оберегались. Ничто из
записанного в книге никогда не выходило за
порог клуба под страхом остракизма, и Четверка Сплетников оберегала ее как
драгоценности короны.
Главным хранителем был Бодли.
- А вот и старый знакомый, джентльмены, - провозгласил он, поднимая бокал. -
За вас, Гэвидж! Не будем говорить о
пари, которое касается Маргерит... И без того ставки взлетели до небес.
Джереми побледнел, но все же мужественно принялся пожимать им руки.
Ставки на Маргерит? После всех этих месяцев? Все еще?
- Как же это мы оплошали? - сокрушался Беркли, мысленно подсчитывая
потерянные гинеи. Сумма выходила столь
внушительной, что об этом даже думать было боязно. - Когда же вы вернулись?
- Три дня назад. Но вот я здесь, и что теперь?
- Как что, странный вы человек? - вмешался Фоллоуэлл. - Воображаете, будто
перестали быть предметом пересудов?
Позвольте разочаровать вас: не питайте иллюзий. Даже если мы и не спохватились,
любая заботливая маменька в столице
уже все рассчитала в ту минуту, как вы ступили на Портман-сквер.
Наблюдение было настолько точным, что Джереми невольно улыбнулся. Любой
холостяк был на брачном рынке чем-то
вроде заманчивой конфетки, которую каждой незамужней красотке приятно облизать,
положить на язык, прожевать и
наконец проглотить. Обычно кому-нибудь из них это удавалось без труда.
Такова судьба всякого мужчины, если, разумеется, его не считают средством для
излечения невинности. О Господи!
- Кстати, о пари, - прохрипел он чужим голосом, - что там на этой неделе в
книге?
- Не поверите!
- А все же?
- Ролтон.
Джереми поднял бровь. "Дела идут все хуже и хуже!" - подумал он.
- Слово чести. Обхаживает возможных кандидаток, и ходят слухи, что он готов
сдаться и позволить себя захомутать.
Бодли визгливо расхохотался.
- И представляете, прекрасный пол не остается равнодушным. Похоже, они делают
стойку, - добавил он, поглаживая
книгу.
- Кто в первых рядах? - небрежно, как ему казалось, бросил Джереми.
- Мисс Ло, достопочтенная мисс Гарленд, леди Олни, мисс Сомс. По крайней мере
на этой неделе.
- Неплохой выбор, - бесстрастно заметил Джереми. На Реджину ставят? Уже?! О,
дьявол и преисподняя!
- Ваше присутствие поможет оживить сцену, - предположил до сих пор молчавший
Растингтон.
- Вероятно, - кивнул Джереми, беря бокал шампанского с подноса пробегавшего
мимо официанта. Господи, если до
сих пор ему казалось, что глоток спиртного не помешает, сейчас это становилось
насущной потребностью. Здесь держат пари
особы, не обсуждающие свои дела на людях. Как, впрочем, и пороки.
Судя по всему, матримониальные шансы Ролтона станут предметом живейшего
интереса в ближайшие дни. Слишком
много народа уже распустили языки, а это всегда ведет к увеличению ставок. У
него не остается времени убрать Реджину с
линии огня.
- Так чем кончилось дело с прелестной Маргерит? - полюбопытствовал Беркли.
Будь все проклято! Они хуже баб! Вечно суют носы куда их не просят! Уж лучше
рассказать самому историю разрыва,
чем позволить им досочинять пикантные подробности. По крайней мере его версия к
утру обойдет весь город.
- Как вы понимаете, джентльмены, она почувствовала поживу и без оглядки
полетела на запах.
Вот это они поймут. Кого не бросала возлюбленная ради толстого кошелька?!
- Ах, бедняга Джереми! - посетовал Бодли. - Таковы все они, эти бездушные
кокетки! Чертовски обидно, но так уж
заведено! Что ж, добро пожаловать назад, мой мальчик. И давай выпьем за
неукротимую Маргерит, где бы она ни была. -
Он поднял бокал. - Пусть она получит достойный урок, смирится и никогда больше
не оскорбит и не унизит порядочного
мужчину...
Вот и свершилось. Она позволила мужчине касаться себя самым интимным и
эротическим образом, но, глядя на себя в
зеркало, не находила во внешности никаких перемен. Разве что... глаза блестят
ярче, кожа словно светится. И стоит она
прямее, чтобы подчеркнуть красоту грудей. С этой ночи она остро ощущает свое
тело и его чувственную силу. И ей не
совестно. Наоборот, она кажется себе неукротимой, буйной, бесстыдной. Даже
сейчас при одной мысли о прошедшей ночи
ее тело изнывает в ожидании. Джереми должен, должен, должен прийти к ней
сегодня!
Но сейчас не время думать об этом. Она еще не ела сегодня, и отец, должно
быть, ждет ее ко второму завтраку.
Пропустить невозможно. Теперь он наверняка разволнуется, посчитав, что светская
суета и каждодневные развлечения
истощают нервы и здоровье дочери.
"Ну, теперь всему этому конец, - раздраженно думала она, осторожно спускаясь
вниз. - Теперь все вечера буду
просиживать дома в ожидании Джереми, даже если он и не захочет приезжать так
часто". Все остальное казалось таким
ненужным, тоскливым и банальным!
А игра? Кто закончит партию? Нет, нужно сдержать свое нетерпение и зов тела,
которое уже напряглось в предвкушении
грядущих наслаждений.
- Отец! - воскликнула она, садясь и наливая себе чая.
- Реджина, дорогая, тебе нездоровится?
- Нет, разумеется.
Она неохотно сделала глоток. Лучше поменьше говорить.
- Джереми все сделал как надо? Он сказал, что у тебя голова разболелась.
- Он, как всегда, добр и предусмотрителен. Я рано легла. Что там у нас
сегодня вечером?
Вот это правильно! Не стоит томиться по вечерам в ожидании любовника, большей
глупости трудно придумать. Она сама
даст ему в руки власть над собой. Ее тело вновь напряглось. "Не думай об
этом..."
- Рад слышать, - кивнул Реджинальд. - Всего лишь небольшой званый вечер у
Петли: карты, напитки, возможно,
танцы. Ничего особенного. Мило проведем время и отправимся домой. Ну, что
скажешь? Поедем?
- С радостью, - пробормотала Реджина. Все, что угодно, лишь бы продолжать
притворяться, будто ничего не
произошло.
Однако изменилось все, весь мир, и она с каждой секундой все отчетливее это
понимала. Ее все сильнее раздражала
необходимость выполнять каждодневные обязанности. И неотвязное ощущение того,
что она следит за собой и отмечает
каждый нюанс собственных ощущений. Словно обычные повседневные дела окрашены ее
новым состоянием, несут
отпечаток того, что она узнала всего за одну ночь.
Она повзрослела, и обычные девические занятия уже ее не прельщают. Когда
горничная выложила на кровать платье,
Реджина волновалась только об одном: достаточно ли оно откровенно. Глубок ли
вырез? Похож ли наряд на то, что обычно
носят избалованные и дерзкие содержанки?
Но где добродетельная девица должна искать подобные туалеты? Правда,
горничная может переделать вырез, укоротить
рукава, увлажнить и без того тончайшую сорочку, словом, найти способ подчеркнуть
достоинства госпожи. Только следует
быть очень осторожной, чтобы отец ничего не заметил.
Сегодня на вечер у Петли она выбрала платье из кремового блестящего шелка,
отделанного кружевом и цветами.
Невинное, очаровательное, правда, немного смелое, поскольку овальное декольте
открывает верхнюю часть груди. К нему
туфельки, шаль и перчатки в тон. Волосы стянуты в узел лентой цветастого шелка.
"Не слишком официально, - думала она, обозревая себя в зеркале. - Сойдет для
вечера в узком кругу".
Она набросила шаль, прикрывая декольте. Дома отец не увидит, а потом будет
слишком поздно. А если она поймет, что
перестаралась, то весь вечер не будет снимать шаль.
И кроме того, у Петли не будет никого моложе сорока лет. Сегодняшняя ночь не
для игр наслаждения. Просто вечер, на
который она едет ради отца, любившего поболтать со старыми друзьями.
Реджина оставалась в заблуждении, пока они не прибыли в дом Петли, где
оказалось, что хозяйка пригласила едва ли не
весь Лондон. Приехав, Реджина обнаружила в гостиной не менее сотни гостей,
столпившихся в буфете, карточном салоне и
парадной гостиной. Каждую минуту к подъезду подкатывал новый экипаж.
- Заходите, заходите... - приглашал стоявший в дверях лорд Петли, гигантского
роста мужчина, надутый, как павлин.
- Не церемоньтесь: у нас просто и весело - еда в буфете, а скоро начнутся танцы
под оркестр. Карты? Налево. Реджина,
дорогая! Сегодня ваш вечер! Сейчас начнется игра в "мушку". Мистер Ролтон уже
сдает карты. Я знаю, как вы любите
сыграть партию-другую. Прошу вас, не стесняйтесь.
Ее сердце, кажется, на миг перестало биться. Ролтон? Здесь?! Похоже, он
вездесущ. А это означает, что и Джереми тоже
может появиться. Какая удача! Какое везение!
- С удовольствием, - пробормотала она. - Отец, ты позволишь?
- Обо мне не думай, - заверил ее Реджинальд с преувеличенной сердечностью. -
Я найду себе компанию или тоже
сяду за карточный стол.
Куда с большим удовольствием он вышвырнул бы Ролтона из дома, но это было не
в его власти. Да и Реджина не могла
отказаться сесть играть с Ролтоном, это показалось бы невежливым с ее стороны.
Реджинальд с бешенством подумал, что судьба ополчилась на него. Подумать
только, он бессильно стоит и смотрит,
вслед дочери!
Хуже всего то, что он даже не вправе присесть рядом и последить за Реджиной!
И это просто убивает его! Она поклялась
заполучить Ролтона, и тот, как спелая слива, сам валится ей в руки!
Реджинальд устремился в буфет, так и не решив, что предпринять. Он даже
подумывал принести Реджине чего-нибудь
освежающего и, сделав вид, что споткнулся, вылить содержимое бокала на голову
Ролтона. Пожалуй, чересчур откровенно.
Жаль, что вчерашняя головная боль не уложила Реджину в постель дня на два. Он
испытывал такое бессилие, какое может
ощущать лишь отец, на глазах которого любимое дитя покорно идет в ловушку,
расставленную негодяем.
Реджинальд взял бокал лимонада и направился в карточный салон. Он даже не
может незаметно понаблюдать за
парочкой! Оставалось отдать Реджине лимонад и удалиться.
Но когда он увидел Реджину в компании Ролтона и еще шестерых игроков и понял,
что первую карту уже разыграли,
мгновенно свернул в сторону.
Не стоит никого расстраивать, не хватало еще публичного скандала.
Ему нужно выпить что-нибудь покрепче лимонада. Дьявол, ему необходим Джереми!
А Джереми в это время пытался перебороть дурные предчувствия и нервно мял в
ладони приглашение Петли. Он уже
находился в квартале от их городского дома и при этом мрачно размышлял, что
только последний идиот согласится провести
вечер со всеми этими болтунами и пустомелями, вместо того чтобы изливаться в
свою новообретенную любовницу.
Но не так скоро. Не сразу после того, как он посвятил ее в тонкости
обязанностей содержанки по отношению к своему
покровителю. Глупо идти на поводу у собственной похоти. Мужчина должен быть
сильным и стойким.
Ладно, тихий карточный вечер с последующим ужином - именно то, что сейчас
требуется, чтобы отвлечься от мыслей о
Реджине. Кроме того, придется следить за своими манерами и сосредоточиться на
игре, поскольку леди Петли, большая
любительница виста, неизменно выбирала его партнером.
Он взбежал на крыльцо и вошел в вестибюль. Какого дьявола тут творится?!
Маленькое избранное общество... Сколько
здесь? Сотни полторы?! А шум! Из дальней гостиной доносится музыка, из
карточного салона - смех. В столовой играют в
буриме, визжа от радости при каждой удачной рифме. Проклятие! И что теперь?
Он уже повернулся, чтобы незаметно уйти, и тут краем глаза заметил ее.
Реджина... Ролтон... Пропади все пропадом... Будь она проклята!
Он прокрался в карточный салон и удостоверился в правильности своих
предчувствий. Вот она, сидит напротив Ролтона,
прекрасная, неотразимая, очаровательная, чувственная, и ублюдок не сводит глаз с
припухлости ее грудок, и неудивительно:
они едва не вываливаются из выреза этой пародии на платье! Она, разумеется, на
это и рассчитывала!
Злоба и ярость кипели в нем. Реджина знала, что увидит здесь Ролтона!
Возможно, все спланировала заранее! Богу
известно, у нее был целый день, чтобы сплести свою паутину, возможно, убедить
Петли включить его в число
приглашенных! Ах, чертовка! Ему не следовало покидать ее утром!
В "Хитоне" на нее ставили десять к одному, поскольку считалось, что она
беззастенчиво преследует выгодного кандидата
в женихи. Шансы Сомс были пятьдесят к одному, хотя все видели их вместе у
Скеффингемов. Но, по общему мнению,
малышка Сомс была слишком неопытна для такого ловеласа.
Зато Реджина с ее грудями и соблазнительными сосками, видными даже с того
места, где стоял Джереми, Реджина, с ее
красотой, остроумием и неподражаемым стилем, Реджина, с ее новыми познаниями,
казалась идеальной невестой для
Ролтона. Реджина никогда не согласится стать любовницей Ролтона, что бы она там
ни говорила.
Только его любовницей!
Ах, черт, с него довольно и этого! Они оба хотели одного и того же. Он
заплатил за нее и будет владеть, пока не надоест.
И постарается дать это понять каждому заинтересованному самцу. Под смех Реджины,
звеневший колокольчиком, он ушел,
чтобы подготовиться.
- Не нравится мне этот Ролтон, - заметил Реджинальд, чувствуя себя так,
словно уже в десятый раз затрагивает эту
тему.
- Он забавен, - возразила Реджина. - Интересен, превосходно играет в карты и
благородно позволил мне выиграть
несколько взяток.
- Потому что мечтает заполучить твою руку, - проворчал Реджинальд. - И вот
что: я никогда не соглашусь на этот
брак.
Реджина промолчала. Ну и вечер! Ролтон не сводил глаз с нее и ее груди, а
Джереми так и не показался! Одно это кого
хочешь доведет до истерики, тем более что Ролтон был крайне навязчив, словно та
сценка, которую они разыграли вчера,
дает ему право на вольности. Чтоб ему провалиться! И Джереми заодно!
- Неужели, отец?! Откуда ты вообще взял, что подобный союз возможен?
- Наблюдая за проклятым фатом! Мерзкий щеголь! Распустил хвост, как петух! За
весь месяц ему впервые довелось
обхаживать не жеманную пустоголовую мисс, а настоящую женщину! По-твоему, никто
этого не заметил?
- Он любит играть, - сухо сообщила Реджина, - и при этом надежный партнер.
Больше между нами ничего нет!
- А вдруг он вбил себе в голову стать твоим партнером на всю жизнь?!
- А вдруг и мне взбредет то же самое? - сварливо бросила она.
- Не говори так!
- Уже сказала! И повторять не стану.
И где носит Джереми, когда он так нужен?!
Реджинальд боялся попрощаться с дочерью, пожелать ей доброй ночи. С нее
станется потихоньку сбежать и встретиться с
Ролтоном, если учесть, как они любезничали сегодня.
При мысли об этом ужас закрался в его сердце.
Господи, что может быть хуже, чем иметь такую дочь?! Ни один мужчина не в
силах устоять перед ней, и, как стало
очевидным, она, в свою очередь, не смогла устоять перед приглянувшимся ей
мужчиной.
Реджина устало поднималась по лестнице. Ее отчитали, как девчонку. Пусть она
вела себя глупо, но какое все это имеет
значение, если у нее такое чувство, словно сегодняшняя игра проиграна. Ах,
опьяняющие минуты торжества, когда Ролтон
сидел так близко... И все это оправдалось бы, появись Джереми на вечере! А
так... зря потраченное время.
Завтра она положит конец спектаклю, признавшись отцу, что не питает ни
малейшего интереса к Ролтону. Партия
закончится, и начнется новая жизнь.
Из-под двери пробивался свет, слабый, как надежда. Надежда? Мужчина всегда
может выбрать из десятка женщин,
готовых лечь под него за новый экипаж, дом и тысячу фунтов в год. Наслаждение -
товар дешевый, а для содержанки такие
условия можно считать идеальными.
О, черт! О чем она только думает? Присутствие Ролтона у Петли вывело ее из
себя. Пришлось делать невероятные
усилия, чтобы казаться веселой и занимательной собеседницей. Но результат потряс
и возмутил Реджину. Ролтон смотрел на
нее оценивающе и восхищенно, что всего неделю назад идеально совпадало бы с ее
планами. Недаром отец встревожился. И
если он заметил, что говорить об окружающих?!
Еще один запутанный узел, а она слишком измучена, чтобы искать решение.
- Я не слишком тебе надоел? - осведомился Джереми из глубины комнаты.
Хоть бы он убрался ко всем чертям! Реджина скинула шаль.
- Карты ужасно утомляют, все эти сложные вычисления... А потом, трудно играть
с таким мастером, как мистер
Ролтон... Да стоит ли объяснять, ты сам понимаешь, дорогой Джереми. Я находилась
в постоянном напряжении, пытаясь не
ударить в грязь лицом!
- И в самом деле, стоит ли объяснять, дорогая Реджина! Это платье,
выставляющее напоказ твои груди, соски,
купленные мной и принадлежащие мне, так что бедняга исходит слюной над тем, что
не может заполучить! Так объясни,
Реджина: что все это значит?
- Только то, что у меня своя жизнь, а у тебя своя и иногда наши интересы
пересекаются, а иногда - нет, - вызывающе
выпалила она. - Я не ждала тебя сегодня.
- Очевидно. Может, мечтала, что мое место займет Ролтон?
- О, пожалуйста... Он ревнует...
- Что "пожалуйста"? С самого начала ты из кожи вон лезла, чтобы привлечь его
внимание. Так вот, тебе это удалось, и
он сделал стойку. Только найдет в твоей постели меня... или неопровержимое
доказательство того, что ты принадлежишь
другому.
- Правда? - ахнула она, до глубины души потрясенная этим собственническим
тоном. - И что он обнаружит?
Он поднял руку - с пальцев свисала тонкая золотая цепочка, на которой
болтался крошечный замочек.
- Будешь носить эту цепь как символ моего обладания, чтобы ни один мужчина,
кроме меня, не смог войти в тебя.
Реджина протянула дрожащую руку. Такое красивое украшение, которое, конечно,
ничему не послужит преградой. Но
оно безумно волновало ее, как ощутимый знак того, что она в самом деле его
содержанка и он жаждал ее, как никакую
другую женщину. Только хозяин имел право заковать ее в цепи.
- Я стану носить символ твоего обладания, - хрипло пообещала она, - но Ролтон
не придет.
- Его сводят с ума твои груди, шлюха! Я сам видел.
- Ты там был?
О, какое торжество! Значит, не все потеряно! И она не проиграла, раз он не
сумел скрыть своего неукротимого
вожделения к ней!
- Наблюдал за тобой и за ним. Думаю, твоя игра закончена, потаскуха! Я
единственный, кому ты станешь принадлежать.
- Он судорожно вцепился в вырез ее платья. - Й единственный, перед кем ты
обнажишь свои прелести!
Джереми рванул платье. Тонкая ткань не выдержала и лопнула, высвободив ее
груди.
- Только я...
Дождавшись, пока платье упадет на пол, он безжалостно сжал ее соски.
- Это мое...
Реджина задохнулась, когда он стал грубо ласкать ее, уже зная, где нажать,
где ущипнуть, где погладить. Голова ее шла
кругом, а страсть терзала волчьими зубами.
Она вырвалась, закрывая ладонями ноющие груди, и рухнула на кровать. Что это
было? Что?
Он поднял ее безвольные руки, стащил сорочку и стал раздевать. Медленно,
предмет за предметом. Туфли. Подвязки.
Чулки. Ленту из волос.
- Любовница всегда обнажена.
- Когда знает, что тот, кто ее содержит, должен прийти, - парировала она.
Вряд ли она вынесет подобное напряжение
еще раз. Того, что он сделал с ней сегодня, более чем достаточно.
- Он всегда приходит, - бросил Джереми, толкнув ее на спину. - И всегда
здесь.
Он позвенел цепью перед ее носом.
- Так мы метим тех, кого, имеем.
Он обвил цепочкой ее талию, и Реджина заметила, что есть и вторая, отходящая
от первой. Эту он продел между ее ног
так, чтобы она ласкала ее там, и защелкнул замок на пояснице.
- Встань.
Она повиновалась, ощущая трение цепи. Нет, совсем не больно. Чуть заметное
трение, но достаточно и того, что Реджина
знает: цепь на месте. В этом вся разница. Ключ остался у Джереми, и теперь ни
один мужчина не может получить того, что
она добровольно отдала ему.
Он заставил ее пройтись по комнате. Идеально! Цепь покоится на бедрах и
соблазнительно посверкивает в разрезе
ягодиц. Теперь она принадлежит ему. Вся. Тело, грудь, соски, щелка. Даже одетая,
она будет сознавать его господство. Не
будет и минуты, чтобы она не ощущала, что он ее владелец.
Мысль об этом сводила Джереми с ума. Он сейчас взорвется, если не войдет в
нее! Возбуждение обострялось ее
покорностью и его самоограничением. Цепь блестела в сиянии свечи, отбрасывавшем
таинственные тени на ее обнаженное
тело. Ах, эти груди, эти соски... он не может удержаться, чтобы не коснуться ее!
Чтобы... черт... он кончил! Да когда же с ним
такое бывало?!
Джереми рывком раскрыл Панталоны и дал себе свободу, позволил себе залить
пол, только чтобы показать ей, что она
творит с ним!
Реджина облизнула губы. Какая жалость! Ведь он мог излить все это в нее! Но
Джереми сам говорил, что соков у него
более чем достаточно. Но к утру она вытянет из него все соки. Насколько это
будет зависеть от нее, она сдержит слово.
Реджина толкнула его на постель и принялась раздевать.
Сколько раз он ее взял?
Реджина не помнила.
Знала только, что уже утро, Джереми исчез и лишь золотая цепочка напоминает о
прошлой ночи. Цепочка, пропущенная
между ее ног. Там, где полагалось быть Джереми.
"Участь содержанки незавидна. Он слишком мало бывает со мной. Мне этого
недостаточно. А теперь и это..."
Этим был Реджинальд, колотивший в дверь.
- Уже почти полдень, Реджина! Я тревожусь за тебя. Ты никогда так долго не
спала!
- Сейчас, - промямлила она, хватаясь за пеньюар. Пять минут спустя она уже
была внизу, в столовой, и снова наливала
чай, словно на втором представлении пьесы, в которой она участвовала.
Ощутив трение цепочки, она вздрогнула. Джереми знал, что делает. Хотел, чтобы
она жаждала его. Что может быть
лучше столь эротического напоминания?
Но это лишнее, она и так не могла жить без его ласк. Желание - штука
коварная.
- ...театр сегодня вечером, а потом... - перечислял отец.
О, это слишком! Ей совершенно безразличны все его разговоры, но Реджина
чувствовала себя такой опозоренной, что не
могла глаз поднять.
- Какой сегодня день? - прошептал она наконец.
- Пятница, разумеется, - недоумевающе ответил отец, решив игнорировать ее
странное поведение. Все лучше, чем
журить дочь, на что у него не хватало решимости.
- Газеты пришли, дорогая. Хочешь почитать? Реджина до смерти боялась
обнаружить что-нибудь про себя в колонке
светских сплетен, но все равно взяла протянутый листок. Пятница. Четыре дня...
пять? Сколько времени прошло с той
минуты, когда она привела в действие злосчастный замысел отомстить отцу и
Джереми? И подумать, чем все кончилось:
отец по-прежнему уверен, что она вздыхает по Ролтону, а сама Реджина добровольно
продалась в рабство Джереми.
Как это все могло произойти? Как могла она превратиться из девственницы в
распутницу меньше чем за неделю? И как
жила прежде без этого головокружительного наслаждения?
У нее голова разрывается от этих мыслей! Но что делать дальше?! Как
существовать в страхе, боясь, что больше этого не
повторится, что прошлая ночь была последней? Нет, конечно, нет, ведь Джереми
заковал ее своим поясом верности. Но
когда он устанет от нее... Нет сил думать о таком...
Реджина поспешно развернула газету.
Этим утром в "Уайтсе" только и было разговоров, что о брачных планах, и
Ролтон веселился, узнав, что стал предметом
множества пари. Не то чтобы он не знал об этом раньше, но забавнее всего было
узнавать имена предполагаемых невест.
Поразительно, кого только не прочили ему в жены!
Оказалось, что книга пари "Уайтса" - точное повторение своего двойника в
"Хитоне". Только девиц было три. Сомс -
маленькое ничтожество, Ло, у которой по крайней мере имелось некоторое
самообладание. Но блистала, конечно, Олни.
Прошлым вечером она не уступала ему в искусстве игры в "мушку" и бросала на него
многозначительные взгляды.
Совершенно непредсказуемая особа. Слишком прямая, самоуверенная,
самонадеянная, знающая себе цену, уж ее
сговорчивой не назовешь. Не из тех, кто станет кудахтать над ним, покоряясь
любому желанию.
Но красива, невероятно красива. Куда прелестнее всех незамужних девиц,
несмотря на то что это ее третий сезон.
Образованна. Остроумна. Прекрасный вкус. Роскошная фигура с пухленькими грудками
и тугими сосками, которые она
только что не поднесла ему на блюде вчера вечером.
Олни, с ее густыми темными волосами и проницательными синими глазами.
Серебристый смех. Изящные ручки.
Безупречные туалеты. Единственный ребенок и наследница. Чаровница! Женщина, на
которой мечтает жениться любой
мужчина.
И ставки на нее десять к одному.
Почему никто раньше не сказал ему о ней? Не тратя времени, Ролтон попытался
выяснить. И остался доволен
услышанным. Процветающее поместье в Хартфордшире, деньги в банках, особняк в
Лондоне, великолепные связи.
Настоящее сокровище. Что же в ней не так? Почему никто не пытался ее заполучить?
Но разве это важно? Если никто не захотел ее, она, должно быть, в полном
отчаянии и, следовательно, представляет собой
легкую добычу. А он подходящий жених, тем более что немало потрудился над
исправлением своей репутации. Пора
пожинать плоды, забыть о своих разгульных деньках и завоевать женщину, с которой
вполне можно выносить супружескую
жизнь. Судя по виду, особенно по грудкам и соскам; в постели она лучше всякой
потаскухи, и если это так, ему повезло.
Пора браться за дело!
Дворецкий доложил о приезде Ансиллы, и Реджина выжидающе посмотрела на дверь
гостиной.
- Какой кошмар, дорогая Реджина! - объявила та с порога. - Я пропустила вечер
у Петли, а там собрался весь свет!
Реджина позвонила, велела принести чай в библиотеку и повела туда подругу.
- Всего лишь карточная игра и ужин для близких друзей. Оказалось, что под
словом "близкие" подразумеваются
несколько сотен человек. Их дом просто не вмещает такую толпу. Они собрали всех,
кого когда-либо встречали в обществе.
Я уселась играть в "мушку" и больше не обращала ни на что внимания.
- Разве что на мистера Ролтона. Послушай, Реджина...
- Все о том же? - вздохнула Реджина. - Можно подумать, людям больше не о чем
поговорить! Она знаком велела
горничной подкатить сервировочный столик и накрыть его.
- Например, о еде. Правда, стол у Петли лучше, чем у многих, но где ты
найдешь что-то подобное? - пробормотала
она, схватив со столика только что испеченную кухаркой лепешку и отправляя в
рот.
Тонкий ход, теперь можно не отвечать на вопросы Ансиллы.
Но от Ансиллы так просто не отделаешься. Благодаря ангельскому терпению она
вытягивает из приятельниц немало
сведений. Может, поэтому всегда в курсе последних сплетен.
- В "Уайтсе" заключают пари на матримониальные шансы Ролтона, - бесцеремонно
объявила она. - Отец сообщил
мне сегодня утром. Значит, в "Хитоне" уже неделю как ведутся записи. Хочешь
узнать, чьи имена упоминаются?
- Сомс? - немедленно выпалила Реджина. - Что же до остальных... право,
затрудняюсь сказать.
- В отношении Сомс ты права, но девчонка нынче не котируется. Что касается
остальных, это мисс Ло, мисс Бэббидж -
темная лошадка - и некая леди Олни.
Реджина даже не поняла сразу, о ком идет речь.
- Я?!
- Совершенно верно, дорогая. Так объясни, как это все вышло! Неужели вчера ты
бросилась ему на шею?
- Я весь вечер не выходила из-за карточного стола, вместе с шестью
партнерами, которые, правда, время от времени
менялись, - вознегодовала Реджина. - Мы ни на миг не оставались одни, и не было
такого слова, которого не услышали бы
посторонние!
- Должно быть, беседа была крайне занимательной, - съязвила Ансилла.
Занимательной? Обычная болтовня - шуточки, анекдоты! Хоть убейте, но Реджина
не могла припомнить. Уж очень
злилась из-за того, что Джереми не пришел. Зато сейчас он здесь, с ней. Она все
время ощущает трение цепочки и изнемогает
от желания.
Она принадлежит ему. Жаждет его. Непонятно, откуда еще терпения хватает
сидеть здесь с Ансиллой и слушать всякий
вздор, тем более что ей абсолютно безразличны как Ролтон, так и те глупцы,
готовые выбросить кучу денег, ставя на ту или
иную кандидатуру. Ну неужели не все равно, кого выберет Ролтон?!
Но тот факт, что и ее имя стало предметом пари, шокирует до глубины души.
Господи, если отец узнает...
Естественно, узнает! При первой же поездке в клуб, и тогда все кончено. Какой
скандал!
- Я подумала, что тебе следует знать, - продолжала Ансилла. - Хотя непонятно,
что можно предпринять по этому
поводу, разве что срочно покинуть столицу. - И, с энтузиазмом вгрызаясь в
лепешку, добавила: - Превосходная у вас
кухарка! Мне следовало бы почаще приходить на чай.
Несколько минут они молча жевали. Мысли Реджины лихорадочно метались, она
пыталась сообразить, как исправить
положение.
- Я никогда не поощряла его.
Но как быть с тем, что Ансилла и отец подслушали ее непристойные и
неприличные речи, в которых выражалось явное
желание выйти за него замуж? Джереми уверен, что не стань она его любовницей,
навязалась бы в содержанки к Ролтону.
- Мне он ни к чему.
- Зато теперь у него есть все основания считать иначе.
Джереми тоже скоро услышит, и это после прошлой ночи, когда он довел ее до
умопомрачения! Что будет, когда он
узнает новости? Все цепи мира не смогут приковать его к ней, если он поверит,
что ей нужен Ролтон! Послышалось
осторожное покашливание.
- Миледи, - почтительно окликнул ее дворецкий. Реджина подняла глаза, не
представляя, как можно принять еще когото
после столь сокрушительного удара.
- Мистер Ролтон просит разрешения увидеть вас.
Реджина метнула быстрый взгляд на подругу, чьи светлые глаза так и сверкали
от любопытства, тяжело вздохнула и
склонилась перед неизбежным.
- Попросите Нелли принести еще чая и пригласите мистера Ролтона.
Разряженный для утренних визитов Ролтон возник на пороге, низко кланяясь,
шаркая ножкой и делая все возможное,
чтобы скрыть природный цинизм. Реджина официальным тоном представила его
Ансилле, и новый гость устроился в мягком
кресле напротив чайного столика.
- Надеюсь, наша встреча за карточным столом не расстроила вас? -
поинтересовался он.
- Нисколько.
Реджина велела Нелли поставить чайник и поднос и налила Ролтону чая.
- Я так люблю играть, что готова просидеть за "мушкой" хоть всю ночь.
- Ах, как приятно встретить женщину стойкую и выносливую! - заявил Ролтон,
прихлебывая чай. Возмущенная
Реджина едва удержалась от резкости. Даже самое невинное замечание в его устах
звучало двусмысленностью!
Она снова взглянула на Ансиллу, чувствуя, что тонет. Как в ее теперешнем
состоянии справиться с этим монстром?!
Но Ансилла покачала головой, давая понять, что помощи ждать не приходится.
Очевидно, ей хотелось всего лишь
наблюдать за Ролтоном, как за уродливой букашкой под увеличительным стеклом.
Весьма удобная позиция! Реджина могла
бы разозлиться на Ансиллу, не будь та ее лучшей подругой.
- Разве не всякой женщине требуется стойкость, чтобы справиться с тяготами
сезона? - беспечно бросила она, стараясь
ослабить неприятное впечатление от его манеры вести разговор.
- Но вы женщина с опытом, - незамедлительно ответил он, - и знакомы со всеми
тонкостями. Разве не так?
"О чем это он?!" Голова Реджины пошла кругом. Она не привыкла объясняться
намеками!
- Что вы имеете в виду? Мой опыт или знакомство с тонкостями? Боюсь, ни тем
ни другим я не обладаю.
- Зато очень находчивы, мисс Олни, - объявил Ролтон и, поднявшись, взял ее за
руку. - Не могу дождаться новой
встречи.
Он поклонился Ансилле и удалился.
Ансилла принялась энергично обмахиваться веером.
- Дорогая Реджина, должна заметить, что он из тех, кто неуклонно стремится к
намеченной цели, почти безупречный
джентльмен. И не слишком потаскан для человека с его опытом.
- Ты так считаешь? - вспыхнула Реджина. - Что ж, можешь встать в очередь тех,
кто жаждет его внимания, потому
что меня он больше не увидит!
На этом неприятности не кончились. Почти сразу после ухода Ансиллы появился
отец, вернувшийся из клуба. Узнавший
последние новости, он гневался на дочь, беззастенчиво поправшую все правила
приличия.
- Все только и говорят о книгах пари, - бушевал он, - и, что хуже всего, в
любом клубе, если не считать одного, твое
имя склоняют на все лады! Ставки просто астрономические, но до чего невыносимо
слышать, как о моей дочери рассуждают,
словно о племенной кобыле! Ни один отец не заслужил такого!! И теперь уже
слишком поздно гасить пожар, дитя мое! Ну
почему ты не можешь вести себя так же сдержанно, как Ансилла? Вот девушка, от
которой слова лишнего не дождешься! И о
которой никто слова худого не обронил! Все ее любят, все уважают!
- Если не считать мужчин, - пробормотала Реджина и тут же возненавидела себя
за столь колкое замечание, да еще о
любимой подруге. - Что ж, ты победил. Я постараюсь во всем подражать нашей
святой Ансилле!
- Можешь издеваться сколько угодно, но женщина строгая и со вкусом всегда
ценится выше. А ты доказала, что не
обладаешь ни тем ни... Как оказалось, тебе нельзя доверять.
Реджина насторожилась:
- Прошу прощения?
- Твоя беспечность, неосмотрительность, нежелание прислушиваться к моим
просьбам... до сих пор я считал все это
своеволием, присущим даже самым воспитанным девушкам. И что же? Выходит, что ты
стала предметом пересудов всего
города. Помоги мне Боже, неужели все, к чему ты так стремилась, сбывается? И все
же вчера вечером ты решительно
отрицала свое увлечение Ролтоном. Так что же прикажешь делать отцу? Мне
следовало бы запереть тебя в подвале
Шербурна, пока все это не уляжется!
Ну, есть ли на свете что-то унизительнее?! Гнев отца, предположение, что она
тайно встречается с Ролтоном, в противном
случае никто бы не догадался заключать на нее пари... Что бы он сказал, если бы
обнаружилась ее связь с Джереми?!
Умер бы, просто умер от разрыва сердца! У него уже сейчас угрожающе багровеет
лицо! Очевидно, подыскивает ей
достойное наказание, частью которого непременно станет изгнание из Лондона. Как
теперь убедить его, что она никогда не
увлекалась Ролтоном? Поздно! Весь Лондон уже судачит об этом.
Подумать только: она сама, своими руками устроила весь этот позор! Господи,
как она устала...
- Только не отсылай меня в Хартфордшир, - пробормотала она.
- Именно это я и намереваюсь сделать, девочка моя. Надеюсь, ты понимаешь, что
натворила? Твое имя связывают с
Ролтоном! Заключаются пари на твою репутацию и то, что именно он тебе предложит!
Кто в здравом уме и твердой памяти
предложит тебе руку после такого скандала? Это твой третий сезон без единого
приличного предложения. Теперь ты
наверняка останешься старой девой, украшением стен на балах! Трудно подыскать
более справедливую кару за столь
непристойные деяния! И возможно, ссылка будет лучшим для тебя уроком.
Скоро явился Джереми, Реджинальд встретил его на пороге.
- Значит, и ты слышал новости.
- Новости?
- Книги пари.
- Да... только сейчас.
- Значит, наш маленький план не сработал, - пробурчал Реджинальд.
- Дорогой Реджинальд, у нас почти не было времени. Прошло всего три недели с
тех пор, как она объявила о своих
намерениях. Полторы недели, как мы приняли решение, и только пять дней назад я
начал претворять его в жизнь. События
вышли из-под контроля. Все только и судачили о том, как мило они болтают на
вечере прошлой ночью.
- Тебе следовало тоже прийти, - мрачно заметил Реджинальд. - Мог бы отвести
ее в сторону и предотвратить
несчастье.
Он не сумел бы ничего предотвратить.
- Нет. Пари в "Хитоне" начали заключаться на прошлой неделе. После этого
ничего уже нельзя было исправить,
Реджинальд.
- Так вот, позволь рассказать еще кое-что: Ролтон позволил себе приехать
сюда, в мой дом! Что скажешь на это?!
- Ублюдок посмел вломиться сюда?!
А, чтобы ему пусто было! Если он хотя бы дышал одним воздухом с Реджиной,
Джереми прикончит его!
- Здесь была Ансилла, так что ничего не произошло. Но все же злые языки...
Поговори с ней, Джереми! Я вне себя!
"И не только ты, Реджинальд!"
Реджинальд вылетел за дверь, а Джереми уселся в кресло и стал ждать. Но при
мысли о том, что Ролтон был в этой
комнате и, вероятно, сидел в том же кресле, немедленно вскочил. Дьявол, почему
Ансилла не остановила ее? Но что знала
Ансилла? Вероятно, много, если учесть, что она всегда в курсе. Да где же
Реджина?!
- А вот и мой повелитель, чтобы вынести мне очередной приговор.
Она возникла внезапно и, стоя в дверях, вызывающе уставилась на него,
неприступная и взбешенная.
- Отцу недостаточно было топтать меня ногами! Позвал на помощь лучшего
дружка, чтобы довершить начатое. Ну же,
начинай, Джереми! Я и без того уничтожена!
- Он был здесь.
Реджина на мгновение растерялась.
- Он?!
- Ролтон... здесь, в этой комнате...
- Вместе с Ансиллой, все было абсолютно пристойно.
- Он был в библиотеке. С тобой. И где же сидел?
- Джереми...
Как ни странно, он не сердился... нет, это не то слово. Под всем этим
безразличием кипела безумная ярость, а она не
могла рассказать ему о визите Ролтона того, что он жаждал услышать.
- Повторяю: где он сидел?
- Какое это имеет значение?
- Имеет.
Слишком он хладнокровен, слишком собран, ей следовало бы убежать и спрятаться
в подвалах Шербур н-Хауса. Но она
уже прикована к его желанию. И его гнев ничто по сравнению с ее жаждой.
- Мы с Ансиллой сидели на диване. Он - в кресле.
- В кресле. В этой комнате. В твоем доме. Понятно. И какие же неотложные дела
привели его сюда? Почему он полетел
к тебе, как только узнал о пари?
- Я...
Он открыл ей глаза. До этой минуты она и не предполагала, что появление
Ролтона не просто обычный визит, что,
возможно, он хотел, чтобы все знали о его приезде, поняли, куда он метит. Теперь
ставки взлетят до небес. Скорее всего
именно этого и добивался Ролтон.
Вот тебе и тщеславие... Но есть вещи, неизвестные женщинам, те самые, в
которых мужчины такие знатоки!
- Он и в самом деле хитер, опытен и умеет манипулировать обстоятельствами, -
вздохнула наконец Реджина. - Не
следовало его принимать. Мне нет извинения, тем более что отец не верит ни
единому моему слову и за все обманы готов
отослать домой.
- Не за все, - пробормотал Джереми, чувствуя, как стихает гнев. Он никак не
ожидал от Реджины подобного смирения!
В конце концов, тут есть немалая доля и его вины. Он ничего не сделал для
осуществления замыслов Реджинальда, в
противном случае Ролтон не посмел бы приблизиться к Реджине и ее имя не трепали
бы сейчас на всех углах.
- Не за самые страшные, - согласилась она, и эти четыре слова мгновенно
зажгли почти угасшее пламя. Она страстно
хотела его и видела, что и он хочет ее. Немедленно, и к черту ночь! До ночи еще
далеко!
- Мне нужно знать, что ты носила мою цепь.
- Носила и ощущала ее каждую минуту, в присутствии другого.
- Мне необходимо видеть самому.
- Здесь? Сейчас?
- Запри дверь.
Она задвинула засов.
- Подними платье.
Реджина, не задумываясь, схватилась за подол и потянула вверх, пока не
осталась голой до талии, одетой только в тонкий
ручеек золота. Цепь тускло посверкивала на белоснежной коже. Знак того, что
Реджина существует только для его
наслаждения.
"Пусть делает со мной все, что захочет".
Джереми встал на колени и зарылся губами в густые завитки, целуя и посасывая
ее женскую суть, задевая языком цепь,
символизировавшую его обладание.
Стиснув ее попку, он впился жадным ртом в нежную плоть. Она уже была
мокрой... для него, открытой его ласкам,
носила цепь в знак покорности любому его желанию. А он, пробыв всего одно утро
без нее, изголодался, измучился
желанием. Неустанно работая языком, высасывая из нее все соки, ощущая каждое
подрагивание упругих ягодиц, Джереми
задыхался от счастья владеть этой женщиной. Найдя набухший бутон между ее бедер,
он стал лизать его, покусывать,
вытягивать, пока не увлек ее за собой в пропасть экстаза.
Реджина сползла на пол, но Джереми продолжал жадно впиваться в нее губами,
толкая в водоворот нескончаемого
наслаждения. Опрокинув ее на спину, он вонзил :вой ненасытный член в ее
распростертое тело и немедленно исторг фонтан
густого белого семени в ее жаркую влажную тьму. Затем рывком поднял ее на ноги,
отворил дверь и обернулся:
- Сегодня ночью.
Самое чудесное в мире ожидание - ожидание возлюбленного. Ну а пока она
разыгрывала сотни сцен, чувственных,
откровенных, непристойных... Реджина лежала в постели. На ней оставалась только
его цепочка. Груди отяжелели и набухли,
тело томилось похотью. Часы мерно тикали. Фантазии становились все более
обжигающими. Все более буйными. И такими
сладострастными, что она умирала от желания ощутить в себе его плоть.
Немедленно. Все, то она может взять... и больше.
Но разве длительное ожидание не усиливает желания? О, Джереми хорошо знал,
что делает с ней. Заставляет
изголодаться, чтобы потом исполнить каждую его эротическую грезу. Заставляет
терзаться, пока она не вспыхнет от первого
же его прикосновения.
Реджина нетерпеливо извивалась. И не могла думать ни о чем другом. Не могла
чувствовать ничего, кроме трения
золотых звеньев его клейма. Она - его собственность. Грешные мысли только
подстегивают ее желание. Скорее бы он
пришел, погрузился в нее до основания... не оставлял до рассвета...
Дверь скрипнула, и Джереми скользнул в комнату. Он уже успел снять сюртук,
расстегнуть рубашку и панталоны. Еще
минута, и он, оставшись голым, стащил ее с постели, прижал к своей пылающей,
пульсирующей плоти и ошеломил
поцелуем.
- Уже ночь, - прошептал он в ее губы. - Ты моя. Реджина вздрогнула.
- Это единственное, чего я хочу...
Джереми отступил и поднял руки. Запястья его были обмотаны лентами мягкой
ткани.
- Отдай мне свое тело, чтобы я мог делать с ним все, что пожелаю.
Он поцеловал ее снова: грубо, жестко, страстно.
- Позволь связать тебе руки.
Еще поцелуй - глубокий, огненный, опьяняющий.
- Позволь взять твое тело.
Он стал сосать ее нижнюю губу.
- Позволь дать тебе все, что можешь взять... и больше.
Реджина растаяла под мощным натиском. Но он чересчур много говорит, а его
восхитительно твердый пенис зря трется о
ее живот, когда все это время он мог бы буйствовать внутри ее! Все, что ему
угодно, все на свете, лишь бы заставить его
сдержать свои эротические обещания.
Джемери размотал ленту с запястий и привязал ее руки к кроватному столбику,
сначала правую, потом левую, так, чтобы
узы удерживали Реджину на месте, но не терли кожу.
Теперь она полностью принадлежит ему. Теперь он владел этим соблазнительным
телом, которое сам же заковал в цепи.
Только от одного ее вида можно с ума сойти!
И Реджина не могла им насытиться. Есть что-то магическое в том, чтобы лежать
под его взором голой и связанной. Она
выгнулась ему навстречу. Груди ныли от приятного волнения, сознания того, что
сейчас он будет ласкать ее, а она не сумеет
его остановить. Реджина понимала и то, что своей уступчивостью сумела покорить
его. Ее тело неодолимо притягивает его,
всегда готовое, послушное, жадное, ненасытное... молящее о его ласках. Теперь он
напоминал хищника, сжавшегося перед
последним прыжком. Каждый дюйм ее тела принадлежал ему. Он хотел видеть ее
связанной и закованной... навсегда. Хотел
вонзиться в нее и больше не выходить.
Джемери подошел к ней, наклонился, сжал соски, и она немедленно затрепетала.
Он потянулся, чтобы открыть замочек на
цепи ключом, который висел у него на запястье. Еще минута, и он ворвался в свои
владения, глубоко и решительно. Он
слился с ней так тесно, что непонятно было, где начиналась она, а где он. Тело к
телу, бедро к бедру, ее соски трутся о его
волосатую грудь. Он кусает ее губы, он сжал ее крутые ягодицы. Он крепко
поцеловал ее и ощутил, как она извивается,
словно пытаясь крепче сжать его. Ах, его плоть так сильна, так могуча... Все.
Неутомимый поршень остановился, выбросив
струю мутной жидкости.
Он по-прежнему был в ней. Оба продолжали стоять обнявшись. Он прижимал ее к
себе. Целовал долго, исступленно,
страстно. Ощущал, как распрямляется, твердеет набухает в ее тесном, истекающем
влагой гроте. И хотел еще, но она его
измотала.
А ночь еще только начиналась.
Она оказалась такой же жадной, как и он, неутолимо жадной, ненасытной. А он
исследовал каждый дюйм ее тела, куда
только мог дотянуться. Заставлял ее кончать, сунув пальцы в узкую щелку, терзая
соски, брал сзади, пока она стояла,
покорная всем его желаниям.
- Тебя следовало бы посадить под замок, шлюха. Ты опасна.
- Почему?
- Эти соски, как ты их выставляешь напоказ!
- Потому что хочу, чтобы ты сделал их твердыми.
- Вы высосали меня, миледи.
- Неужели? После всех твоих хвастливых обещаний, что тебя хватит на двоих? Да
ты и со мной едва справляешься!
- Похоже, миледи опять жаждет схватки.
- Ты сам сказал: все, что я смогу получить. Мне нужно еще.
Это все, в чем он нуждался, - алчное требование.
- К вашим услугам, миледи.
Он снова подошел к ней и встал так, чтобы его подрагивающий пенис уперся в
пока еще сомкнутые врата лона. Ей
никогда не надоедало смотреть, как он проникает в ее жаркие глубины. И ему тоже.
- Готова принять его?
Реджина задохнулась, когда Джереми проник, казалось, в самое ее сердце.
Господи, подумать только - всю ночь он
будет наполнять ее своими соками! Ничто не волновало ее, даже это добровольное
рабство. Даже путы на руках. Они
совокуплялись уже несколько часов, и трудно сосчитать, сколько раз он ее брал.
Джереми был окончательно измотан: сил хватило только на то, чтобы снова
взорваться в ней, только на то, чтобы
развязать ей руки, толкнуть в кровать и заснуть.
Какая нега! Все тело казалось расслабленным, обмякшим, сытым. Реджина хотела
только одного: валяться с ним в
кровати после того, как отец отправится с утренними визитами. Лежать в его
объятиях весь день, всю ночь, всегда. И уж
совсем не хотелось никого видеть и отправляться на обычную утреннюю прогулку
верхом.
Но у дверей уже стоял экипаж Ансиллы, явившейся с новостями, и не было
никакой возможности отделаться от нее, даже
при том, что Джереми все еще одевался в спальне. Как же он выберется через
черный ход?
- Говорят, мистер Ролтон примет решение в течение этого месяца, - объявила
Ансилла, усаживаясь на кушетку и
наливая себе чай. - Ставки двадцать к одному. Так по крайней мере сказал отец.
- Ты поразительно хорошо информирована о передвижениях и матримониальных
планах Ролтона, - заметила Реджина,
почти не слушая.
- Весь Лондон взбудоражен его замыслами. Вообрази, такой повеса, как он,
вдруг стал подумывать о женитьбе! Ищет
девушку богатую, желающую выйти замуж, скромную, и такую, которая станет
смотреть сквозь пальцы на его похождения.
Это не твой портрет, дорогая Реджина.
- Верно, - пробормотала та, - не мой. Тот, кто ставит на меня, потеряет
денежки.
А что бы поставила она на то, что ее роман с Джереми продлится больше месяца?
Как женщина может жить такой
насыщенной плотской жизнью час за часом, день за днем? После этой ночи она уже
не уверена, что хочет продолжать все
это. Только мрачные предсказания отца относительно ее судьбы подталкивали ее. А
теперь еще и общая уверенность в том,
что Ролтон поведет невесту к алтарю меньше чем через две недели!
Что ж, людям просто нечего делать в перерывах между балами, раутами и
приемами, а также еженедельными сборищами
в "Олмэкс". Почему бы не сделать личную жизнь Ролтона всеобщим достоянием?
Светское общество позабавится, и никому
не причинят вреда, кроме невинных, имена которых стали предметом игры.
Но она, Реджина, больше не была невинной.
Она велела подавать экипаж и захватила книги, которые предстояло вернуть в
библиотеку, самое безобидное место, где
она наверняка не встретит Ролтона. И все же он оказался именно там. Неужели
следит за ней?
Ролтон сегодня был воплощенной вежливостью.
- Какой приятный сюрприз! Значит, вы часто здесь бываете? У Хатчарда
прекрасный выбор! Кто ваши любимые
писатели?
Дьявол, и Ансилла тут! Скептически посматривает на них!
Мыслями Реджина была с Джереми и поэтому запиналась на каждом слове. И даже
не обращала внимания на попытки
мистера Ролтона увлечь ее. Ей вдруг стало душно, тяжело, и Ролтон показался
чересчур назойливым.
Однако Ансилла была другого мнения, и когда вечером подруги встретились в
доме Уайдинсов, дававших званый ужин,
она безостановочно расхваливала мистера Ролтона.
- Он может быть очень милым, когда захочет, - прошептала она, усаживаясь за
стол. - По зрелом размышлении я
сказала бы, что он вообще очень милый.
Реджина втайне надеялась, что уж сюда он не проберется. Однако надежды
оказались напрасны. Ролтон прибыл поздно и
рассыпался в извинениях. Интересно, каким образом он втерся в доверие к
Уайдинсам?! И все же ответ был ясен: в комнате
присутствовали две завидные невесты, имена которых связывали с ним.
В следующую среду он пробрался в "Олмэкс" и, конечно, подошел к Реджине,
вместе с Салли Джерси, одной из
патронесс, дававших разрешение на вальс.
- Мистер Ролтон!
- Прошу!
Он улыбнулся, протянул руки, и Реджина нерешительно ступила в его объятия под
звуки музыки.
- Это уж слишком! - свирепо прошипела она. - Интересно, какие ставки делаются
на то, с кем вы предпочтете
вальсировать?!
- Во всяком случае, повышение на полпроцента обеспечено, - дружелюбно
ответствовал он. - Но почему это вас так
волнует, леди Реджина? Ведь вы сами любите шокировать общество.
- Уже нет. - И без того невероятно утомительно сохранять равнодушный вид в
ответна все эти знаки внимания. - Не
делайте мне предложения, мистер Ролтон. Я чересчур требовательна и дерзка для
вас.
- Как раз это меня и привлекает.
Реджинальд, стоя у стены, выжидал. Они беседуют! Все, что она обещала две
недели назад, исполнилось! Репутация не
имеет значения. Она сумеет укротить его! И вот теперь они танцуют, как старые
друзья, и выбрали притом самый
неприличный танец, в котором он имеет право держать ее за талию! И они
достаточно близко друг к другу, чтобы
беседовать!
- Реджинальд! Слава Богу, Джереми!
- Вон они, видишь?! Хранители книг, должно быть, уже потирают руки от
восторга! Он наверняка сделает ей
предложение, и что будет со мной? Впереди ничего, кроме позора и разорения.
Джереми воззрился на кружившуюся по залу парочку. Похоже, Ролтон решил
окончательно скомпрометировать Реджину.
Его руки судорожно сжались в кулаки. Ролтон не получит ее, будь он проклят!
- Он использует ее, - повторил он вслух, словно пытаясь убедить себя. -
Представляете, как взлетят ставки! Не
волнуйтесь, Реджинальд, все не так уж плохо.
- Мне кажется, что она искренне наслаждается каждой минутой общения с ним, и,
клянусь Богом, я скорее запру ее в
монастырь, чем увижу, как она идет с ним к алтарю. Дьявол, да я скорее увижу,
как она выходит за тебя...
И он рассерженно выбежал из зала, оставив Джереми ошеломленно смотреть ему
вслед. Жениться на ней?
"Он никогда не женится на мне... вот и конец игры. Результат всех глупостей,
которые я наделала... разве мало
предупреждали женщин: мужчина не будет верен той, которую может получить даром,
без особых просьб и усилий.
Даже брак с мистером Ролтоном предпочтительнее участи одинокой старой девы...
Существование содержанки отнюдь не радостно.
И самое лучшее... Но разве об этом говорят вслух?"
Эти мысли окрашивали черным цветом все связанное с мистером Рол тон ом.
- Но ты сама говорила, что это твое единственное желание, - подчеркнула
Ансилла. - Твердила, что бросишь его к
своим ногам и сделаешь своим мужем. И вот он практически стоит на коленях и
молит тебя о любви, а ты вдруг
отказываешься!
- Это была всего лишь шутка, Ансилла. Я и представить не могла, что
неприятности покатятся, как снежный ком!
- Но он откровенно ухаживает за тобой, благоразумно оставляя про запас и
других кандидаток. Но при этом, заметь,
постоянно возвращается к тебе. Вне всякого сомнения, он готов сделать
предложение.
У Джереми руки чесались прикончить кого-нибудь, его трясло от злости и
бешенства.
"...Жениться на ней...
Брать ее постоянно... в любое время... не бояться, что надоешь ей...
изматывать ее... иначе конец их связи... и кто будет
пользовать ее после него... ее верность... все достанется ему, и только ему...
Разве теперь он сможет жить без этого?!
Жениться на ней... естественное завершение игры в наслаждение.
Жениться на ней..."
- Если он посватается, - нерешительно начала Реджина, - а шансы на это,
очевидно; велики, я соглашусь.
Реджинальд устало прикрыл глаза.
- Вероятно, ничего другого не остается, но не такого мужа я желал бы своей
дочери.
- Слишком уж большая шумиха поднялась. Не вижу другого выхода, тем более что,
как ты и предсказывал, вся эта
суматоха скоро не уляжется.
Так и случилось. До конца месяца оставалось всего два дня, и светский Лондон
затаил дыхание. Ролтон готовился
объявить о своем решении.
Кошмар какой-то! Подумать только, что можно заставить кого-то пойти под венец
против желания, потому, что
окружающие этого и ждут! О, если бы не проклятое пари и не ее злосчастный план!
И теперь всякие отношения с Джереми
должны прекратиться.
Но если Ролтон все же не решится? Следует ли расставаться с Джереми?
После короткого разговора с отцом Реджина долго мерила шагами библиотеку.
Достойный урок, ничего не скажешь.
Свобода, к которой она так стремилась, сексуальная или любая другая, существует
только в мечтах. Она такая же рабыня, как
и остальные женщины, рабыня приличий и законов общества. А не темных,
исступленных ночей с Джереми. И кроме того,
она все же хотела замужества и детей. И не желала проводить дни и ночи, страшась
той минуты, когда надоест ему, и того,
что за этим последует.
Ей нужна жизнь, не ограниченная стенами спальни!
Обнаружилось, что у нее неподходящие характер и темперамент для содержанки.
Воля, тело, желание, ненасытная
потребность, но не темперамент. Она так же прозаична, как и любая провинциальная
мисс. Она не способна отринуть
чувства, страхи, опасения... В этом, должно быть, и кроется различие между
примерной женой и содержанкой.
И если ее мужем суждено стать Ролтону, что ж, пусть так и будет. Она скажет
об этом Джереми... сегодня ночью.
Идея медленно обретала формы, становилась все настойчивее, и Джереми внезапно
осознал, что больше не видит в ней
озорного ребенка, которого знал столько лет. Перед ним женщина - упрямая, умная,
гордая, отличающаяся необычайной
красотой и элегантностью. Личность.
Она чувственна, неотразимо притягательна. Настолько, что сама мысль о ней
возбуждает его. Вот и сейчас он едва не
излился прямо в панталоны... Как можно жить с сознанием, что своими руками отдал
ее в руки другого?! Что этот другой
долбит ее днями и ночами?!
Он пришел, как всегда, словно ночная тень, и, как покорная любовница, она
ждала его, ждала в последний раз, чтобы
насладиться им, оставить бесценные воспоминания, прежде чем попрощаться
навсегда.
Джереми не нуждался в постельных играх; она уже ждала его, обнаженная и
нетерпеливая. Оставалось только сунуть
ключ в замочную скважину, а свой пенис - в ее жаркую плоть, чтобы снова и снова
стать единым целым. Он извергся.
Кончил. Снова взял ее. До изнеможения, до беспамятства, брал и брал. И когда они
оба уже задыхались, измученные,
удовлетворенные, он опять взял ее. Словно хотел навсегда поставить на ней клеймо
своего владения, заполнить до такой
степени, чтобы ни один мужчина не смог занять его место.
Даже в самый разгар ослепительного блаженства Реджину преследовала страшная
мысль: он откуда-то знает, что это их
последняя встреча. Он же не знал ничего, кроме того, что не желает покидать ее
или отдавать другому. Он хотел остаться в
ней навечно, замучить до потери сознания. Жениться на ней!
Рассвет настал слишком рано.
- Джереми...
- Не сейчас, мне нужны твои соски.
- Тебе всегда нужны только мои соски.
- Верно, и над этим стоит серьезно задуматься.
Свет, проникавший сквозь щель между шторами, знаменовал начало и конец.
Реджина затаила дыхание, когда он стал перекатывать языком ее удлинившийся
сосок.
- Джереми...
- Ш-ш...
Сейчас она должна сказать об этом, но говорить не было сил. Однако ему
пришлось остановиться, потому что в дверь
яростно стучали.
- Джереми...
- Реджина!
- О Боже, отец!
Она попыталась прикрыть груди, но Джереми не отпускал ее.
- Ш-ш...
- Реджина, ты спишь? Проснись! У меня новости... совершенно невероятные
новости...
- Джереми! - прошептала она, вырываясь. - Я должна ему ответить!
- Сначала ответь мне.
- Что? - Она спустила ноги с кровати, схватила первую попавшуюся под руку
тряпку и завернулась в нее. - Что
ответить?
- Выходи за меня замуж.
- Что?!
- Реджина! Скорее же!
- Джереми, ты...
- Просто скажи "да".
- О Боже! Минуту, отец! Ты с ума сошел?
Он направил свой пенис на нее.
- "Да", скажи "да".
- Реджина! Я вхожу!
- Иду, папа, иду! Сейчас оденусь...
- А я заставлю тебя кончать, - тихо обещал Джереми, - снова и снова...
- Да, отец, да, да, да, сейчас! Заканчиваю...
Она трясущимися руками толкнула дверь, загораживая Джереми от случайного
взгляда отца.
- Что за шум с утра, папочка? В чем дело? По-моему, еще и девяти нет!
- Ха! Взгляни на это! - завопил Реджинальд, сунув ей в руку конверт с
надписью: "Реджине от Ансиллы. Я сбежала и
тайно обвенчалась с мистером Ролтоном. Читай записку".
- О, небо!
Реджина поспешно разорвала конверт, вытащила записку и, пробежав глазами,
стала читать вслух:
Дорогая Реджина, надеюсь, ты найдешь в себе силы простить меня. Мне необходим
муж; Ролтону необходима жена,
чьи интересы совпадают с его собственными, но которая готова при этом позволить
ему вести прежнюю жизнь. Моя
природа такова, что я удовольствуюсь управлением его поместьями и званием
супруги. К тому времени как ты будешь
читать письмо, мы уже поженимся по специальному разрешению. К тому же Ролтон
неимоверно рад, что навсегда
покончил с брачным рынком и сорвал огромный куш по ставкам в лондонских клубах.
Впрочем, я разделяю его чувства.
Твоя верная подруга Ансилла.
Да что же это творится?!
- У меня нет слов, - выговорила наконец Реджина.
- Все кончено! - торжествующе пропел Реджинальд. - Ансилла спасла всех
порядочных женщин столицы! Слава
Богу, теперь город свободен от воплощения порока! Мы в вечном долгу у этой
славной девушки. Ты не сердишься?
- Я?
Скорее шокирована! Но ведь она согласилась стать женой Джереми... или нет?
Что произошло в спальне?
- Нет. Я счастлива за нее. Несмотря на все свои уверения, она сумеет взять
его в руки. Поверь, для нее эта сделка куда
выгоднее, чем для него. И может, в конце концов ей удастся сделать из него
примерного мужа. Так что, отец...
Она отдала ему письмо и попыталась закрыть за собой дверь.
- Вот как? Что ж, возможно...
Он уже повернулся, чтобы отойти, но неожиданно остановился.
- Кстати, Джереми у тебя?
- Как ты...
- Дорогая девочка, я же не слепой и не идиот. Джереми! Теперь ты просто
обязан жениться на ней!
- Не беспокойтесь, так и будет, - откликнулся Джереми без всякого стыда.
- Превосходно. Именно это я и задумал с самого начала. Все вышло как нельзя
лучше.
Реджина бессильно прислонилась к двери.
- Что ты задумал?!
- Дочь моя, я искал рыцаря, способного спасти тебя, с того момента как
подслушал тот ужасный разговор, в котором ты
выражала совершенно сумасбродное желание выйти за мистера Ролтона. Правда, я
считал Джереми человеком, который
прежде будет долго ухаживать за женщиной, соблюдая все правила приличия, но...
ах, нельзя же получить все сразу, не так
ли? Необходимо как можно скорее договориться об оглашениях. Больше я не потерплю
того безобразия, которое творится
под крышей моего дома! Поздравляю, дорогая! Лучшего мужа, чем Джереми, я бы не
пожелал.
Реджина хлопнула дверью и, обернувшись, обнаружила Джереми на кровати,
определенная часть его тела была наготове
- прямая и гордая.
- У меня голова кругом идет. Что тут творится?
- Ничего страшного. Ансилла сбежала с мистером Ролтоном. Я просил тебя стать
моей женой, и твой отец с самого
начала все это спланировал. Будь моей...
- Ты не...
- Ошибаешься.
- Тебе не обязательно делать предложение. Ты не обязан жениться на мне.
Реджина должна была сказать это, но сейчас затаила дыхание. Зачем ему
жениться после того, что она ему дала?!
- Обязательно, и ты сама это знаешь и хочешь стать моей. Реджина шла по
тонкому льду, по лезвию ножа. Не настаивал,
не просил. Теперь между ними ничего не стояло.
Но раз он просил ее выйти за него, значит, не испытывал ни растерянности, ни
малодушия, ни сомнений. Только ждал.
- Скажи "да".
- Я должна так сказать?
Джереми улыбнулся:
- А как же иначе?
Значит, он совершенно искренен. Реджина улыбнулась в ответ, уронила пеньюар и
оседлала Джереми.
- Только если ты... - она схватила нетерпеливо подрагивающий пенис,
приподнялась и ввела его в себя, - сделаешь
это.
Он сделал это, врезавшись в нее, бездумно, страстно, и она приняла его,
вобрала в себя и вздохнула:
- Да...
РОБИН ШОУН. МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА
Она хотела мужчину хотя бы на одну ночь.
Мужчина, стоявший перед ней, согласился заплатить за женщину, но только за одну ночь.
Он едва вмещался в дверной проем и был так высок, что ей приходилось запрокидывать голову, чтобы взглянуть ему в
лицо. Необычайное, грубовато-прекрасное лицо, черты которого, казалось, были вылеплены из песка и солнечного света.
Глубокие морщины обрамляли рот, разбегались из уголков глаз, непроницаемо-темных, казавшихся почти черными.
Мохаммед, так назвал его хозяин гостиницы.
Он был арабом. Она - англичанкой.
Он был облачен в просторное белое одеяние и тюрбан. Она - в черное платье и вуаль.
Итак, между ними не было ничего общего, если не считать чисто физических нужд и потребностей. И все же оба по
прихоти судьбы оказались на самом краю земли, в Корнуолле.
Меган знала, что от нее требуется. Знала и боялась. Предстояло сделать самый трудный в жизни шаг. Медленно,
подчеркнутым жестом она подняла вуаль и откинула на тулью шляпы. Гордо выпрямилась, мысленно приготовившись... сама
не зная к чему... отказу... согласию...
Араб приказал владельцу гостиницы найти ему шлюху; вместо нее в дверь постучалась сорокавосьмилетняя вдова. И он
ее впустил. Словно она и в самом деле была той, за которую себя выдавала, - потаскухой.
Возможно, так оно и было на самом деле. Ни одна порядочная женщина не стала бы участвовать в подобном фарсе.
Грудь ее нервно вздымалась, грубая шерсть платья натирала соски. Не стоило и опускать глаза, чтобы знать, как
предательски они натягивают лиф. Его мрачный взгляд, словно скребком, прошелся по ее лицу, грудям, набухшим под
пристальным изучением. Грудям, ставшим куда полнее и тяжелее, чем в молодости. Глаза скользнули по животу и бедрам,
округлившимся, как и все ее тело, за последний десяток лет, снова поднялись к лицу, вернее, к тем морщинам, появление
которых не имело ничего общего с солнцем и песком.
Меган судорожно вцепилась в карман юбки, где лежал ключ от ее номера, располагавшегося всего в нескольких шагах по
коридору.
Что он скажет? Согласится или прогонит?
- Ты слишком стара для шлюхи, - жестко бросил он.
У нее все сжалось внутри, но она не отступила. Зеленые глаза, которые время было бессильно изменить, смело смотрели
на мужчину.
- Некоторые сказали бы, сэр, что и вы чересчур стары, чтобы пользоваться услугами жриц любви.
Легкий румянец окрасил его щеки... а может, это все лишь ее собственное бесстыдное воображение?
- Под платьем на тебе ничего нет.
Если его угловатые скулы и порозовели, то ее куда более округлые щеки ярко вспыхнули, но она вызывающе вскинула
подбородок.
- Да. И что из того?
Меган и в самом деле не надела ни турнюра, ни корсета, ни сорочки, ни панталон, ни чулок. Ей казалось, что на это
имеют право только женщины респектабельные. Кроме того, все это тряпье только помешает цели ее визита.
Ей нужна эта ночь. Ей хотелось лежать обнаженной в объятиях этого мужчины.
Хотелось снова испытать близость, возможную только в постели.
Меган была готова ко всему. Пропитанная уксусом губка жгла внутренности, распаленное лоно пульсировало, напоминая
о последствиях - возможной беременности, вероятном бесчестии, изгнании...
В камине взорвался уголек. Напряжение кололо кожу сотнями мелких игл. Ключ впивался в бедро сквозь плотную шерсть
юбки.
Уголок его рта чуть дернулся.
- Вижу, ты не из этих мест.
- Коренные жители западного Корнуолла разговаривали с характерными мелодическими переливами, словно выпевая
слова. За последние тридцать лет Меган научилась изъясняться как дама благородного происхождения. Вероятно, и араб на
каком-то этапе жизни перенял манеру обращения английского джентльмена.
- Я в самом деле не отсюда, - спокойно подтвердила она.
- Идешь от другого мужчины?
Меган едва сдержала порыв... чего? Гнева? Волнения? Как раскрашенная проститутка, настоящая, а не поддельная,
ответила бы на этот вопрос?
- Нет.
Вряд ли кто-нибудь станет платить за тот товар, что она предлагала сейчас.
Его испытующий взгляд оставался холоднее беззвездной ночи. Ледяные пальцы тревоги стиснули ее сердце. С чего она
взяла, будто за неимением выбора этот человек согласится на такую, как она?
- Понимаю, что вы, вероятно, предпочитаете женщину помоложе... - дрожащим голосом начала она.
- Мне пятьдесят три года, мадам, - перебил он, точеные черты его смуглого лица словно отвердели. - Я хочу видеть в
своей постели женщину, а не ребенка. Как вами уже было отмечено - вы женщина. Я заплачу вам один золотой соверен.
Облегчение, охватившее ее, немедля сменилось беспокойством. Такая щедрость неслыханна. Странно, что он готов
выбросить такую сумму за чье-то покорное тело. Золотой соверен равен двадцати шиллингам. Потаскуха, которую Меган
перехватила в коридоре, алчно схватила двойной флорин, иначе говоря, четыре шиллинга, явное доказательство того, что она
ожидала получить от клиента значительно меньшую сумму.
Почему этот араб готов заплатить больше любого англичанина?
Она заставила себя разжать пальцы, стиснувшие ключ.
- Спасибо.
- Можешь называть меня Мохаммедом, - приказал он, не сводя с нее взгляда, в глубине его бездонных глаз что-то
блеснуло. - Под каким именем ты известна?
- Мег... - начала она и осеклась. На память пришли строчки Роберта Бернса:
Нет в деревне девицы милей нашей Мег,
Нет в деревне девицы скромней нашей Мег.
Как ребенок, послушна, как ребенок, тиха...
Но в том, что она собиралась сейчас совершить, не было ничего скромного.
- Меган, - выдавила она наконец. Он оттолкнулся от двери. Женщина невольно отступила.
Вихрь белой ткани и экзотических ароматов пронесся мимо: похоже, соблазнительные запахи исходили от одежд араба. И
все окутал мрак: мужчина задул масляный светильник.
Боль пронзила Меган. Очевидно, он не желал видеть обнаженное тело сорокавосьмилетней женщины. Страх боролся с
обидой оскорбленного женского достоинства. Она вспомнила слухи, ходившие об арабских мужчинах: они непревзойденные
любовники, они покупают женщин, как любой другой товар, они совершенно не похожи на европейцев.
Шорох ткани вновь привлек ее внимание.
- Мужчины пользуются тобой для собственного удовольствия.
Какой у него резкий голос! По ее спине словно провели холодной сталью.
И доносится он откуда-то сзади, со стороны кровати.
- А ты? Ты получаешь удовольствие от мужчин, которых ублажаешь?
Меган с бешено заколотившимся сердцем круто развернулась, в висках стучала кровь. Давно забытая, казалось, страсть
туманила голову.
- Да, - выдохнула она.
Это не было ложью. Она и в самом деле наслаждалась ласками мужа.
На пол, бесшумно извиваясь, полетела белая лента. Такое же белое облако поднялось над головой мужчины, подобно
древнему привидению. Немного помедлив, оно тоже опустилось.
Меган не сомневалась, что он стоит перед ней голым... ведь и у нее ничего не было под платьем. Она напрягла глаза,
пытаясь разглядеть силуэт или блеск глаз, но не сумела. Ночь словно поглотила его.
Тишину прорезал тихий скрип пружин, просевших под весом мужского тела. Шум вернул Меган к действительности,
грубо напомнив, кто она, где находится и для чего сюда пришла.
Она, миссис Меган Филлин, добродетельная вдова викария, поклялась никогда не возвращаться туда, откуда пришла. Она
вот-вот вступит в плотскую связь с мужчиной, которого в глаза не видела до сегодняшнего дня и после этой ночи больше
никогда не увидит.
Он следил за ней.
Она не знала, каким образом араб способен видеть ее в непроглядной тьме, да еще во всем черном, но чувствовала, что он
неотрывно наблюдает за ней. Ощущала так же безошибочно, как и понимала, что, если сейчас бросится к двери, навсегда
потеряет последнюю возможность снова испытать мужскую страсть.
Меган стянула шелковые перчатки и сунула в карман, где лежал ключ от ее одинокой комнаты, где ее никому не нужная
добродетель будет в безопасности. Безымянный палец левой руки горел, лишенный обручального кольца, которое она сняла
ради ночи безумного забвения. Пружины снова скрипнули; режущий уши звук сопровождался глухим лязгом, словно металл
ударился о металл.
Дыхание Меган на секунду пресеклось. Воздух оставался неподвижным. Ничто не указывало на то, что араб встал. Она
облизнула пересохшие губы. Чтобы раздеться, свет ей был не нужен. Его комната была точной копией ее собственной, как,
вне сомнения, все номера в маленьких гостиницах. На полу ни единого коврика, на чистых побеленных стенах - ни одной
картины. Возле двери возвышалось бюро, увенчанное тазиком с кувшином. Напротив изножья кровати стоял стул с
плетеным сиденьем и спинкой из перекладин.
Меган представила узкую кровать с откинутыми одеялами, мужчину, на котором не осталось ни клочка одежды, и убогую
тумбочку у изголовья. Стук каблуков казался оглушительным в напряженной тишине, шорох платья терзал нервы,
расстояние до кровати было невыносимо долгим...
Меган ударилась носком о твердое дерево. Острая боль пронзила большой палец правой ноги. Одновременно задребезжал
колпак погашенной лампы, и в нос ударил едкий запах горелого масла. От стыда за собственную неловкость у нее запылали
уши.
Араб не произнес ни слова. Однако она слышала мерные звуки его дыхания. А где-то вдалеке раздавался рокот прибоя.
С почти детской неловкостью, которой не испытывала с тех пор, как была простой восемнадцатилетней девчонкой из
Корнуолла, Меган вынула шляпную булавку, протянула вперед левую руку, нагнулась, и пальцы ее сомкнулись вокруг
маленькой прямоугольной металлической коробочки. Меган нахмурилась. Раньше ее здесь не было. До этой ночи она и не
подозревала в себе такой склонности к разврату.
Бросив шляпу поверх булавки, она выпрямилась.
Пуговицы из резной кости, украшавшие лиф платья, оказались чересчур велики и не желали пролезать в петли. "Неужели
арабы любят иначе, чем англичане?" - гадала она под бешеное биение сердца.
Поцелует ли он ее? Станет ласкать? Какой он на ощупь, этот обнаженный незнакомец, чье тело придавит ее к кровати?
Проникнет ли он глубоко или нет? Будет нежным или грубым? Удовлетворит ли она его? Ублажит ли он ее?
Она выскользнула из платья; тяжелая ткань оцарапала спину, бедра, слетела с ног и упала на пол. Теперь только башмаки
мешали ей лечь рядом с этим человеком.
Но она подготовилась и к этому. Правым носком башмака она стащила левый, голыми пальцами левой ноги сбросила
правый.
Меган ступила из круга черного шерстяного платья на холодное дерево пола. Темнота пульсировала чувственным жаром.
Она шагнула вперед. Груди ее слегка колыхались. Понравится ли ему их полнота? Она сделала второй шаг. Бедра мягко
покачивались. Не посчитает ли он их излишне крутыми?
Третий шаг. Ляжки терлись друг о друга, горло перехватывало. Манящее благоухание экзотических пряностей окутывало
ее. Уголком глаза она различала слабое свечение горящих углей.
Почему она не видит его?!
Пятку уколола песчинка. Колено ударилось о твердую кость и упругую мышцу: голая нога, мускулистая нога, куда глаже,
чем ее собственная. Одновременно ее ступня оказалась на чьей-то чужой ступне. Влажный воздух обжег ее кожу.
- От тебя пахнет уксусом.
Меган застыла, не в силах пошевелиться под бременем издевательского упрека. Горячее дыхание опаляло, ноги, похоже,
оцепенели. В жизни она не предполагала, что мужчина заметит... мало того, упомянет о привычном средстве потаскух,
предохраняющем от беременности и болезней.
Возможно, англичанин действительно не придал бы этому значения или галантно воздержался бы от комментариев.
- Я...
Она сглотнула, остро ощущая прикосновение его ноги к своей и близости своих дрожащих грудей к его губам.
- Внутри... у меня внутри губка, смоченная в уксусе.
- В этом нет необходимости, - резко бросил он. - Я позаботился о французском конверте.
Жестянка на тумбочке... сколько еще презервативов лежит в ней? И полагалась ли та проститутка, которую подкупила
Меган, на мужчину, в надежде что тот убережет ее от нежелательного ребенка? Может, использовала зелье с запахом более
приятным? Или пользовалась спринцовкой?
Чего же в отличие от англичан ожидают от женщины арабы?
- Так или иначе, другого способа защиты я не знаю, - с деланным спокойствием объявила Меган, внутренне сжавшись.
Этот араб все еще может отвергнуть ее и будет прав.
Она осторожно двинула ногой, сняла ее с его ступни, задев при этом жесткие пальцы. Деревянный пол показался
ледяным, хотя от мужчины шел палящий жар.
- Я никогда не лежал с англичанкой, - коротко пояснил он.
Между ними проскакивали крошечные молнии, словно за окном собиралась гроза. Но вечер выдался тихим. Она вдруг
осознала, что прерывистый шелест воздуха исходит не из одной пары легких, а из двух. Они дышали в унисон.
- Осмелюсь заметить, что женщины независимо от национальности в основном одинаковы, - осторожно ответила она.
А мужчины? Почему он не дотронется до нее? Наверняка соитие с проституткой ничем не отличается от супружеского.
Он овладеет ею, она молча подчинится. Не так ли?
- Я еще никогда не был с женщиной.
Откровенная исповедь прозвучала неожиданно. Меган чуть не отпрянула.
Она ожидала встретить опытного мужчину; он, оказывается, рассчитывал на то же. Он еще не познал женщины; она же
познала только одного мужчину.
Она оказалась не готова к подобному открытию.
Тусклый свет блеснул во мраке: это сверкнули белки его глаз.
- Поэтому я и купил тебя.
Неожиданно черная вуаль неизвестности словно приподнялась, и Меган стала различать выбеленную темноту,
оказавшуюся простыней, корону черного дерева, превратившуюся в шевелюру араба, и смутный круг - его запрокинутое
лицо.
Она, казалось, стояла на самом обрыве, боясь шевельнуться. С чего это вдруг пятидесятитрехлетний араб, живущий в
стране, где женщин запирают в гаремах для плотских удовольствий, оказался девственником?! Почему он приехал сюда
именно в эту ночь, чтобы покончить с долгим воздержанием?
- Вы купили меня... чтобы найти физическое удовлетворение? - выдавила она.
- Нет.
Но что же ему нужно в таком случае, если не наслаждение ее телом? Стареющим телом. Арабские мужчины славятся
пристрастием к прекрасным молодым женщинам, а не матронам, давно оставившим позади лучшие годы. Впервые за все это
время Меган не чувствовала себя защищенной присутствием других обитателей гостиницы.
- Боюсь, я не поняла вас.
Она судорожно проглотила комок страха, застрявший в горле. Пальцы ног, касавшиеся его пальцев, продолжали гореть и
наливаться кровью.
- Но зачем же покупать... - нет, нет, она не станет называть себя потаскухой, даже если в глазах других и выглядит
таковой, - женщину, если не для удовольствия?
- Я хочу узнать женское тело, - выплеснула тьма; дыхание, пахнущее миндалем, опалило лицо. - Желаю, чтобы ты
показала мне, как дать женщине наслаждение. Как дать наслаждение тебе.
Где-то вдали хлопнула дверь.
Должно быть, она не расслышала.
- Вы требуете, чтобы я показала, как подарить женщине... мне... наслаждение? - медленно повторила она непослушным
языком.
- Да.
Откуда донесся его голос?
Жар лизал ее спину.
- Поэтому я и послал за тобой.
- Женщина получает удовольствие... в обладании мужчины... - дрогнувшим голосом пробормотала она.
- Ты шлюха. И лучше других женщин должна понимать, что мужская плоть не единственный источник блаженства
женщины.
Беда в том, что она не была шлюхой.
Господи Боже! Он просто не может намекать на это! Не может! Ей чудится!
- На женском теле много мест, прикосновения к которым могут дать ей удовольствие, - возразила Меган.
- Я никогда не прикасался к женщине, - сухо повторил он.
- Я никогда не наставляла мужчину, - вырвалось у нее. Меган немедленно прикусила язык, но было уже поздно.
- Разве к тебе никогда не обращались молодые люди с просьбами обучить их? - откровенно удивился он.
Меган всегда подозревала, что до свадьбы ее муж был невинен. Но он никогда не обсуждал ни свой сексуальный опыт, ни
отсутствие такового. Тонкие волоски на ее шее встали дыбом. Нужно немедленно прекратить этот спектакль и дать арабу
время найти женщину, способную предоставить все необходимые знания.
- Англичане не слишком легко признаются в своей неопытности, - услышала она вместо этого собственный голос.
- Считаешь, что мужчина, признающийся в собственной неопытности, - ничтожество, не стоящее внимания?
- Думаю... думаю, женщины не терпят в мужчине не столько отсутствие опыта, сколько эгоизм, не позволяющий
спросить у дамы, что ей нравится в постели.
- По-твоему, мужчина становится мужчиной лишь тогда, когда спрашивает, как ей угодить?
В голосе араба странным образом сочетались резкость и уязвимость. Меган так и не смогла различить черты его лица.
Отчетливо видны были только слабо светившиеся во тьме белки глаз.
- Вероятно, от мужчины требуется немало мужества, чтобы считаться с потребностями женщины, - чуть тверже
заявила она.
- Но как вы судите мужчину, мадам, если не по его сексуальному опыту? По количеству оргазмов, которые получаете от
него? По твердости его мужской плоти? По длине? По способности изливать семя?
Только сейчас Меган осознала, что араб тоже боится.
Но чего?!
- Если я осуждаю мужчину за его бесплодное семя, в таком случае следует также осудить себя за невозможность
выносить и взрастить семя любого мужчины, - внезапно выпалила она и дрожащим голосом продолжила: - Видите ли...
когда мужчина и женщина сливаются в единое целое, тогда близость, которую они разделяют... мне кажется одним из чудес
света.
Из камина поднялся столб искр, выхватив в темноте щеку, нос, подбородок. И все тут же потонуло во мраке.
- Ты любила мужчину, - бесстрастно заключил он. Тиски, сжимавшие горло Меган, переместились на грудь.
- Да.
- И все же стала продажной тварью.
Ей следовало ожидать упреков... однако они все же явились полнейшей неожиданностью. Жаркий гнев взорвался в груди,
вытесняя остальные эмоции.
- Считаете женщину шлюхой лишь за то, что и у нее есть физические потребности? - взорвалась она, забывая, что
пришла к нему под личиной проститутки. Забывая, что явилась только от одиночества, а не для того, чтобы рассуждать о
морали. - Не думаете, что женщина по природе своей находит утешение в объятиях мужчины?
- Не знаю.
Его жестокая честность мгновенно рассеяла ее злость. Его дыхание овевало ее обнаженную грудь.
- Не знаю, в чем природа женщины и мужчины. Знаю только, чего я хочу.
- Но вы, разумеется, пожелаете и сами испытать... то, что называют экстазом, - поспешно вставила Меган. - Неужели
вам не понравятся женские ласки? - Женские ласки мне ни к чему.
- Нам всем необходимы нежные касания, - возразила она.
В этом нет ни малейшего сомнения: как мужчинам, так и женщинам нужна интимность прикосновений, тепло объятий.
- Поверь, есть вещи куда хуже, чем физическая неудовлетворенность, - выговорил он наконец, словно недовольный ее
упрямством.
- Какие именно? - поинтересовалась она. Что может быть хуже одинокой постели?
- Страшнее всего осознавать, что не способен получить это так называемое блаженство, - проскрипел он. - Это куда
неприятнее, чем страдать от неутоленного желания.
- Но разрядку всегда можно...
Она осеклась, не договорив, сердце ее ушло в пятки. Опять она чуть не проговорилась! Англичанин не интересуется той
частью женского тела, о которой не принято говорить в обществе. Англичанка ни за что не признает, что обладает
местечком, позволяющим ей достичь экстаза.
- Так вы ублажаете себя, мадам? - пренебрежительно спросил он. Еще одно грубое напоминание о том, что перед ней
не уроженец ее страны, как бы чисто он ни говорил на их языке.
- Да.
Щеки и уши Меган мгновенно запылали, жар пополз ниже, по горлу, к груди и животу. Она гордо выпрямилась,
отказываясь лгать.
- А мужчины... разве они... не ублажают себя?
В звенящей тишине слышно было только их дыхание и отдаленный плеск океанских волн, дразнящий, обещающий,
удаляющийся и никогда не кончающийся.
- Существует огромная разница между рукой мужчины и женским телом, - сухо заметил он.
- И все же? - настаивала она.
- Со мной бывало и такое.
Он сконфужен, она явно чувствует идущий от него жар, от которого горят груди и пальцы, слышит это в его голосе. Но,
подобно ей, он отказывается лгать.
- Что надеетесь вы получить от нашей встречи, Мохаммед?
Как легко соскользнуло с губ его имя! И как неуклюже должно было звучать это арабское имя, произнесенное
англичанкой! И как неловко и странно должен был звучать весь этот разговор араба с англичанкой, обсуждавших то, о чем ни
один мужчина не смел сказать женщине вслух, то, о чем этот человек не посмел бы сказать ни одной другой женщине - не
важно, англичанке или уроженке Азии.
Но почему?
- Я уже объяснил, чего хочу.
- Нет, просто сказали, чего добиваетесь, вернее, что хотите знать, - возразила она, черпая храбрость в безликости ночи,
- а ваши желания здесь ни при чем.
Несколько долгих мгновений ей казалось, что он не ответит.
- Желаю понять, способен ли я подарить женщине наслаждение. Хочу познать то, что доступно другим мужчинам.
Меган, потрясенная, пошатнулась.
- Хочу убедиться, что ничем не отличаюсь от других мужчин.
Из-под ног Меган ушла земля, невидимая рука стиснула горло, не давая дышать. Что могло причинить несчастному такие
муки? Она чувствовала, остро ощущала страдание, терзавшее араба.
Меган слышала, что мужчины, когда-то переболевшие свинкой, иногда становятся бесплодными.
Неужели и он оказался в их числе? Она прерывисто вздохнула, чтобы успокоиться.
- Вряд ли какой-либо женщине стоит демонстрировать это вам, сэр. Все понятно и без слов.
- В таком случае не демонстрируйте это, мадам, - грубо бросил он. - Лучше докажите.
Темнота сомкнулась вокруг них. Сжала расстояние между его ртом и ее болезненно набухшими сосками. Сердце Меган
пропустило удар, заколотилось, пытаясь вырваться из груди. В этом мужчине кроется склонность к насилию, рожденная
потребностями, одиночеством, страхом.
Будь она мудрее, сбежала бы из комнаты в чем мать родила. Будь она мудрее, вообще не оказалась бы в. этой комнате.
Она думала о прошлом и пустой постели, в которой теперь спала. Она думала о будущем и пустой постели, ожидавшей ее.
Она думала об этом арабе, спящем в пустой постели целых пятьдесят три года.
- Я только однажды попросила мужчину коснуться меня, - выпалила она.
- И он коснулся?
Ей хотелось солгать, но она поняла, что не сумеет.
- Нет, - призналась Меган.
- Это тот, кого ты любила?
Она сжалась под натиском нежеланных воспоминаний.
- Да.
- Он отказывался испытать ту близость, о которой ты упомянула?
К горлу Меган подступили непрошеные слезы.
- Верно.
- Его отказ до сих пор ранит тебя.
- Да.
Она заморгала, чтобы не расплакаться.
- Скажи, где именно ты просила его дотронуться?
Несмотря на повелительный тон, в голосе его слышались молящие нотки. Что-то вроде просьбы не отвергать его, как в
свое время отвергли ее. Разделить с ним то особенное соединение, которое подвластно лишь мужчине и женщине в постели.
Обжигающее озарение снизошло на Меган. Здесь, в темноте, с незнакомцем она может снова стать той, какой была
двадцать два года назад. Он сумеет ласкать ее груди, целовать их. Делать все то, о чем она тайно мечтала, но боялась
попросить. Боялась, что оскорбит, оттолкнет мужа от себя. Никогда прежде Меган не мечтала о том, как будет учить
мужчину касаться ее, удовлетворять. Какое искушение! На этот раз именно Адам предлагал Еве запретный плод. Обещание
куда большего, чем быстрое безликое слияние.
- Я просила... просила его коснуться моих грудей, - прошептала она, не узнавая своего голоса.
Темнота потянулась к ней.
Она полувздохнула-полувсхлипнула, когда шершавые ладони сжали правую грудь, левую... Сердце покатилось куда-то,
мышцы напряглись. Жидкий огонь желания хлынул в то место, где сходились ноги. Соски затвердели до боли.
- Вот так?
- Да.
Пальцы задвигались в такт с биением ее сердца. Грубые, но нежные. Нерешительные, но алчные. Слезы по-прежнему
жгли ей глаза. Наконец она получила от чужого человека то, в чем ей было отказано двадцать два года назад: нежное
прикосновение мужчины.
- Скажи, что еще ты просила его сделать, - хрипло скомандовал он.
Тепло протянуло невидимый мостик между их телами: его дыхание, ее дыхание, его пальцы, ее пальцы. Его желание. Ее
желание.
В какой-то кратчайший миг она видела их обоих: себя, стоявшую над обнаженным мужчиной, и его, сидевшего подле
голой женщины.
- Я просила его... целовать мои соски, - призналась она.
Шероховатый жар, обливший ее левую грудь, вдруг рассеялся. Секунду спустя он обрушился на ее бедро. И похоже, араб
не слишком расстроился, обнаружив податливую мягкость. Шелковистая плоть, легкая, как крылья бабочки, скользнула по
соску.
Молния пронизала ее грудь и вышла из пальцев ног. Меган вернулась в свое тело и снова уставилась на его голову. Потом
инстинктивно протянула руку и вцепилась в мягкие вьющиеся волосы. Они липли к пальцам, живые, словно раскаленный
поток, мчавшийся сквозь ее груди.
- Что еще ты просила его делать?
Влажное дыхание обожгло грудь в том месте, где араб поцеловал ее. Только мужчина, которого она любила, не пожелал
делать этого. Она пыталась собраться с духом и наконец нашла храбрость продолжать.
- Я просила его лизать мои соски.
Горячий влажный язык нерешительно обвел самую маковку груди. Один раз. Второй. Третий... Он лизал ее, как жадный
кот вылизывает пустой подойник. Верхушка соска, розовый ореол, снова кончик... Ее лоно сжималось, кипящая жидкость
стекала по бедрам. Она инстинктивно обвила руками его шею... такое судорожное объятие... и прижала к себе голову араба,
пока тот продолжал омывать ее неустанными ударами языка.
- Что еще?
Меган боялась, что умрет от наслаждения. Чувствовал ли Мохаммед то же самое, когда целовал ее, лизал?..
- Я просила его сосать мою грудь. Ее опять обожгло раскаленными угольями. О-о... Меган держалась за густые пряди,
пока он сосал ее, сначала робко, потом сильнее, словно он набирался от нее сил. Это было... невероятно.
Это пробудило томление, которого ей не довелось испытать до сих пор. Хоть бы он стиснул ее... укусил... впился зубами...
Она выгнулась всем телом, моля о ласках, описания которым не находила. Он сильнее сжал руки, сминая, массируя,
растирая... грудь, бедро... спину...
Огненный водоворот обжигающего жара окутал ее сосок, и острые зубы одновременно вгрызлись в ореол... Ее лоно
сжалось... от боли... от удовольствия. Она подалась вперед, запутавшись руками в его волосах, затерянная в эротических
ощущениях, которые он рождал, в воспоминаниях, которые вызывал...
- Я просила его ласкать меня между бедрами, - шепнула она.
Теплый воздух овеял ее живот. Нежные пальцы коснулись Меган... Тень ощущения... Пальцы араба, не англичанина.
Тихий неприличный хлопок разорвался в воздухе: это его губы выпустили сосок. Озноб от холодного воздуха мгновенно
сменился теплом его дыхания.
- Твой венерин холмик покрыт волосами.
Прошло несколько мгновений, прежде чем смысл его слов дошел до нее. Каждый нерв ее тела сосредоточился в пальцах,
теребивших его волосы.
- Да. - Ее дыхание участилось... слишком участилось... Сейчас она лишится чувств. Она, которая никогда раньше не
падала в обморок! - Разумеется.
- Мусульмане выбривают волосы на теле. Его нога задела ее колено, мускулистая, но шелковисто-гладкая...
- А вы? Тоже выбриваете волосы? - неожиданно вырвалось у нее.
- Я строго следую законам ислама, - бросил он.
Мириады мыслей кружились в ее голове: неужели религия воспрещает ему дотрагиваться до женщин? Может, поэтому в
пятьдесят три года он все еще девственник? И действительно ли его чресла чисто выбриты?
- Записано в книгах, что женское лоно влажнеет от желания и что в момент наслаждения ее плоть становится твердой и
наливается кровью, как петушиный гребень, - пробурчал он. - Ты тоже влажна от желания, Меган?
Влажна и набухла. Ей казалось, что она тонет в запахе пряностей и жаре его тела.
- Да, - запинаясь, выговорила Меган. - Так оно и есть.
- И когда достигнешь момента наслаждения, твоя плоть поднимается, как петушиный гребень?
- Ты можешь коснуться моего лона...
Мег съежилась от собственной откровенности, на которую способна только шлюха; она раздвинула ноги в бесстыдном
приглашении женщины, открывающейся мужчине.
Ночной воздух ворвался в комнату, охлаждая ту часть ее тела, которая налилась соками, подобно перезрелому фрукту.
Холод немедленно сменился пульсирующим жаром.
Он сжал ее, меся, словно тесто, грубо лаская. Меган замерла, боясь вызвать у него отвращение.
Муж касался ее лишь мимолетно, подводя свое достоинство к ее порталу. И никогда не медлил ни одного лишнего
мгновения. О чем он думал, случайно дотрагиваясь до нее? О чем думал этот человек, касаясь женщины впервые в жизни?
- Ты истекаешь влагой.
- Мне очень жаль, - быстро, словно оправдываясь, выговорила она и сжалась от напряжения, приготовившись к тому,
что он сейчас ее оттолкнет.
- Почему ты извиняешься?
Его дыхание раскаленным тавром легло на ее живот: он смотрит вниз, словно способен видеть в темноте. И возможно, так
оно и есть.
- А с другим мужчиной ты не становишься такой мокрой?
- Я...
Длинный жесткий, мозолистый палец утонул в скользких влажных складках ее лона.
Она выпустила из рук волосы Мохаммеда ради более надежного якоря: его плеч. Они были напряжены, совсем как ее
тело. Сильные, надежные, истинно мужские.
Меган ждала его следующей фразы, следующего вторжения. Сам воздух, похоже, раскалился от чувственного порыва.
- Отверстие в твоем лоне чересчур узко.
Он скользнул глубже, ее тело упорно сопротивлялось.
- Ты хотела, чтобы тебя ласкали именно здесь, когда просила его потрогать между бедер?
Меган зажмурилась, отсекая тьму, состоявшую из его волос и боли прошлого.
- Нет, - ответила она.
Он медленно разделил сомкнутые створки, проникая в святая святых ее лона, пока не коснулся самого кончика ее
женственности. Крохотный бугорок налился желанием. Она неудержимо запульсировала в унисон с ритмом его пальца и
сомкнула колени, чтобы не упасть.
- Ты просила, чтобы тебя коснулись в этом месте?
- Нет... просто просила, чтобы меня коснулись, - пролепетала она.
- Ты уже твердая, это похоже на небольшой бутон. Тебе хорошо, когда мужская рука теребит его? И когда тебя приводят
к экстазу, теребя клитор, разве ты не хотела бы, чтобы на месте мужского пальца был мужской жезл?
Клитор.
До этой минуты Меган никогда не слышала такого слова, но мгновенно поняла, что он имел в виду: ошибки быть просто
не могло! Она впилась ногтями в его кожу, безразличная к боли, которую могла вызвать, полностью сосредоточенная на
каждом движении этого длинного пальца.
- Я не... знаю. Уверена, что большинство женщин по достоинству оценило бы... Ни один мужчина еще не дарил мне
блаженства всего лишь одним пальцем.
Он осторожно обвел затвердевшую горошинку плоти, самое чувствительное местечко женского тела, словно определяя
размер, форму... и каждое прикосновение вызывало в ней бурю ощущений.
- Но ты достигала разрядки, когда мужская плоть проникала в тебя, - настаивал он.
За сомкнутыми веками плясали белые точки по разгоряченной коже пробегал раскаленный добела озноб.
- Да.
- Когда он касался тебя здесь...
Он сильно нажал на бугорок ее женственности; молния наслаждения пронзила ее.
- Разве ты не жаждала большего?
- Есть немалая разница между прикосновением мужчины и женской рукой, - бросила она, пародируя его прежний
ответ.
- Арабские женщины вырезают нижние губы и женскую плоть у маленьких девочек.
Меган широко распахнула глаза. Она съежилась от ужаса. Мышцы сжались, отрицая правду его слов, противясь
наступающему оргазму.
- Почему? - вырвалось у нее. - Как может женщина делать такое с малышками?! Как может женщина жить, никогда
не познав наслаждения?!
- Такова традиция, - пояснил он. Мозолистый палец сначала осторожно потер левую сторону ее клитора, а потом и
правую. - Таков старинный обряд вторжения.
Пламя пожирало Меган.
- Таким образом, женщина думает не о собственных желаниях, а о нуждах мужчины.
От его пальца исходил жар. Его голос был холоднее, чем скованное зимой болото. Меган слушала со всевозрастающим
страхом, пока нарастающее наслаждение лизало ее языками огня. В Аравии мужчин, охраняющих гаремы, называют
евнухами. И по слухам, их лишают мужского достоинства, чтобы они безоговорочно служили малейшим прихотям своего,
господина, забывая о собственных желаниях. Горячая жесткая рука легла на ее ягодицы. Меган затряслась мелкой дрожью.
Он затрепетал.
А может, она все перепутала и дрожала сама, балансируя на грани самого сокрушительного оргазма в своей жизни.
- Ты стала еще тверже, - заметил он.
И стал вспоминать о странных ритуалах, способах, которые не могли присниться даже во сне. Его настойчивый палец тер
и скользил... левая сторона... самый кончик... правая сторона... снова набухший кончик. Удовольствие от его прикосновений,
казалось поистине пугающим.
- Пожалуйста, остановитесь. Он отказался подчиниться.
- Значит, ты лгала мне, утверждая, что ни один мужчина еще не приводил тебя к оргазму таким манером?
Меган напряглась.
- Нет, не лгала.
Она единственный раз сказала неправду, позволив арабу поверить, будто перед ним именно та проститутка, которую
привел владелец гостиницы.
- И мои прикосновения тебе нравятся?
- Да.
Она и представить не могла, что мужские ласки могут доставлять столько удовольствия.
- Тогда я не остановлюсь, пока ты не достигнешь наслаждения, чтобы мы оба проверили, действительно ли мужские
пальцы способны удовлетворить женщину не хуже мужского жезла.
Меган сжалась. И тьма неожиданно взорвалась, и вместе с ней - Меган. Задыхаясь, падая, цепляясь за пустоту.
Скрип кровати. Ноги, оседлавшие ее бедра. Волна энергии нахлынула на нее, поглотила, пульсируя собственной жизнью.
- Я ощутил твою разрядку, - охнул Мохаммед. Сильная рука сжала ее левое бедро, один палец был все еще смочен ее
соками.
Меган пыталась отдышаться, втягивая ноздрями исходившие от него миндальный аромат и пряный запах кожи. Ее левое
колено зарылось в толстую шерсть, правое - терлось о грубую хлопчатобумажную простыню. Крохотные толчки еще не
улегшегося землетрясения пробегали по ее телу; прохладный воздух овевал обнаженные складки лона.
Она была открыта, полностью доступна. Розовые лепестки распустились, охраняя ворота в зияющий грот. Тяжелые
мускулистые бедра прижались к ее ягодицам, на них не было ни единого волоска. Твердая плоть соединяла их тела. Плоть, не
имевшая ничего общего с мужским пальцем. На ощупь она казалась резиновой.
Резиновое копье с большим квадратным наконечником.
- Тебе не хватает мужского жезла внутри? - допытывался он. - Удовлетворилась бы ты одними касаниями, если бы
знала, что мужчина может дать только это и ничего больше?
И тут она отчего-то поняла, что это его потребность всего секунду назад подхватила ее, поглотив ее желание. Пусть он
отрицает, что тоже нуждается в разрядке: его тело утверждало иное.
- Да, - выдавила Мег, с жадностью глотая воздух. Он дал ей куда больше, чем она получала когда-либо. - Мне этого
было бы достаточно!
Но ему было мало. Ах, сколько же боли в душе ее араба! Она не хотела, чтобы он страдал. Только не этой ночью.
Меган сама претерпела немало за всю свою жизнь. Арабу. Кажется, тоже пришлось нелегко.
Она мерно дышала, пытаясь успокоить сердцебиение и разгулявшиеся нервы и сказать то, что давно просилось на язык.
Те слова, которые необходимо сказать.
- Я не осуждаю тебя, Мохаммед.
- Неужели?
Его затянутое в резину мужское достоинство чуть заметно подрагивало. Ее лоно сжималось в мелких судорогах.
- Именно так, - подтвердила она и протиснула руку между их телами, чтобы дать ему то же наслаждение, которым он
одарил ее.
- Не смей! - процедил он.
Все в нем было жестким, как железо: голос, бедра, плечи, пальцы, державшие ее правую руку, плоть в резиновой
оболочке. От чего бы ни страдал Мохаммед, бессилием это не назовешь.
- Ты сам сказал, что хочешь показать мне, как ублажить женщину, - ничуть не смутившись, напомнила она.
- Не для этого я купил тебя.
- Именно для этого, - настаивала Меган, втайне удивляясь, откуда у нее берется смелость протестовать. Из-за
полученного удовольствия? Или тех наслаждений, которые он, по всей видимости, тоже хотел испытать?
Его пальцы сомкнулись на ее запястье: завтра на нежной коже появятся синяки.
- Не желаю, чтобы ты знала.
- Что именно? Насколько ты тверд? - дерзко выпалила она. И почувствовала, как он удивлен. Сознание собственней
силы переполняло ее. Завтра она сгорит со стыда, будет убита сознанием собственной наглости. Только не сегодня ночью.
Она медленно провела кончиком пальца по раздувшейся головке, пульсирующей под грубым резиновым чехлом.
- Ты не хотел, чтобы я знала, какой он большой? - выдохнула она.
- Не разыгрывайте из себя шлюху, мадам, - последовал резкий ответ.
Меган на мгновение застыла.
- Я - та, кто есть, не больше и не меньше.
- Незачем лгать, чтобы успокоить мое оскорбленное тщеславие.
И тут до нее дошло, что он отвергает не ее ласки, а собственное тело.
- Заверяю, сэр, я не лгу. Никогда раньше я не встречала такой огромной мужской плоти.
Прошло несколько бесконечных секунд, пока Мохаммед взвешивал правдивость ее слов. Все это время ее запястье
оставалось в стальных тисках. Он хотел верить. Он боялся верить.
- Ты не находишь меня... неприятным... отталкивающим? - выпалил он, явно считая себя омерзительным.
- Ни в коем случае, - твердо ответила Меган. И вынудила себя спросить: - А вы? Я вам не отвратительна?
- Женское тело не может быть отвратительным. Облегчение было почти непереносимым.
- Так же как и ваше, - поклялась она.
Мохаммед с тихим шипением выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.
- Не знаю, сумею ли я удовлетворить женщину.
- Клянусь, я более чем удовлетворена.
- Не представляю, сумею ли сам найти удовлетворение в женщине.
- Если соизволите отпустить мою руку, сэр, скоро получите ответ.
Звук их слившегося дыхания вдруг прервался, даже прибой, казалось, на секунду смолк. Он разжал пальцы и тут же
возобновил свой бесконечный ритм нападения и отступления.
Меган, склонив голову, пыталась рассмотреть длинный толстый отросток, лежащий на ее ладони.
Но видела лишь темный провал, разделявший их тела, и сознавала собственную неумелость. Никогда до этой минуты она
не насаживала себя на мужское копье. Мысль об этом была одновременно унизительной и опьяняющей.
Она осторожно подвела его к своему лону. Их обдало жаром, он взмок от пота. Мохаммед сжал ее руку, помогая,
поощряя, ободряя... Он стиснул ее правую ягодицу. Пальцы утонули в глубокой расселине. Ее разверстое лоно горело, как в
огне.
Вместе они нашли ее портал. Вместе они ввели напряженную мужскую плоть в ее открытую женскую плоть. Меган не
могла дышать, не могла двигаться.
Пот капал со лба, носа, лился на его грудь. Чей пот? Его или ее?
За все двадцать восемь лет супружества Меган ни разу не испытала подобной близости. Она, почтенная вдова, обхватила
колени мужчины, ощущает его дыхание, и его чресла слиты с ее лоном. Вместе они делят пот, руки сцеплены, тела
соединены.
- Я недостаточно глубоко в тебе, - выдавил он.
И притянул ее к себе. Пальцы его были почти на дне расселины между ягодицами. Правой рукой он направил свое
облеченное в резину достоинство в тайны ее грота.
Потирая. Протыкая. Вталкиваясь.
Колени Меган медленно расползались в разные стороны, бедра расходились все шире. Откинув голову, обратив глаза в
потолок, она громко взвизгнула:
- О Боже!
- Велик Аллах, - хрипло откликнулся он, взывая к тем частям тела, которые никак не могли ответить. Меган
инстинктивно выпустила его плоть и, помогая себе плечами, попыталась встать. Но Мохаммед, сжав ее бедра, стал тянуть
вниз и вперед, пока не уперся в самое чрево.
- Не знал, что женщины так малы, - процедил он.
- Я...
Меган отчаянно старалась собраться с мыслями, но могла думать лишь о невероятно длинном, толстом, твердом отростке,
достававшем, казалось, до самого сердца.
- Ты так глубоко проник в меня...
Горячее, напоенное миндалем дыхание овеяло ее щеку.
- Тебе больно?
Какое страдание звучит в его словах!
-Нет.
Она забыла, как близки могут стать мужчина и женщина в постели. Забыла? Или просто не знала7 Ее груди вплави-лись в
его торс; ее бедра обхватывали его бедра, ее лоно слилось с его чреслами.
Одно дыхание.
Одно тело.
Согласное биение сердец.
- Я никогда...
Ее внутренние мышцы конвульсивно сжали его.
- Я не могу двинуться. И не понимаю, как это можно сделать в подобной позиции.
- Потрись своими чреслами о мой лобок.
Мохаммед вдавился в нее и одновременно подался вверх. Огненная волна, ударившая в нее, оказалась куда мучительнее
боли, куда сильнее наслаждения. Створки ее лона расплющились о его гладкую кожу: у него не было волос внизу живота.
Затвердевший бутон женственности терся о голую кожу. Меган порывисто перекрыла разделявшие их несколько дюймов и
поцеловала его. Он замер. Его губы были сухими и мягкими.
Она отпрянула, тяжело дыша.
- До этой минуты я никбгда не целовал женщину, - скованно пробормотал Мохаммед. Он тоже тяжело дышат
- Тебе понравилось? - спросила она, чувствуя себя захваченной, взятой в плен, беззащитной, чувствуя себя гораздо
моложе, чем женщина ее возраста имела право чувствовать.
- Да, - коротко обронил он.
Но Меган не обиделась на резкость.
Отпустив широкие плечи, она сжала ладонями его лицо... похоже, он недавне побрился... и снова прижалась к его устам
своими.
Его губы прижались к ее губам, завладели. Ошеломляющее наслаждение потрясло ее. Он провел языком по границе
между губами, словно требовал, чтобы она их приоткрыла. Меган послушалась. Он коснулся кончика ее языка своим. Меган
содрогнулась в блаженной разрядке, стискивая мышцами лона его плоть, высасывая его дыхание.
Но когда попыталась отодвинуться, отгородиться от неожиданного водоворота ощущений, Мохаммед сжал руками ее
голову и удержал. Он стал лизать ее так, словно пробовал на вкус ее наслаждение: под языком, небо, внутреннюю
поверхность щек. Стиснув ее попку левой рукой, он врезался в податливое тело, заставляя ее пережить пик экстаза, и вскоре
Меган уже не отличала боли от наслаждения, свою плоть от его плоти.
Оторвавшись от его губ, она припала щекой к его жаркой груди, задыхаясь, все еще извиваясь в конвульсиях.
- Иншаала .
И тут Мохаммед неожиданно поднялся и присел, увлекая Меган за собой, еще глубже проникая в нее, выдавливая из ее
легких остатки воздуха, потом повернулся и выскользнул из нее, и она стала падать... падать...
Кровать скрипела и стонала. Колючая шерсть царапала ее ягодицы. Голова утонула в подушке, так что шпильки
безжалостно вонзались в кожу. Меган слепо хватала руками воздух, и наконец ее усилия были вознаграждены. Бедра
Мохаммеда умостились между ее ног, он сильным толчком нырнул в нее.
Скрип пружин сливался в ее ушах с его прерывистым дыханием. Тела были мокрыми и скользкими от пота. Она не могла
сказать, кто кем обладал. И выгнулась, требуя большего.
И он дал ей все возможное.
Она не сразу услышала свои крики:
- О-о... Пожалуйста! О Господи! Люби меня! Сильнее! Люби меня сильнее! О, пожалуйста! Только не останавливайся!
Пожалуйста, не останавливайся!
Третий оргазм застиг Меган врасплох, но за ним последовал четвертый, пятый. Во время шестого он снова бормотал
неизвестные фразы, вероятно, обращения к своему Богу. Она смогла разобрать только одно слово:
- Проклятие. Проклятие. Проклятие.
И смутно осознала, что по лицу Мохаммеда катится не только пот, но и слезы.
Когда он бессильно обмяк на ней, она обняла его так крепко, как могла. Так же крепко, как хотела, чтобы обнимали ее
двадцать два года назад, когда она проплакала всю ночь.
Запах полученного Меган наслаждения, куда сильнее самых дорогих духов, наполнял воздух.
Свет проникал сквозь щель между оконными занавесками, превращая выцветшую ткань в море переливчатой зелени. Изпод
простыни выглядывала прядь темных волос, припорошенных серебром. Его губы все еще горели от ее поцелуев. Его
тело все еще горело от соприкосновения с ее кожей.
Они лежали в обнимку. Длинная толстая коса змеилась по его подушке. Металлические шпильки тускло поблескивали в
предрассветных лучах.
Когда она сжимала его колени, ее волосы все еще были уложены в узел. Должно быть, распустились где-то посреди ночи.
Он подумал о том, как, должно быть, неудобно и больно спать на шпильках. Вспомнил, как ее тугое лоно сжимало его жезл.
Грудь внезапно стеснило. Меган целовала его, эта женщина, которую он обвинил в том, что для шлюхи она слишком
стара. Держала ладонями его голову, пока он изучал вкус ее груди. Разделила с ним чудо слияния мужчины и женщины. Его
одолевало благоговение, смешанное со стыдом.
Только вонзаясь в нее, он чувствовал себя мужчиной, лишь в те мгновения, пока был в ней. И никогда не ощущал себя
более уязвимым, чем в ту минуту, когда изливал свой долголетний страх, опасения, что он не сумеет ублажить женщину, что
ни одна женщина не сумеет ублажить его.
И оказалось, что именно она взяла его жизнь в свои руки.
Нога Мег лежала на его бедре. Голова Мег покоилась на его плече. Выбившиеся из косы волосы щекотали его
подбородок.
Она спала невинным сном ребенка, эта шлюха, давшая ему не только блаженство, но и утешение. Щеки побледнели. От
сна? От усталости? От пресыщенности?
Ее клитор поднялся под его пальцем. Ее лоно сжималось вокруг его жезла пять раз. Туже, чем кулак. Она достигла пика
шесть раз подряд.
Он наблюдал спокойствие на ее лице и думал о человеке, которого едва не предал. Сын, пусть не плоть от плоти, но все
же сын сердца.
Он изучал черные опахала ее ресниц и думал о женщине, которую безмолвно любил, зная и чувствуя себя в безопасности
оттого, что она любит другого. И понимал, что больше никогда не станет прежним.
Он испытал плотское соитие. Одна ночь с женщиной. Самоудовлетворение было жалкой подделкой. Все его мышцы и
ноги ныли, тупое давление терзало чресла.
Первое пройдет со временем и физическими упражнениями. Второе скоро уляжется, стоит лишь опорожниться.
Но для этого нужно найти в себе силы сползти с кровати. До чего же разленился! Он, который с тринадцати лет не
валялся долго в постели, зная, какие обязанности возложены на него.
Осторожно, чтобы не разбудить Меган, он отстранился и выполз из-под одеяла.
И едва не охнул: деревянный пол за ночь заледенел. Но он еще немного постоял, глядя на Меган. В ушах эхом отдавались
ее страстные крики. Она молила его не останавливаться, наполнить ее, проникнуть глубже, любить сильнее. Никогда еще он
не чувствовал себя таким униженным и одновременно могущественным.
Черное платье лежало грудой на том месте, где она выступила из него, чтобы подойти к кровати. Его белый тюрбан и
свободная рубаха до щиколоток валялись чуть поодаль, видимое напоминание о дороге, которую он прошел. До этой ночи он
непременно сложил бы одежду перед тем, как отправляться на покой.
Наклонившись, Мохаммед выхватил ночной горшок из-под деревянных перекладин кровати и уголком глаза заметил
сморщенный резиновый комочек: французский конверт, которым пользовался для защиты от болезней. Тонкий слой
жидкости застыл на дне мешочка - доказательство того, что и он способен излиться.
Мохаммед смял уже ненужный конверт, подошел к камину, где остался лишь пепел прогоревших угольев, поставил
тяжелую фарфоровую вазу на стул и поднял крышку.
В глаза бросилась полустертая черная надпись на дне:
В чистоте держи меня,
И не выдам я тебя.
И если меня не обидел,
Никому не скажу, что увидел.
Легкая улыбка коснулась его губ. Ничего не скажешь, в этих англичанах имеется некое непристойное очарование.
Бросив кондом в горшок, он подхватил левой рукой свое мужское достоинство. На ум впервые пришло слово
"мужественность". Она превозносила его за размер отростка, его, кому и в голову не пришло бы выслушивать похвалы
женщины. Горячая моча ударила в выщербленный фарфор. Парок растворился в холодном утреннем воздухе. Облегчившись,
он закрыл крышку. Меган тоже понадобится горшок.
Он отошел от стула, предоставив его в распоряжение женщины.
Сонные глаза смотрели на него из-под полуопущенных век. Не стоило и рассматривать их, чтобы понять, какого они
цвета. Зеленого лесного мха. Первым его порывом было прикрыться. И впервые за сорок лет он не сделал этого.
Голова без тюрбана казалась странно легкой, но не это привлекло ее внимание. Она нерешительно озирала его чресла.
Его спину обдало жаром. Он стоял неподвижно, ожидая, что она расхохочется. Точно так же, как хохотали гаремные
невольницы. И боялся пошевелиться, чтобы взрыв смеха, которого он так боялся, не обрушился на него.
- Не знала, что мужчины в Аравии бреют волосы на теле, - объявила Меган, скользнув взглядом куда-то в сторону. -
Разве вам не холодно зимой?
Но ее шутка, похоже, не удалась, прозвучала фальшиво. Она не осуждала его во мраке ночи. Очевидно, судит сейчас,
иначе не издевалась бы над ним.
Ярость, охватившая его, удивила самого Мохаммеда.
- Вглядитесь пристальнее, мадам, - отрезал он. - Я лишен не только волос.
Ее глаза расширились. Он предложил ей золотой соверен. Сколько еще денег потребуется, чтобы она приняла его при
свете дня? С такой же готовностью, как и во мраке ночи.
Она опустила глаза и несколько секунд пристально рассматривала его. Ее язык быстро облизнул сухие губы.
- Вы не столь... огромны, как прошлой ночью, но это вполне объяснимо.
Если только она не притворяется, значит, чересчур наивна. Мохаммед нахмурился. Она шлюха, как же не замечает
очевидного?!
Как могла она не почувствовать прошлой ночью отсутствия той плоти, которая делает мужчину мужчиной! Ведь она
сжимала его в руках! Как могла принять его за нечто другое? Не за того, кем он был на самом деле? И это после того, как он
лежал между ее ляжек, вонзившись в лоно так глубоко, что даже ночной воздух не мог пройти между их телами?
Если только...
- Кто вы?! - рявкнул он.
Она испуганно вскинула голову, бледность лица стремительно перетекала в меловую белизну.
- Я уже говорила...
- Вы не шлюха, - дерзко бросил он.
Ни одна шлюха не упустила бы из виду того, что было так ясно. Его непоправимое уродство.
Желудок его сжался. Но если она не шлюха, зачем заявилась в его комнату? И что делала в его постели?
Он плакал, исторгаясь в нее, он, тот, кто сорок лет не знал слез! Она обнимала его, утешала, любила так, словно привыкла
к мужчинам, которые кричали и сыпали проклятиями, стремясь найти облегчение в женском теле.
Так кто же она?
Шли бесконечные напряженные секунды. Откуда-то донесся крик мужчины, звавшего конюха, - лишнее напоминание о
том, что ночь прошла и новый день вступил в свои права.
- Я вдова, - призналась она наконец. Спокойно, без всякого страха. - Такая же постоялица, как и вы.
Глаза его сузились, превратившись в едва заметные щелки. Только сейчас он вспомнил, что выговором она отличалась от
уроженки здешних мест, да и честно сказала, что не живет здесь. Почему он не расспросил ее как следует?
- Каким же образом вы попали ко мне вчера ночью? - рявкнул он.
- Подслушала, как вы велели хозяину найти... проститутку. - Из ее рта шел пар, затуманивая черты лица. - Я
перехватила ее в коридоре, дала денег и постучалась к вам, в надежде, что вы примете меня за нее. Так и вышло.
Пронзительный вой разнесся по округе, за ним последовал короткий яростный лай.
Мохаммед вдруг подумал, что, стоя голым на холоде, в нетопленой гостинице, давно должен был бы замерзнуть, но
почему-то изнывал от жары. Кровь бурлила в жилах, яркие воспоминания сливались в пестрый калейдоскоп, меняясь,
преобразуясь в многоцветные узоры. Вопросы, которые он задавал, считая ее потаскухой, ободряющие уверения, которые
бормотала она в ответ, поощряя его исступление.
Неужели она разочарована его невежеством... или гордится своим сексуальным превосходством?
Десять полумесяцев подрагивали на его плечах, следы от ее ногтей. Сжималась ли ее плоть вокруг его жезла в восторге...
или раздражении? Она солгала ему, и не важно, что он тоже не был полностью откровенен. Что подобные ему знают о
женщинах? Откуда ему знать, ублажил ли он ее?
- Интересно, что когда-либо слышанное об арабах так возбудило ваше любопытство, мадам? - набросился он на нее,
скрывая собственную уязвимость. - Надеялись, что мое копье будет больше, чем у любого англичанина? Арабские
мужчины славятся умением доставить женщине несказанное наслаждение. Признайтесь, чего вы надеялись достичь своим
обманом?
Она не испугалась его резкости прошлой ночью, так же как не отпрянула в страхе сейчас.
- Всего одна ночь, сэр. Я надеялась получить единственную ночь страсти. - Ее голова вновь легла на подушку; коса
свернулась змеей. - Мне показалось, что это нужно и вам тоже, иначе не стала бы отнимать у вас время.
Женщина, лежавшая голой в смятых покрывалах, с растрепанными волосами и лицом, блестящим от высохшего пота,
просто не могла олицетворять достоинство. Любая, кроме Меган. Эта женщина не унижала его. Не издевалась. Не жалела. И
сказала, что не станет осуждать.
Почему?
Она англичанка, если не благородного происхождения, то явно из приличной семьи.
Как может она принять то, что отвергли обитательницы гарема?
- Я hadim, - безжалостно бросил он.
- А я англичанка, - отпарировала она.
В буквальном переводе это означало "безволосый", хотя подспудный смысл был ясен человеку любой- национальности.
Мохаммед сквозь зубы выдавил ненавистное слово, которое надеялся не упоминать при этой женщине, слово,
преследовавшее его сорок лет:
- Я евнух, мадам.
Пустыня - место предательских песков и воющего ветра, но не только. Здесь можно обрести покой и тишину. Ранее ему
не приходилось наблюдать такую же неподвижность в женщине, но Меган застыла, как статуя. И взгляд ее не дрогнул.
- Должна заметить, сэр, что вчера ночью вы доказали обратное.
Он молча проклял румянец, окрасивший его щеки. Сорок лет он не знал, что это такое. А Меган дважды заставила его
покраснеть.
- Мне отрезали камешки, - грубо пояснил он, надеясь шокировать ее.
Доказать, что он не тот мужчина, за которого она приняла его, тот, которым он себя чувствовал всего одну ночь. Но она
спокойно взирала на него.
- Под камешками, насколько я поняла, вы подразумеваете свою мошонку?
Кончики его ушей загорелись.
- У меня нет семени.
"У меня нет семени", - громом отдалось в его голове - крик тринадцатилетнего мальчика, навеки непоправимо
искалеченного.
Извинение мусульманина, которым он стал, полное бессильного гнева.
- Мой муж был викарием, - начала Меган ясным, но бесстрастным голосом. - Когда врач сказал ему, что вследствие
неправильного строения моих внутренних органов я не смогу выносить его детей, он отказался делить со мной постель.
Объяснил, что не желает подвергать опасности мою жизнь из-за очередного выкидыша. Местная повитуха посоветовала мне
несколько средств, предотвращающих зачатие, но мой муж отказался пользоваться ими, хотя они позволили бы нам быть
вместе. Он считал подобные средства аморальными и заявил, что супружеские отношения дозволены только ради
продолжения рода.
Слабый скрип рессор экипажа и глухой стук копыт вторглись в мертвенную тишину, последовавшую за ее словами. Но
звуки растворились в воздухе так же внезапно, как начались.
- Я бы возблагодарила Бога, не имей мой муж семени или будь я бесплодна, - заключила Меган с холодной
решимостью. - Это куда предпочтительнее одиночества, на которое он нас обрек.
Мохаммед молча слушал, вспомнив, как она жаловалась на мужчину, отвергшего ее. Не молодой любовник. Человек, с
которым она была близка, как только могут быть близки мужчина и женщина. Подобная близость в самом деле одно из чудес
света. Мужчина, давший ей наслаждение и изливший семя в чрево, не способное выносить дитя. Мужчина, которого, по
собственному признанию, она любила.
Вихрь эмоций подхватил его. Ревность к глубине ее чувств к усопшему супругу, зависть к долгим годам дружбы, которую
они питали друг к другу, непонимание, как утешить женщину, появившуюся в его жизни, только чтобы дать ему силы и
уверенность в себе.
На помощь пришла ярость. Как смеет он ощущать потребность в поддержке, не имея средств, чтобы выразить ее?!
Евнухи не могут позволить себе нежных чувств.
- И давно вы овдовели? - резко спросил он.
- Два года назад.
- И сколько мужчин с тех пор перебывало в вашей постели? Или у вас вошло в привычку навещать спальни чужих
мужей еще до смерти вашего собственного? - допытывался он, внутренне сжимаясь от своей жестокости и все же стараясь
доказать, что она шлюха, если не по профессии, то по призванию. Желая уничтожить связь, возникшую между ними ночью,
из опасения, что она станет ожидать большего, чем он может дать. Жалкий евнух... которым он не хотел казаться.
- Мой муж - единственный мужчина, с кем я делила ложе, если не считать вас, разумеется, - сухо объяснила Меган.
Лицо ее в обрамлении темных волос на фоне белой наволочки казалось пепельным. - Последние двадцать лет его жизни мы
жили в разных спальнях.
Двадцать лет и два года!
Она жила в целомудрии более половины того срока, в течение которого он пребывал евнухом. Однако пришла к нему, к
мужчине, который на самом деле не был мужчиной.
- Тот, кого вы просили дотронуться... это был ваш муж, - уверенно заключил он.
Неужели она представляла на его месте своего мужа?
- Да.
- Он был тем, кого вы любили.
- Верно. Я воображала, будто он отвечает на мою любовь, Но этого просто не могло быть, не так ли? Разве мужчина
может любить женщину, если не уважает потребностей ее тела?
Она быстро сморгнула слезы. Значит, Меган тоже познала одиночество.
Воспоминания об их слиянии словно омыли его: жаркая бездна ее лона, шелковистая твердость бутона женственности,
колкость волос на венерином холмике, впечатавшемся в его пах... Она поглотила его целиком и ни разу не осудила за
неопытность или отсутствие яичек.
- Арабские женщины используют комки шерсти, пропитанные уксусом, - неожиданно выпалил он.
- Простите?
По его шее снова поползли красные полосы.
- Для предохранения, - коротко пояснил он.
- Понятно.
Напряжение снова сгустилось в воздухе.
Она в любую минуту может встать, одеться и уйти, так и не узнав, что значила для него эта ночь. Мохаммед отчаянно
старался отвлечь ее.
- Меган - ваше настоящее имя?
Он почувствовал неуместность вопроса. Он требовал от Меган правды, не собираясь отвечать тем же.
- Да, - так же сухо ответила она. - Если соизволите оставить меня одну на несколько минут...
- Не надо, - выдавил он и ощутил, как она вздрогнула.
- Что именно?
"Не покидай меня!"
- Со мной не так-то легко.
Молчаливое согласие Меган было понятно любому человеку. Но он продолжал упорствовать, как упорствовал последние
сорок лет.
- Не умею... общаться с женщинами. - Он говорил осторожно, пытаясь смягчить суровость, казаться тем человеком,
которым она хотела его видеть. - Не знаю, что им нравится...
- Я уже сказала...
- Но я сделаю все, чтобы доставить вам удовольствие, - перебил он, страстно желая предотвратить возможный отказ,
возможное презрение. - Если позволите...
Ее лицо оставалось непроницаемым.
- Не понимаю, чего вы хотите от меня.
Прошлой ночью она бормотала то же самое.
Его потребности не изменились. Он стремился узнать то, что ведомо другим мужчинам. Желал быть таким, как другие
мужчины.
- Больше никакого притворства или иллюзий! - воскликнул он, лелея надежду, обуздывая страх.
- Вы просите меня... побыть с вами еще немного? - насторожилась она.
У него никогда не будет иного шанса испытать неподдельную женскую чувственность.
- Да. Я прошу провести со мной еще одну ночь, - выдохнул он.
- А если я соглашусь?
- Я сделаю все, чего ни попросите.
- Мой муж... Я не просила его делать то, о чем говорила прошлой ночью.
- Не просили коснуться вас? - допрашивал он с бешено бьющимся сердцем: жезл ожил, проснувшаяся надежда сковала
язык.
Меган, неожиданно показавшаяся куда моложе, чем была на самом деле, смотрела ему прямо в глаза.
- Я не просила его... целовать мои груди.
- Но просили ласкать... между ног?
- У меня не хватило храбрости, - призналась она.
Зато хватило отваги прийти к нему, объяснить, что ей нужно.
Евнух не имел права ликовать, узнав, что женщина ищет близости с ним, той близости, которую не сумела получить от
настоящего мужчины. Но теперь, зная, что дал Меган то, чего она не добилась от мужа, он испытывал к Меган нечто вроде
чувства собственника.
Он вспомнил, как она целовала его сомкнутыми губами, как не решалась опуститься на вздыбленный жезл, когда сидела
на его коленях.
Ее откровенное любопытство. Ее необузданность.
Он был неопытен, но успел многого навидаться в гареме. Она, как он понял, была одновременно и неопытна, и
невежественна.
- Ты хотела, чтобы я целовал твой клитор? - неожиданно спросил он.
- Что?
Меган была обескуражена.
- Мужчины целуют клитор женщинам, - продолжал Мохаммед, намеренно соблазняя ее, ловя на приманку
чувственности. - Лижут его, сосут. Пока женщины не достигают пика наслаждения.
Нечто вроде понимания связало их: его, голого, беззащитного, стоявшего перед ней, и ее, укрытую одеялом, скрывшим
наготу и беззащитность.
- И ты... сделал бы это? - пролепетала она, разом растеряв всю сдержанность, сразу став похожей на ту, которой была
прошлой ночью.
- Сделал бы, - кивнул он.
- Откуда ты знаешь про это? - допытывалась она, хотя подразумевала немного иное.
Как может быть евнух-девственник, не ведавший женской ласки, таким сведущим? Он мог бы объяснить, что подобные
ласки, вместе с наставлениями о том, каковы признаки женского возбуждения, описываются во многих арабских трактатах о
любви.
- Сам видел, - дерзко усмехнулся он.
Отныне они будут полностью честны в своих чувствах.
- Видел... мужчин и женщин вместе? - охнула она, безуспешно пытаясь скрыть удивление.
- Женщин и евнухов, - выпалил он и зажмурился, ожидая гневного осуждения, но так и не дождался.
- Ты упомянул, что у арабских женщин нет крайней плоти.
- Многие наложницы - уроженки других стран.
Меган нахмурилась:
- И эти наложницы... совокупляются на людях?
- В гареме негде укрыться.
Тем более что там много мужчин, вожделеющих именно того, чего были лишены: наслаждения женским телом.
- Другие евнухи... - Она осеклась, не договорив, что остальные евнухи ласкали женщин. - Но не ты.
- Но не я, - кивнул он, предчувствуя ее следующий вопрос.
- Эти женщины, за которыми ты подсматривал... - В ее глазах блеснуло понимание. - Они отвечали ласками на ласки?
Горло Мохаммеда стиснуло знакомым ужасом.
- Никогда.
Наложницы всего лишь рабыни, но евнухи - это евнухи. Шорох простыни вырвал его из прошлого.
- Я в затруднении, сэр.
Впервые за все это время на лице Меган отразилось неподдельное смущение.
- Почему? - вырвалось у него. С каким страхом он ожидал ее ответа!
- Кто-то из нас двоих должен одеться. И в любом случае одному придется покинуть комнату.
Тугая полоса отчаяния стиснула его грудь.
- Почему? - повторил он, боясь спрашивать, но и не в силах смолчать.
Очевидно, она сыта по горло общением с евнухом и не согласится, даже если он станет молить ее на коленях. Очевидно,
ей не терпится вернуться в уютный английский мирок, в котором нет места таким, как он. Ее лицо потемнело: живейший
контраст с белой наволочкой.
- Потому что мне нужно позаботиться о некоторых интимных вещах.
- А когда ты позаботишься о некоторых интимных вещах? - упрямо настаивал он.
- Я с превеликим удовольствием попрошу тебя поцеловать мой клитор, - негромко ответила она, по-прежнему не сводя
с него взгляда. - А потом мне хотелось бы поцеловать и твое достоинство.
- Ты останешься здесь, в моей комнате, еще на одну ночь? - уточнил он, не веря собственным ушам.
- Останусь.
На мгновение Мохаммеду показалось, что ноги отказываются ему служить. Прилив горячей крови к чреслам заставил его
оцепенеть.
Повернувшись и не стесняясь тяжело покачивавшегося жезла, он поднял стул, осторожно, чтобы не пролить горшок, и
поставил у кровати. Дерево глухо ударилось о дерево.
- Я разведу огонь, пока ты занимаешься интимными делами, - повелительно объявил он, боясь оставить ее хоть на миг,
опасаясь, что она передумает. - В тумбочке есть салфетки.
И, не дав ей времени возразить, Мохаммед почти бегом направился к остывшему камину и постарался производить как
можно больше шума, когда выбивал из решетки золу, сминал старые газеты, служившие растопкой, и насыпал поверх бумаги
уголь из почерневшего ведерка. Присев на корточки, он чиркнул спичкой и поднес огонек к газете. Но все это время перед
его глазами стояла Меган. Он и думать не смел о подобной близости, когда решил купить шлюху на ночь.
Синеватое пламя побежало по угольям. Он швырнул спичку в камин, встал и без предупреждения обернулся. Меган, все
еще обнаженная, обеими руками задвигала горшок под кровать.
Сердце его на мгновение остановилось при виде очертаний белой груди, грациозного изгиба спины и округлой ягодицы.
Коса свесилась до самого пола. Мохаммед решительно двинулся к покрытому пятнами от воды бюро, что стояло рядом с
дверью. На нем возвышался белый керамический кувшин с потрескавшейся от старости глазурью. Тут же имелся и тазик. Он
ловко подхватил кувшин, налил в тазик воды и поспешно поставил кувшин обратно, в тот же влажный круг, по комнате
разнесся глухой стук.
Он наскоро намылил руки, сполоснул, смыл пену, прежде чем схватить губку и окунуть в воду. Пальцы его дрожали.
Выжав губку и согревая ее теплом ладоней, он шагнул к кровати. Меган как раз поднималась. Ее ягодицы и в самом деле
были неотразимо соблазнительны. Он успел увидеть ее лоно, опушенное темными завитками, прежде чем она наконец
встала.
Он точно уловил момент, когда она ощутила его взгляд. Плечи расправились, голова чуть откинулась. Шлюха наверняка
гордилась бы своей наготой, но Меган не была шлюхой. Даже когда пыталась притвориться таковой. Он только что
сообразил, что с самого начала не принял ее за проститутку Для него она была просто женщиной, понявшей и принявшей
потребности евнуха.
Она повернулась медленно, очень медленно.
Солнечный луч, выглянувший из-за ее спины, осветил ту непокорную прядь, что все норовила ускользнуть из косы:
сполох живого цвета в унылом однообразии тени. Странное сочетание рыжего и каштанового, с вкраплениями серебра.
Он сотни раз видел в гареме голых женщин: наблюдал их за играми, купанием, чувственными забавами друг с другом и
евнухами. Некоторые казались потолще Меган, остальные - стройнее, у кого-то груди тяжело свисали, у кого-то задорно
смотрели вверх, и все без исключения были моложе и красивее, но никто не пробуждал в нем таких чувств, как она.
Стиснув маленькие кулачки, безвольно опустив руки; она стояла перед ним, словно в ожидании приговора. Приговора
евнуха. А ему мнилось, что она сжимает его сердце.
Меган, борясь с собственной уязвимостью, вызывающе вскинула подбородок.
- Я слышала, что гаремные невольницы прекрасны.
- Да, - согласился он. Между пальцами просачивалась вода, падая огромными каплями на деревянные планки пола. -
Наложниц покупают за красоту.
Она настороженно смотрела на него, жаждала его одобрения, похвалы. Что видела она в его глазах? Его потребность в ее
одобрении? Похвале?
- У тебя очень белая кожа, - проворчал он. - Такая кожа и зеленые глаза высоко ценятся в Аравии. Груди у тебя
пухлые, бедра широкие, талия узкая. За тебя дали бы немалые деньги.
- Ни к чему лгать мне, сэр, я отлично знаю свои недостатки. Как уже было сказано прошлой ночью, я слишком стара для
шлюхи. И искренне сомневаюсь, что какой-то мужчина захотел бы такую наложницу.
Слишком поздно Мохаммед понял, что невольно обидел ее.
- Прошлой ночью...
Она еще выше подняла подбородок, готовясь отразить еще более болезненные уколы.
- Прошлой ночью я боялся.
Невидимая тяжесть упала с его плеч. И мир не остановился после признания евнуха в нерешительности и страхе. Но
Меган это не убедило.
Мохаммед отчаянно искал слова, способные успокоить ее.
- Прошлой ночью я понял, что моя потребность в женщине с возрастом не уменьшилась и что, глядя на тебя, ощущаю те
же порывы, что и в юности, когда подсматривал за женщинами в гареме. И осознал, что даже в старости они меня не оставят.
Заверяю, мадам, вы ошибаетесь, - искренне добавил Мохаммед. - Найдется немало мужчин, пожелавших бы видеть вас
своей наложницей.
Ее подбородок не опустился, сомнение сверкнуло в затененных ресницами глазах.
- Лендз-Энд - маленькая деревушка. Я пришла к вам в надежде, что вы посчитаете, будто здесь нет других доступных
женщин, и поэтому примете меня.
Посчитал бы он ее подходящей партнершей для постели, не приди она в его комнату? Ни ей, ни ему этого никогда не
узнать.
- Я вынула губку, - поспешно выпалила она, словно предупреждая его ответ. Он вообразил, как его незащищенная
плоть погружается в ее незащищенную плоть, и уже без того напряженный член вытянулся и отвердел еще больше.
Она не сводила с него пристального взгляда.
- Я могла бы выбрить волосы... если бы ты согласился мне помочь.
Его пальцы конвульсивно сжали губку, стук капель участился.
- Я не жду... и не желаю, чтобы ты выглядела или вела себя как наложница.
- Но мои волосы, должно быть... щекочут тебя.
- Да, - мрачно признался он, улыбнувшись. - И вправду щекочут!
Крошечная жилка нервно забилась у самой ее ключицы.
- Я нуждаюсь в ласках, Мохаммед, это верно, но хочу и сама ласкать. Постараюсь подарить тебе наслаждение. Его
улыбка померкла.
- Я евнух, Меган.
- Это мне известно, сэр.
- Прошлой ночью я проклинал не тебя, - коротко пояснил он и сам поморщился от собственной резкости, но на лице
Меган не дрогнул ни один мускул.
- Знаю.
Он потянул носом, вдыхая ее аромат.
- Я хочу обтереть вас, мадам, чтобы избавиться от запаха уксуса.
- Благодарю, я вполне способна справиться
- Я смою твою боль, Меган.
Она мельком взглянула на мокрую губку в его руке и снова посмотрела ему в глаза:
- Только мою боль, Мохаммед?
- Нет.
Он заполнит мучительную пустоту в своей жизни благоуханием, вкусом и ощущением этой женщины и позволит еще
ненадолго поверить в то, что он мужчина.
Лицо Меган зажглось ослепительным сиянием и стало куда соблазнительнее, чем у любой юной девушки.
- С удовольствием приму ваши заботы, сэр.
Мохаммед был евнухом.
Меган - вдовой.
Для человека его возраста он был на удивление стройным и жилистым, под смуглой кожей перекатывались железные
мускулы. Ее тело было куда мягче, как у всякой женщины средних лет.
Его мужское достоинство дерзко восстало, длинное, толстое, твердое. Не стоило и глядеть на себя, чтобы знать: ее соски
тоже вытянулись и отвердели. Они стояли друг перед другом обнаженные. Больше нечего было скрывать Тьма, окутавшая их
ночью, рассеялась.
Остались лишь они, мужчина и женщина, чьи судьбы, по каким-то непонятным причинам, пересеклись.
Мег была охвачена трепетным ожиданием. Внутри все ныло: и от вчерашних страстных ласк, и от нового приступа
желания.
Мохаммед подошел ближе. Искушающие мускусные запахи пота и пряностей дразнили ее ноздри, напоминая о
наслаждении, разделенном несколько часов назад, об удовольствиях, предстоящих при свете дня.
- Спасибо за комплимент, - выдохнула она. - Ты тоже очень красив.
Луч света упал на его левую щеку, тусклый румянец залил ее. В темных глазах сверкнуло недоверие.
- Спасибо, - буркнул он и провел по ее лицу мокрой губкой, согретой теплом его тела.
Меган словно молнией ударило.
А может, всему виной прикосновение его плоти, упершейся ей в живот? Она тоже была влажной. Под его напряженным
взглядом у нее перехватило дыхание. Меган зажму,-рилась и сосредоточилась на грубом и одновременно нежном
прикосновении губки.
Когда-то молодой сквайр, живший поблизости от их дома, приобрел породистого жеребца-производителя. Вскоре
выяснилось, что жеребец бесплоден, и хозяин велел выхолостить прекрасное животное.
Однажды Меган, гуляя на лугу, наблюдала, как мучается мерин, пытаясь последовать зову природы. Сделать то, для чего
был предназначен изначально. То, что теперь было ему недоступно из-за чьей-то злой воли.
А может, не так уж недоступно? Может, мог получить разрядку, точно так же, как и Мохаммед? Может, мерин сумел
подарить кобыле наслаждение, как подарил его ей Мохаммед?
Мохаммед бережно вымыл ее правую грудь, растирая и массируя, пока набухший сосок не закололо от желания.
- А наложницы... мужчины сосут их груди?
Наверное, она нечто вроде морального урода, если так жаждет, чтобы мужчина сосал ее, как грудные дети сосут
материнское молоко.
Он чуть приподнял брови, взгляд черных глаз приковал ее к месту.
- Да.
- Что еще... - она не могла заставить себя употребить слово "евнух", особенно потому, что его член толкался ей в
живот, а глаза прожигали насквозь душу, - мужчины делают с наложницами?
- У всех женщин гарема есть phalli; они ублажают друг друга сами или заставляют делать это евнухов.
- Что такое phalli?
- Искусственный фаллос. Сердце Меган затрепыхалось.
- Ложись на постель.
Для того чтобы он смог вымыть интимные части ее тела, целовать клитор. Но что, если ему не понравится ее... вид... ее
вкус?
- Тебе не обязательно это делать, - поспешно заверила она.
- Ты не хочешь?
- Я...
Он сказал, что обтирание важно для него не менее чем для нее.
Она подумала о той боли, которую ему пришлось вынести в гареме, наблюдая, как другие купаются в наслаждениях, коих
он был лишен. И хотя Меган далеко не
красивая юная наложница, все же может подарить ему удовольствие.
- Конечно, хочу.
Меган отступала, пока ноги не уперлись в матрац. И она как подкошенная рухнула на кровать. Тупая боль прошла через
нижнюю часть тела и померкла при соприкосновении с холодными одеялами. Ему будет так же холодно и жестко стоять на
полу голыми коленями.
Протянув руку, она схватила подушку и уронила на пол. Одновременно темные узкие ступни встали на это же место.
Подушка упала сверху.
Она подняла глаза... и замерла. Меган инстинктивно выбросила вперед руку и сомкнула пальцы вокруг теплой
пульсирующей плоти.
Мохаммед громко втянул в себя воздух, но не отстранился.
Прошлой ночью затянутый во французский конверт жезл казался на ощупь резиновым, но сегодня...
- Настоящий атлас, - пробормотала Меган, завороженная тяжестью, длиной и чисто мужской красотой фаллоса. И
нежно провела пальцем по набухшему кончику, пурпурно-красному в тусклом свете. Палец увлажнила скользкая прозрачная
жидкость, внутри бился крошечный пульс.
Она подняла удивленные глаза. Он напряженно смотрел на нее.
Меган сказала первое, что пришло в голову:
- В жизни не думала, что мужчина может быть таким мягким и одновременно твердым.
- Разве ты не видела... и не касалась мужа?
- Англичане куда больше заботятся о скромности, чем о чувствительности.
- Я обрезан.
- Ты великолепен! - искренне ахнула она и покраснела от смущения.
Его достоинство дрогнуло в кольце ее пальцев.
Она порадовала его своим комплиментом. Такая простая вещь, обычная похвала, а ведь он уже дал ей так много! Как
легко принести в жертву гордость, если это вернет ему отнятую радость!
Поняв, какую возможность он ей предоставил, Меган потянулась к губке. Мохаммед знал, что она собирается делать. То,
что гаремные наложницы не соизволили сделать для тех мужчин, которые дарили им наслаждение.
Он отдал ей губку. Меган старательно обтерла его, особенно то место под пенисом, где кожа была гладкой, если не
считать грубых шрамов.
Мохаммед окаменел, попытался сопротивляться, но она стояла на своем, вымыв корень, который оказался темнее
безволосой кожи на чреслах, стебель, едва помещавшийся в пальцах, бархатистый цветок, плакавший прозрачными слезами.
И поцеловала... самый кончик.
Он схватил ее голову, сжав ладонями так, что единственными звуками остались удары ее сердца, раздававшиеся в унисон
с пульсом, ударявшим ей в губы. Она попробовала его на вкус. Скользкая соль покрыла ее язык. Она открыли рот... гладкая
плоть, трущаяся о гладкую плоть, рот, открывшийся шире...
Неожиданно жар, объявший ее, исчез, и жесткая рука схватилась за ее косу, оттягивая голову. Слышалось, лишь
натруженное дыхание. Лицо Мохаммеда осунулось; черные глаза наполнились... чем?
Меган вздрогнула от непонятного страха:
- Я... я сделала тебе больно?
- Мужчина может получить разрядку во рту женщины так же, как и в ее лоне, - процедил он.
Но Меган не оскорбилась на резкость. Он желал освобождения. Желал так сильно, что боялся не сдержаться.
- Я с радостью дам тебе все, что пожелаешь, - спокойно заверила она.
Его рот дернулся.
- А что, если я скажу, что некоторые наложницы требуют от евнухов вонзаться в их задние отверстия? Тебе и это
понравится?
Значение этих простых, но ужасных слов наконец дошло до нее. Отчетливая картина стояла перед глазами и никак не
меркла, сменяясь лишь изображением искусственного фаллоса. Она и представить не могла, что такое возможно!
Собирая огурцы в маленьком огороде, она не думала о том, что их форма поразительно похожа... или думала?
- Знаете... - Меган с трудом глотнула. - Если это доставляет наслаждение женщине или мужчине, значит, тут нет
ничего постыдного. Пусть стыдятся те, кто осуждает потребности и порывы других.
- Ты не права, есть и постыдные акты. Иногда требования некоторых мужчин просто неестественны.
Его достоинство продолжало пульсировать в ее пальцах. Уголки его губ нервно подергивались.
- Какие? - осторожно поинтересовалась она. - О каких актах ты толкуешь? Когда мужчина касается женщины...
целует ее лоно? Когда женщина дотрагивается до мужчины... целует его достоинство? По-твоему, это неестественно?
- Нет. Тут нет ничего постыдного. Но в чем этот человек нуждался? Чего требовал? Что именовал неестественным?
- Я сделаю все, как ты захочешь, Мохаммед, если только ты не причинишь мне этим боли.
- Я ни за что на свете не сделал бы тебе больно. - Что-то блеснуло в глубине его черных глаз. - Я никогда не обижал
женщин.
Меган поверила ему.
- Однажды я видела юношу и девушку.
Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела опомниться. Он не шевелился, только его жезл по-прежнему подрагивал,
словно отсчитывая проходящие секунды. Приглушенные звуки просачивались в окно: они исходили из другого мира,
который так настойчиво отвергал евнуха и вдову.
- В деревне, как и в твоем гареме, не всегда есть место уединению, - мягко продолжала она, припоминая. - Они
лежали в поле. Это было весной. Повсюду зеленела трава. Я смотрела на них с вершины утеса.
- Что они делали? - хрипло выдавил он.
- Девушка сидела верхом на юноше, а он ласкал ее груди. Она скакала на нем, как на коне.
- И это зрелище возбудило тебя?
Само воспоминание возбудило ее.
- Очень.
Его глаза закрылись, густые ресницы легли на щеку.
- Прошлой ночью ты подарила мне наслаждение, Меган. Большее, чем я считал возможным. Не знаю, смогу ли снова
разделить с тобой это наслаждение. Плоть таких евнухов, как я, может набухнуть и восстать, но им трудно... иногда
невозможно... получить разрядку.
Она не хотела никакого блаженства, если он не сумеет достичь своего.
- В таком случае нет никакой нужды давать мне наслаждение...
- Есть, мадам, и настоятельная.
- Но почему? - настаивала она.
- Потому что ты необыкновенная женщина, Меган. И я почувствовал тебя... почувствовал всю. Протест, поднимавшийся
в ней, умер.
- Твой клитор затвердел под моими пальцами вчера ночью, - продолжал он тихо, почти против воли. - Теперь я хочу
ощутить, как он поднимется под моими губами. Ляг, Меган. Позволь мне изучить твое тело, позволь подарить тебе экстаз.
Это все, что я способен предложить тебе. Это все, что я способен предложить любой женщине.
Молча вручив ему влажную губку, Меган легла, устремив глаза в протекающий потолок с коричневыми разводами.
- Раздвинь ноги.
Жесткие пальцы помогли ей, открыли, обнажили. Что-то ледяное коснулось ее - уже забытая губка. Меган напряглась.
Холодная губка, согретая ее кожей, разделила ее тело, скользнула внутрь.
Он втискивал губку в нее!
Меган поморщилась под вторжением его пальца, губки... опять палец... опять губка... И только когда она подняла голову и
попыталась возразить, сказать, что она не кувшин, который моют круговыми движениями тряпки, он взял ее в рот.
Жидкий жар, обжигающая влага.
Голова Меган ударилась о скомканное одеяло. Пружины матраца громко скрипнули. Она уставилась на самое большое
пятно: круги потемнее обрамляли внешние края недавних потеков.
Но перед глазами все плыло, мысли смешались, вытесненные острейшими ощущениями, которые доставляли ей его язык
и втиснутая в лоно губка. Он неустанно лизал ее. Язык был куда горячее, чем кончик пальца. Капля холодной воды
просочилась из лона в расселину между ягодицами. В ее теле не осталось места для воздуха.
Пик наслаждения ударил ее с силой молнии, разрывая, опаляя. У нее хватило времени лишь смутно удивиться, кому
принадлежит этот термин - "пик наслаждения". Не было ни намека на наслаждение в агонии, которая располосовала ее
тело. И тут она закричала, чувствуя, что он высасывает ее внутренности.
Мохаммед медленно вытаскивал губку, хотя ее мускулы сокращались, пытаясь не допустить этого. И неожиданно все
кончилось: тело покорно отдало губку... содрогнулось в разрядке, подобной которой Меган не ведала до той минуты, пока
арабский евнух не позаботился о ней.
Меган стремительно вернулась в свое тело и снова уставилась в потолок, на огромное водяное пятно, обрамленное
меньшими темными кругами. Тяжелая рука давила на живот, словно чувствуя спазмы, до сих пор сотрясавшие ее чрево.
Острый язык продолжал терзать напряженный бутон, словно чувствуя спазмы, сотрясавшие ее лоно.
Конвульсии постепенно утихли, и он отстранился. Что-то мягкое, шелковистое и живое скользнуло по пальцам: его
волосы. Когда она успела схватиться за них? Горячий воздух обжигал ее лоно, наполняя желанием удовлетворенную плоть.
- Ты видел, - выдохнула она, - как мужчины вставляют жемчужные ожерелья в женщин?
Твердый жар наполнил ее... Палец. Она съежилась.
- Я читал об этом и о многом другом, - хрипло бросил он. - В Аравии есть немало трактатов с подробным описанием
того, как может мужчина ублажить женщину.
- А есть трактаты о том, как может женщина ублажить мужчину?
- Мужчина получает удовольствие... - к первому пальцу добавился второй, и первоначальное потрясение быстро
уступило место ощущению искусительной наполненности, - в женском лоне.
Слезы жгли ей глаза. Она преисполнилась решимости дать Мохаммеду такое же наслаждение, какое получила от него.
- Спасибо за то, что догадался использовать губку по назначению. Я чувствую себя... абсолютно чистой.
Пальцы внутри ее подрагивали. А может, это трепетала она сама.
- Если бы ты могла иметь все на свете, чего бы пожелала, Меган? - неожиданно спросил он.
- Я... не знаю.
Пальцы с силой надавили вниз.
- А ты... чего бы ты захотел?
- Этого, Меган.
Он протиснул в нее уже три пальца, а ей показалось, что все пять.
- Об этом я мечтал неизвестно сколько лет.
Она глубоко вздохнула, пытаясь расслабиться и дать ему то, в чем он так нуждался. На потолке одна картина сменяла
другую: Мохаммед облегчается, Мохаммед готовится повернуться и встретить ее презрение; лицо Мохаммеда темнеет при
мысли о том, что она откажется остаться с ним еще на день, еще на ночь... В ушах звучал голос Мохаммеда, проклинавшего
ночь, в тот момент, когда он получал свое первое наслаждение с женщиной.
Он чуть согнул пальцы.
Меган застонала, устремив невидящий взгляд в потолок, стараясь не шевелиться и позволить ему и дальше изучать ее
тело.
- Что ты говорил... по-арабски... прошлой ночью?
- Не помню.
Он снова уклоняется от ответа!
Его пальцы нырнули в нее еще глубже. Меган прикусила губу. Он нежно царапнул переднюю стенку ее лона.
- У тебя внутри пуговка.
Ее обдало жаром, жарче огня, острее молнии. Ее тело внезапно дернулось.
- О Боже! Что ты со мной делаешь?
Мохаммед повторил ласку.
- Мага wahda значит "один раз", "однажды". Значит, я могу дать тебе наслаждение одними пальцами.
Она не назвала бы это наслаждением - агония, мука.
- Можешь. А тебе? Тебе хорошо?
- Твоя плоть горит, Меган, пылом твоего желания. Да, мне приятно. А ты можешь получить облегчение таким образом?
- Я... не знаю.
- В таком случае давай посмотрим.
Он легко нашел ритм, в котором нуждалось ее тело, и заработал пальцами, превратившимися в мужское достоинство:
жестко, глубоко пронзая ее тело, задевая при каждом выпаде ту скрытую пуговку, о которой говорил. Меган вспомнила об
искалеченных арабских девушках, Может, и они сумели испытать нечто подобное, хотя бы под натиском подобных ласк?
Но тут все мысли вытеснил водоворот слепящих ощущений, и весь мир сузился до тепла руки, нажимавшей на
воспаленный бугорок, пальцев, продолжавших сладостную пытку. Ее тело выгнулось идеальной аркой, ища спасения, ожидая
большего. Он дал ей разрядку, не добиваясь своей.
- Я читал, что женщины неутомимы, - прохрипел он. - И могут достигнуть за ночь тысячи одного оргазма.
- Не думаю... - Она с трудом перевела дыхание. - Не думаю, что смогу вынести хотя бы еще один, не говоря уже о
девятистах девяноста девяти.
Его пальцы сжались на ее животе и одновременно скрючились в лоне.
- Поблизости есть родник, - буркнул он, - Мадрон-Уэлл. Это в миле или чуть дальше от церкви Мадрон.
- Да. - Меган подняла голову, лицо блестело от пота. - Я знаю его.
Но откуда ему известны подобные детали?
- Я хотел бы сходить туда с тобой.
Непослушное сердце снова ударилось в грудь, так что мягкие холмики тревожно затрепетали.
- А я хотела бы позаботиться о твоем удовлетворении. Его губы нервно дернулись, скривившись в горькой усмешке.
- Я уже говорил тебе, Меган. Евнухи отличаются от обычных мужчин.
Его пальцы подрагивали в ней, говоря, что он лжет. Он был мужчиной и, следовательно, мог найти облегчение. Если бы
только доверился ей.
- Мне нужно... вернуться к себе, - пробормотала она. - Взять... - Как глупо краснеть из-за того, что ей потребовались
нижнее белье и чулки, когда его пальцы все еще наполняют ее, а тело сотрясается от пережитого экстаза. - Взять плащ.
- По пути зайдем в твою комнату и возьмем все, что надо.
- Лучше ты тем временем прикажешь хозяину приготовить корзинку для пикника и положить туда обед.
- Ты не... передумала?
Он пробрался еще глубже, пальцы выпрямились, словно пытаясь пронзить ее насквозь.
- Нет, я просто голодна.
Он сменил направление движения и стал выходить из нее. Она застыла, мысленно следуя медленному отходу: один
сустав, второй...
- Я вчера не ужинала.
Его пальцы блестели в неярком свете. Меган подняла глаза и встретила его взгляд. Легкая улыбка тронула его губы.
- Не хочу, чтобы ты голодала из-за меня.
- В таком случае предлагаю вам накормить меня, сэр.
- Я не знал, что на свете существуют женщины, подобные тебе.
- Я не знала, что на свете существуют мужчины, подобные тебе.
Он мгновенно помрачнел, замкнулся.
- В твоей христианской Библии упоминаются евнухи, Меган.
- Но не мужчины, готовые на все, чтобы женщине было хорошо с ними.
Мохаммед вскочил на ноги одним гибким движением. Он был уже готов к любовной схватке, но отступил и,
наклонившись, поднял сброшенные накануне белый тюрбан и длинную рубаху. При каждом движении мускулы спины, ног и
ягодиц перекатывались под кожей круглыми булыжниками. Небрежно бросив губку на бюро, он надел рубаху, вынул из
верхнего ящика щетку с деревянной ручкой и провел по волосам. Пряди легли шелковистыми волнами.
Короткая боль стиснула грудь Меган. Какие красивые волосы! А у нее - прямые безжизненные космы!
Но чувство зависти тут же сменилось тихой радостью. Как приятно видеть мужчину за утренним туалетом! И привычки у
него как у англичанина: так же причесывается, чистит зубы...
Меган прикусила губу, чтобы не запротестовать, когда он обернул тюрбан вокруг головы. Когда же Мохаммед открыл
второй ящик и вынул широкие белые шаровары, она не сумела удержаться.
- Не надо!
Мохаммед вдруг застыл.
- Что именно? - спросил он не оборачиваясь.
- Мне казалось, что у арабов под рубашками ничего нет. Говорят, что и шотландцы ничего не надевают под свои килты.
Женщине... забавно воображать, будто стоит задрать мужской подол, и она получит все необходимое.
Мохаммед обернулся так поспешно, что белая рубашка взвилась в воздух.
- Ты... смеешься надо мной!
Он, казалось, до этой минуты не сознавал, что женщина способна на подобные выходки.
- Отнюдь, - капризно хмыкнула она, ощущая себя юной и беззаботной. - У англичанок нет чувства юмора, особенно
когда они сидят голыми перед полностью одетыми джентльменами. Впрочем, вероятно, в вашей стране об этом не ведают.
- Арабские наложницы и рабыни не ездят на пикники.
В качестве жены викария она устраивала немало пикников, но никогда не ездила на прогулку одна с мужчиной, без
сопровождения компаньонки.
- Вряд ли приятно гулять по пустыне, - мягко напомнила она.
- Что должен приготовить хозяин?
Его растерянность показалась ей очаровательной.
- Подозреваю, что гостиница подобного размера вряд ли может похвастаться разнообразным меню. Вполне достаточно
сыра и мясного пирога.
- Но ты будешь здесь, когда я вернусь?
Меган ощутила незнакомый трепет в груди. Несмотря на внешнюю суровость, Мохаммед так уязвим и беззащитен!
- Если меня не будет здесь, значит, постучишь во вторую комнату слева по коридору, - спокойно пояснила она. Он
повернулся к двери, тихо шелестя одеждами.
- Мохаммед!
Он остановился, но не оглянулся.
- Что?
- Откуда ты знаешь о Мадрон-Уэлл? Это местная достопримечательность.
- А ты? Тебе откуда о нем известно?
Вряд ли тень, снова окутавшая его лицо и вторгшаяся в комнату, имела какое-то отношение к пролетавшему облаку. Он
сказал, что между ними больше не будет притворства и лжи.
- Я родилась в Лендз-Энд, - негромко ответила она. - Моя мать, как и большинство здешних жителей,
придерживалась древних обычаев. Она окрестила меня в колодезной воде.
- Чем бы ты хотела запить наш обед? - спросил он в прежней деловитой манере. Меган подавила обиду.
- Благодарю, я довольствуюсь сидром.
Он открыл дверь и выскользнул из комнаты. Тихий щелчок возвестил о его уходе. Она сгорбилась под бременем лет,
неожиданно почувствовав себя старой и никому не нужной.
Куда девалась радость жизни? Чем она расстроила Мохаммеда? Что, если он не вернется?
Меган встала, подняла черное шерстяное платье и оделась. Подушку и простыню усеяли шпильки. Она собрала все до
единой. Сунула ноги в башмаки и схватила шляпу вместе с булавкой.
Внезапно внимание ее привлекла маленькая коричневая жестянка на тумбочке, на ней не было надписи. Ничто не
указывало на содержимое.
Повинуясь непонятному порыву, Меган открыла крышку.
Коробочка была наполнена чем-то вроде свернутых сосисок. Французские конверты! Она часто гадала, как они выглядят.
Не слишком большие. Как может поместиться туда такая внушительная плоть, как у Мохаммеда? Меган схватила кондом и
закрыла жестянку.
Коридор оказался пустым и темным, по всей длине лежала вытоптанная шерстяная дорожка. Над каждой дверью висел
масляный светильник, тускло поблескивая оловом. Она поспешила к себе. Ее встретило сверкание золота. Обручальное
кольцо поджидало на тумбочке возле аккуратно застеленной кровати.
При виде его она впервые за последние двадцать два года не почувствовала себя преданной, брошенной, обманутой.
Меган порывисто подбежала к окну, громко стуча каблуками, и откинула потертые шторы. Слепящее сияние ворвалось в
унылую комнату, доказательство того, что после тьмы всегда приходит свет. Повернувшись, она подхватила кольцо и
уронила в верхний ящик комода. Сейчас она снова чувствовала себя смущенной юной девушкой в ожидании первого
поклонника. И не помнила, как умылась, почистила зубы, расплела косу и расчесала волосы. Порывшись в комоде, она
вынула корсет, сорочку, нижние юбки, шерстяные панталоны... Нет, она не желала носить панталоны. Хотела быть дор.
ступной для Мохаммеда.
Наконец Меган вынула черную юбку и корсаж. И с досадой поняла, что вся ее одежда черная. Но сейчас некогда
беспокоиться о своем гардеробе. Она поспешно накинула сорочку и переплела косы.
Раздался резкий стук в дверь. Меган вздрогнула.
- Минуту! - воскликнул она, сжимая в зубах шпильки.
Стук повторился, на этот раз громче и требовательнее. В желудке туго затянулся узел. Трепеща от предвкушения, она
свернула косу узлом и заколола булавками на затылке.
Стук превратился в грохот.
Сейчас вся гостиница узнает, что Мохаммед рвется к ней в комнату! Она распахнула дверь. И немедленно отступила,
чтобы не столкнуться с ним. Черный плащ развевался на его плечах. В руке он держал помятое ведро.
- У них нет корзинок, - без предисловий пояснил он.
- Вот как? - пролепетала Меган, краснея, остро ощущая солнечное тепло, гревшее спину и беспощадно обнажавшее
облупленную краску на стене. Раньше ее нагота оставалась в тени, теперь же тонкий батист не скрывал тех перемен, которые
натворило с ее телом время: слишком мягкие груди, слишком округлые бедра.
- Если хочешь, можешь подождать внизу...
- Я никогда не наблюдал за одевающейся женщиной.
Ее румянец стал еще гуще.
- Ни один мужчина еще не видел, как я одеваюсь.
- Ты не наденешь корсет на наш пикник, - повелительно объявил он.
Меган недоуменно подняла брови:
- Прости?
- Корсеты сдавливают тело.
- Но и поддерживают... женскую грудь.
- Ты не нуждаешься в такой поддержке, Меган.
- Это мне решать.
- У мужчин тоже есть фантазии. - Взгляд черных глаз оставался настороженным. - Мне хотелось бы за обедом
смотреть на тебя и знать, что вижу настоящую плоть, а не мираж, созданный китовым усом.
Меган мысленно сражалась и с женой викария, коей была так долго, и с женщиной, которой хотела стать для этого араба.
Вчерашней ночью она не надела корсета, но...
Она глубоко вздохнула:
- Ты натянул штаны, когда вернулся к себе?
- Я таков, каким ты меня видела.
Неужели его плоть до сих пор остается восставшей? Она инстинктивно опустила глаза: перед рубахи откровенно
вздыбился. Он готов для нее и полностью доступен, если она захочет его иметь. Кипящая кровь обожгла ее щеки и забилась в
висках.
- Я не могу выйти на улицу в одном платье, - твердо заявила она, поднимая на него глаза. - Необходимо надеть
турнюр и нижние юбки, иначе подол будет волочиться по земле.
Мохаммед поставил ведро на аккуратно застеленную кровать.
- Прекрасно, я помогу тебе.
И сдержал слово.
У Меган никогда не было горничной. Ей никто не помогал одеваться с самого раннего детства, такого раннего, что она
уже и не помнила, когда принимала чью-то помощь.
Он застегнул лиф платья; пальцы невольно гладили ее грудь. Змея желания подняла голову.
- Спасибо, - пробормотала Меган, задыхаясь от соблазнительного пряного аромата мужского тела, принадлежавшего
исключительно Мохаммеду, и никому иному.
Когда она попыталась отстраниться, он вцепился в ее пуговицу.
- Ты сказала, что не из этих мест. - Пахнущее миндалем дыхание обдало ее лицо. - Почему же солгала?
- Последние тридцать лет я жила в Бирмингемшире, - правдиво ответила она. К чему обманывать? В этом больше нет
нужды. Она уже немолода, небогата, не представляет интереса ни для кого, кроме этого мужчины. - Лендз-Энд давно уже
не мой дом.
- И все же ты здесь.
- И все же я здесь. Мой муж оставил меня без гроша. Викарий, заменивший его, был холостяком и оказался настолько
добр, что позволил мне стать экономкой. В прошлом месяце он женился. Для двух женщин в доме попросту не хватало
работы, поэтому я... сама сказала, что хочу уволиться. Родители оставили мне маленький участок земли.
И тут в ней взыграла гордость. Она не могла заставить себя объяснить, Что этот так называемый участок размером не
более спичечного коробка и что Брануэллы даже в этой обители нищеты считались бедняками.
- Больше мне некуда идти.
- Ты успела попрощаться с родителями?
- Нет, - вздохнула Меган, знакомое сожаление на миг вернулось к ней.
- Ты приезжала на их похороны?
- Родители так и не простили мне брака с чужаком. Мой муж не был корнуэльцем, этого оказалось достаточно, чтобы
проклясть дочь. К тому времени как я узнала об их кончине, оба уже лежали в земле.
- А если бы тебе сообщили сразу? Приехала бы?
- Не знаю.
- Тебе понравилось, когда я проник языком в твой рот? Она едва не потеряла сознания при мысли о его языке и
одновременном биении упругого жезла в ее лоне.
- Да.
- Я тоже нашел это восхитительным. - Два ярких пятна расцвели на его щеках, Мохаммед опустил руки и отступил. -
Коляску сейчас подадут.
Меган схватила плащ с ржавых крючков, служивших гардеробом, и нахлобучила шляпу. В последнюю минуту вспомнив
что-то, она взяла перчатки и вынула из кармана оставленного на кровати платья французский конверт.
С терновых кустов свисали обрывки ткани: прошлогодние приношения матерей, лохмотья свивальников,
предназначенные умилостивить древних богов. Мохаммед смотрел на чистую весеннюю воду, задаваясь вопросом, зачем
привез Меган к Мадрон-Уэлл. Вода бурлила и кипела, вырываясь из-под камней. Она-то не стеснялась говорить правду.
Хилла-ридден, преследуемый - так в западном Корнуолле называли человека, чья жизнь была исковеркана кошмарами.
Легенда гласила, что такой человек мог излечиться, искупавшись в Мадрон-Уэлл.
Он жаждал исцеления. Жаждал искупаться в Мадрон-Уэлл и смыть прошлое.
- Говорят, году в 1650-м сюда пришел калека по имени Джон Трилайли, - начала Меган. Поля ее шляпы и складки
вуали защищали лицо от посторонних взглядов. - Три раза подряд он видел во сне, что должен окунуться в источник, но не
мог идти сам, и никто не соглашался привезти его. Поэтому он полз всю дорогу и омылся этими водами. Говорят, что он
исцелился и ушел на своих ногах.
- И ты веришь этому? - бесстрастно осведомился Мохаммед.
- Ну... эта история выглядит правдоподобнее, чем многие сказки.
Меган подняла глаза. Солнечные лучи беспощадно высветили тонкие линии, прорезавшие ее белую кожу.
- Разве в твоей стране нет подобных сказок? Аравия была пропитана ими - джиннами, гуриями, волшебными оазисами.
Мохаммед собрался рассказать ей об Аравии.
- Иногда евнухи женятся, - выпалил он вместо этого.
Зеленые глаза остались безмятежно спокойными.
- Что ты имел в виду, когда упомянул, будто плоть евнухов, подобных тебе, может восстать? Разве есть и такие,
которые... не могут этого?
Где-то чирикнула птичка, ручеек, звеня, бежал по камням. Все это казалось таким далеким... те годы, когда он был
здоровым и нормальным... да и тот день, который все изменил.
- Существует три вида кастрации, - начал он. - Есть sandali, или castrati, У них удаляются и пенис, и яички. Их
аккуратно отрезают бритвой, у некоторых удален только пенис. У подобных мне яички либо отрезаются, либо
раздавливаются.
Он говорил, не повышая голоса, словно все это происходило с кем-то посторонним, словно совершаемые над людьми
преступления считались не чудовищными, но чем-то вполне естественным. Вероятно, так оно и было в Аравии.
И только теперь в ее глазах появился давно ожидаемый ужас.
- Но как эти несчастные... облегчаются?
- Они мочатся через соломинку или садятся на корточки, как женщины.
- Значит, эти люди - мужчины, лишенные своего достоинства, - должны страдать без всякого утешения?
- Степень желания у евнуха соответствует возрасту, в котором он был оскоплен, - стоически продолжал Мохаммед, не
в силах солгать и сказать, что евнух никогда не испытывает желания, потому что это было бы неправдой.
Испытывали. Даже те, кого искалечили в детстве. Даже те, кого называли sandali.
- И в каком возрасте ты...
Она осеклась, боясь произнести ненавистное слово.
- Меня кастрировали в тринадцать лет, - коротко пояснил он.
Он рано возмужал. В тринадцать на лице уже пробивались усики, и девушки посматривали в его сторону.
- Но те мужчины, которые теряли свое достоинство... Как они...
Можно было не договаривать. Он понял.
- Некоторые евнухи довольствуются тем, что доставляют женщинам наслаждение.
- Не могу представить, как можно заботиться об удовольствиях других, не имея возможности разделить его.
Однако она любила человека, отказавшегося прийти в ее постель.
- Евнухи, у которых нет ни пениса, ни яичек, женятся, - нерешительно признался он.
Она промолчала, только взгляд стал настороженным. И он немедленно пожалел о своей откровенности.
Мохаммед не желал говорить о прошлом. Не желал думать о будущем. Он только хотел наслаждаться теплым днем и
своей первой... и последней женщиной. Даже сумей он найти облегчение с проституткой, все равно никогда не
удовлетворился бы союзом без страсти и любви.
Протянув руку, он вытащил шляпную булавку и стянул с Меган черную шляпку. Солнце окрасило ее рыжеватые волосы в
осенние тона, припорошив серебром.
- У тебя прекрасные волосы. Зачем ты их так туго стягиваешь?
Меган в свою очередь подняла руки и стала на носочки, пытаясь достать до его головы.
- У тебя тоже. Зачем ты прячешь их под тюрбаном?
И с этими словами потянула за конец белого полотнища, заткнутый внутрь. Мохаммед не шевельнулся, глядя на ее
запрокинутое лицо.
- Мусульмане никогда не показываются на людях с непокрытой головой.
Но Меган уже разматывала тюрбан, не замечая, что ее грудь прижата к его темному плащу, целиком сосредоточившись на
своем занятии.
- Англичанка не должна распускать волосы на людях, - пояснила она, погладив его подбородок.
- Здесь никого нет, - заметил он, остро ощущая ее прикосновение.
Прохладный ветерок овеял его голову. Меган отступила, торжествующе размахивая тюрбаном.
- Совершенно верно.
- Я голоден, Меган, - заметил он.
- А что ты захватил с собой? - живо поинтересовалась она.
У него перехватило дыхание. Ни одна женщина до Меган не подшучивала над ним, не поддразнивала, не втягивала в
чувственные перепалки.
- А что бы ты хотела? - чересчур ворчливо осведомился он.
Но ее не отталкивали ни его тон, ни его тело.
- Мясного пирога, - мечтательно протянула она.
- В таком случае тебе повезло. Здесь лежит мясной пирог.
Меган рассмеялась, послышалось испуганное хлопанье крыльев - это она спугнула певчую птичку.
Его чресла напряглись. Он развязал плащ и расстелил на земле. Она расстегнула свой плащ и бросила поверх.
Соски почти рвали лиф платья.
- Ты замерзнешь, - предупредил он.
- Не больше, чем ты, - отмахнулась она.
Повернувшись, он зашагал к каменной ограде, где оставил ведро. Широкий тобс обвивался вокруг голых щиколоток и его
жаждущей плоти. Схватив ведро, он обернулся. Меган сидела на плащах, чинно подоткнув под себя подол и стягивая черные
шелковые перчатки. Он надвинулся на нее. Она подняла глаза и воззрилась на его пах, где ткань угрожающе натянулась.
- Ваш пирог, мадам! - объявил он, ставя ведро рядом с ней. Меган отложила перчатки и вскинула голову:
- Не вижу.
Жар, обуявший его, не имел никакого отношения к солнечным лучам.
- Приглядитесь получше, мадам.
- Он закрыт тканью, - пожаловалась Меган. - Может, лучше снять ее?
Мохаммед вспомнил тепло ее губ и ласки языка, когда она целовала его жезл. Вспомнил и задрожал.
- Мы оба простудимся, - снова предостерег он. Меган положила руку на верхнюю пуговицу лифа.
- Зато навсегда сохраним счастливые воспоминания о мясном пироге, не так ли?
Она расстегнула первую пуговицу... вторую... третью... Лиф сполз с плеч. Груди, согретые солнцем, мерцали, как
алебастровые. Полные. Тяжелые. Совершенные.
- Распусти волосы, - сдавленно попросил он.
Она закинула руки за голову, и груди приподнялись. Волосы под мышками оказались рыжевато-каштановыми.
Длинная толстая коса упала на плечо. Вытащив шпильки, Меган медленно расплела ее и расчесала пальцами. Она была
готова удовлетворить все прихоти евнуха. Он не мог сделать для нее меньшего. Мохаммед рывком стащил с себя тобс,
отшвырнул не глядя и встал перед ней на колени. В тусклом свете раннего утра, при закрытых занавесках, было заметно
лишь его состояние, но не шрамы. Теперь же, при свете дня, скрыть их было невозможно.
Но она не испугалась, не выказала отвращения при виде искалеченного мужчины. Только торжественно открыла ведро с
едой. Он так же торжественно принял из ее рук кусок пирога, сел, скрестив ноги, ясно сознавая, что она видит все... его
шрамы, его желание, все, что он старательно прятал целых сорок лет. Меган достала небольшой кувшин с сидром, разлила по
стаканам. При каждом движении грудь колыхалась, а соски пронзали ледяной весенний воздух. Он поспешно откинул назад
ее волосы, чтобы лучше видеть груди.
Пирог оказался безвкусным, сидр - кислым, однако ему показалось, что он никогда не пробовал ничего лучше. Когда
они осушили кувшин, доели пирог и облизали пальцы, Меган аккуратно сложила посуду в ведро. Потом встала и переступила
через юбки. Волосы снова закрыли ее лицо.
- Я хочу оседлать вас, сэр.
Двадцать четыре часа назад он посчитал бы ее ненормальной. Двадцать четыре часа назад он не впустил бы вдову,
притворившуюся шлюхой. Но сейчас он одним движением сбросил ее одежду с плащей и лег. Солнце припекало. Встав
перед ним на колени, Меган сжала могучий жезл. У него зашлось сердце. Влажное тепло обнимало его. Он почти терял
сознание.
Мохаммед сосредоточился на лице Меган, решительно пытавшейся ввести его в себя. От напряжения она даже прикусила
нижнюю губу, совсем как старательная школьница, готовившаяся к экзамену.
- Возьми меня домой, Меган, - хрипло попросил он, гадая, где же его дом.
И вдруг ее портал раскрылся, и она поглотила его. Он застонал. Ее волосы щекотали его пах. Кончик жезла проникал все
дальше. Он ощущал, как лихорадочно бьется ее пульс.
Меган сконфуженно посмотрела на него сверху вниз:
- Наверное, я чересчур стара для такого.
Он стиснул ее бедра.
- Вряд ли, мадам, а теперь скачите на мне, - процедил он. - Как та юная девушка на своем парне.
"Покажи, что это такое - снова стать молодым, здоровым и беззаботным", - молчаливо молил он.
Она нерешительно приподнялась: прохладный воздух прошел по его жезлу, хотя головка была охвачена расплавленным
раскаленным металлом. Меган смотрела на него чувственно повлажневшими глазами, в которых светилось желание
доставить ему радость. Но он жаждал ее сочувствия, он хотел ее эгоистичного самоудовлетворения.
Он вскинулся и одновременно потянул ее вниз, вынуждая принять его твердость: больше ему нечего было дать.
Меган медленно усваивала ритм: вверх - бедра и лоно сжимают его; вниз - бедра и лоно раскрываются. В слепом
вожделении она подалась вперед и припечатала его ладони своими. Ладонями женщины, привыкшей к стирке и кухонной
плите.
Солнце озарило ее светящимся нимбом. Мохаммед молча наблюдал, как колышутся ее груди и натягиваются жилы на
шее. Хриплое дыхание сливалось с сочными шлепками плоти о плоть. Меган скакала на нем, пока он не ощутил солнце на
своей спине, и землю под ногами, и ветер в лицо, потому что оба они ускакали галопом в прошлое, где были молоды и
невинны.
И вдруг все замерло: скачки, движения, бег к свободе. Меган смотрела на него: лицо залито потом и светом, волосы липли
к щекам и груди. Ее лоно трепетало в блаженных спазмах, сжималось, расслаблялось, сжималось, расслаблялось... вокруг его
сердца.
Мохаммед подавил мучительный крик. Он еще не был готов снова вернуться в тело евнуха. Не сейчас, когда кровь попрежнему
пела в жилах и желание огнем пробегало по спине. Меган отдышалась и подняла голову:
- Ты не можешь, верно?
Он не стал притворяться, будто не понимает.
- Не могу.
Но, Боже, Аллах, он хотел! Как он хотел!
- Я дам тебе облегчение, Мохаммед. Она поспешно встала на колено, и он выскользнул из нее, хотя напряженное
твердое копье тянулось к ней. Он не мог наглядеться на эту красоту: женское лоно - розовое, влажное, обрамленное
крутыми черными завитками, темнее, чем у нее на голове и под мышками. Меган быстро подняла ногу и перенесла через
него, так что теперь ее ноги были скромно сжаты.
- Пойдем со мной, - велела она таким же беспрекословным тоном, каким он отдавал приказания раньше.
- Зачем? - с трудом выговорил Мохаммед, пытаясь прийти в себя.
Почему они не могут остаться здесь, пусть и ненадолго?
- Я хочу сделать приношение, - загадочно обронила Меган.
Нагнувшись в водопаде сверкающих прядей, она достала что-то из кармана плаща. Мохаммед не успел разглядеть, что
именно: она тут же выпрямилась и направилась к источнику. Ягодицы мягко перекатывались, бедра покачивались.
Он последовал за ней.
Меган встала перед естественной купелью, где матери крестили детей, опустила правую руку в воду, зачерпнула и,
повернувшись, вылила воду на его плоть. Мохаммед ахнул. Вода оказалась ледяной. Еще недавно грозный, готовый к бою
жезл увял на глазах.
Не обращая внимания на дело рук своих, она сосредоточенно развернула французский конверт и повесила на куст,
украшенный сотнями развевающихся лоскутов.
Мохаммед чуть не расплакался. Она окрестила его мужской придаток, как женщины крестят новорожденных! И оставила
конверт в знак благодарности, подобно матерям, отрывающим полосы от свивальников!
- Думаешь, удача, которую просят хорошие матери для своих малышей, посетит и меня? - грубовато усмехнулся он.
- Обязательно, - твердо заверила она. - Но позже. В теплой комнате и мягкой постели.
Он уже испытал одно чудо прошлой ночью, в глубинах ее тела, и второго не ожидал. Мохаммед помог Меган одеться:
расправил нижние юбки, подвязал турнюр, застегнул верхнюю юбку и лиф. И даже заплел в косу волосы, нагретые солнцем и
ставшие мягче пуха. Все это время Меган почти не шевелилась, не привыкшая к тому, чтобы кто-то заботился о ней.
И Мохаммед не переставал удивляться ее мужу. Каким же идиотом нужно быть, чтобы отвергнуть любовь Меган! Будь
она его женщиной, он предупреждал бы ее малейшее желание.
Но он не мужчина, а евнух.
Меган уложила косы, нахлобучила шляпу, натянула перчатки, пока он натягивал тобс и обматывал тюрбан вокруг головы.
Сегодня он был тяжелее булыжника.
Они молча пробрались сквозь чащу разросшихся кустов терновника и подошли к коляске. Мохаммед отвязал пасущуюся
лошадь и запряг. Меган самостоятельно забралась на сиденье.
Ему хотелось сорвать с нее траурные плащ и шляпу. Съесть еще немного невкусного пирога, запить прокисшим сидром,
полежать на солние, видя над собой ее обнаженное тело.
- Ты сказал, что евнухи, лишенные мужского достоинства или мошонки, иногда женятся, - начала она, не сводя взгляда
с мерина, неторопливо шагающего по тропинке.
Губы Мохаммеда мрачно сжались.
- Да.
Он знал, что последует за этим.
- Но они не женились бы, если бы не могли наслаждаться женскими ласками. Не так ли? Мохаммед встряхнул
поводьями.
- Так.
На обратном пути никто не произнес ни слова. Но Мохаммед чувствовал решимость Меган дать ему удовлетворение.
Решимость, порождавшую одновременно гнев и надежду. Злость на ее нежелание понять ущербность евнуха; надежду на то,
что она докажет его способность познать все плотские радости.
Молодой конюх придержал мерина, пока Мохаммед выбирался из коляски. Впервые он обрадовался тому, что
ежедневные физические упражнения помогли ему сохранить форму и не разжиреть, подобно многим евнухам. Его сила
поможет ему неустанно ублажать Меган.
Повернувшись, он предложил ей руку. Но она яростно полоснула взглядом мальчишку. Не нужно было и оглядываться,
чтобы понять, в чем дело. Бедняга вытаращился на араба, одетого, как ему казалось, в женскую рубаху.
- Меган, - тихо окликнул Мохаммед. Она неохотно отвела глаза от конюха.
- Я привык к любопытству окружающих, - пояснил он.
Меган подала ему руку, но хмуриться не перестала.
После свежего воздуха и яркого солнца полутемные тесные помещения действовали на нервы. От едкого запаха тушеной
капусты с говядиной к горлу подкатывала тошнота. Хозяина, любезно согласившегося привести Мохаммеду шлюху, не было
на месте. Из пивной доносился громкий гвалт. Пока их не было, служанка успела прибрать комнату. Постель была застелена,
стул стоял у камина, кувшин занял свое место в тазике. Все следы ночных похождений исчезли, словно здесь никогда не
бывало женщины.
Мохаммед запер дверь.
Меган ждала его у кровати.
- Верю, что ты дашь мне новое наслаждение, Мохаммед.
- Разденься, Меган.
Меган, не спуская с него глаз, освободилась от одежды.
- Садись на постель, - резко приказал он.
Она повиновалась.
Он безмолвно снял тюрбан, сорвал с себя рубаху. Что он собирается делать?
Меган бросила на пол подушку, он встал на нее коленями. Ему не пришлось просить ее раздвинуть ноги. Мохаммед
нежно сжал ее груди, набухшие и чувствительные, окутанные полуденной тенью. Опустив руку, он коснулся ее лона: клитор
был все еще налит кровью, нижние губы блестели влагой. Нетронутые красотой и жестокостью, воплощением которых была
Аравия.
Она легко приняла в себя палец, второй... Он смотрел на тесное кольцо ее плоти и темное вторжение своей руки. Из ее
тела лилась влага, жемчужно-белый любовный напиток. Он медленно продвигался вперед, пока оба пальца не исчезли из
вида. За ними последовали третий и четвертый, неукротимо втянутые в крохотную бездну. Меган поморщилась, но не
воспротивилась. Она не откажет ему ни в чем, а он не знал причин такого великодушия.
Чуть подтянувшись, он взял в рот ее левый сосок. Ее сердце билось прямо ему в язык, отдаваясь в кончики пальцев. Лоно
женщины предназначено для рождения детей. Груди женщины должны питать новорожденных. Но от их союза не будет
отпрысков.
Он сосал, давая ей помощь, в которой она нуждалась. В которой нуждался он. В которой они нуждались оба.
Теперь он проник в нее четырьмя пальцами: до первого сустава... до второго... растягивая так, как не смог бы ребенок.
Меган сжала его внутренними мышцами. Он обвел большим пальцем клитор, наслаждаясь ее внешней твердостью и
внутренней мягкостью.
Ее оргазм разбился о его пальцы, вынуждая разделить ее удовольствие и боль. Предательская капля влаги повисла на его
жезле.
Прохладные пальцы прижались к его ушам; жар ее дыхания шевелил волосы на его голове. Она зарылась лицом в
волнистые пряди, пока он высасывал из нее последние спазмы наслаждения.
Прошло несколько долгих минут, пока они сидели в той же позе: его пальцы в ее лоне, ее сосок у него во рту,
соединенные так, как не было и не могло быть описано ни в одном эротическом трактате. Наконец он неохотно выпустил
сосок. Тяжесть, пригибавшая его голову, исчезла, пальцы стиснувшие уши, скользнули к его щекам. Щекам, на которых не
было щетины, могущей уколоть тонкую кожу. Не было, и быть не могло. Он поднял голову и встретил ее выжидающий
взгляд.
- У меня был сын, - сказал он.
Ее пальцы застыли на его щеках. Мышцы лона плотно обхватили его пальцы.
- Не сын от плоти моей, - хрипло пояснил он, - просто мальчик, порученный моим заботам, когда мне исполнилось
двадцать семь. Мы... - он не выдаст причину ссылки своего питомца: не его эта тайна, - приехали в Англию девять лет
назад. На прошлой неделе он пригрозил убить меня, если я посмею обидеть его женщину.
В глазах стыл океан боли. А может, она видела всего лишь страх. Ужас перед тем, что другой мужчина предпочел
разорвать многолетние духовные узы, если он причинит зло его женщине.
- Слова, сказанные в порыве гнева, лучше поскорее забыть и простить, - посоветовала она.
- Эти слова были произнесены не в запальчивости. Он чуть согнул в ней пальцы, Меган сжалась.
- Он убил бы меня, и не мне его осуждать. Он лишь выполнял свой долг.
- Ты представлял... опасность для этой женщины?
- Да.
Пульс, бившийся в ней, участился.
- Почему?
-.Потому что ревновал.
Воспоминания всколыхнули в нем боль и ярость.
- Потому что хотел того, что было у него. Свою женщину.
- Но ты не сделал ей зла.
- Нет.
По-прежнему ли вместе те двое или он необратимо встал между ними?
- Он... он живет здесь?
- В Лондоне.
- И поэтому ты приехал в Лендз-Энд? Сбежал от этого человека и его... женщины?
Мохаммед открыл рот, чтобы сказать правду. И не смог.
- Одна арабская женщина вышла замуж за евнуха, - услышал он собственный голос. - У него не было ни жезла, ни
яичек. Однако она утверждала, что муж способен на оргазм. И утверждала, будто он доходит до такого неистовства, что ей
приходится защищаться подушкой, иначе он может изгрызть ей груди. И при этом смеялась над ним с другими женщинами,
издеваясь над евнухом, опустившимся до такого позора.
Мохаммед словно вновь слышал хохот, грубые издевки.
"Я не таков", - думал он, корчась от мук. И докажет Меган, что он не таков. Ему не нужна женщина для того, чтобы
получить облегчение. Он сам способен на это. Когда он вынимал пальцы, плоть Меган словно присасывалась к ним, не желая
отпускать. Но вместо пальцев он дал ей свое копье, погрузившееся так глубоко, что уже не осталось места для мыслей об
Аравии или евнухах.
Он подался к Меган, дрожа от желания, такого сильного, что хотелось выть. Со всхлипом втягивая воздух, он зарылся
лицом в местечко между ее шеей и плечом. Нежные пальцы погладили его по волосам, прижали теснее.
- Скажи сейчас, - прошептала она. Как он мог сказать ей? Это мерзко и неестественно. Мужчина не должен нуждаться
в чем-то, кроме женского лона.
- Говори же, - настаивала она, - пожалуйста. Доверься мне, Мохаммед. Доверься так же беззаветно, как я доверилась
тебе.
Он сильнее вжался в ее шею, лоно, стремясь затеряться в ней... но безуспешно.
Из-за решения одного мужчины. Из-за целой культуры, в обычае которой было принято уничтожать жизни, но не
желания.
- У мужчины есть железа, которую можно ласкать, - прерывистым шепотом признался он.
Меган замерла: даже пульс, лихорадочно бившийся в его губы, казалось, остановился. До нее наконец дошло, что есть
единственное место, где мужчину можно ласкать изнутри.
- Как женщина сумеет найти эту железу? - пробормотала она.
Он повторил то, что слышал от других евнухов, созданий, которые не должны были хотеть сексуального удовлетворения,
но все же хотели.
- Говорят, что она имеет размер и форму нелущеного ореха. Ее называют третьим миндалем.
- Я хочу дать тебе все, Мохаммед. Подарить такое же наслаждение, какое было даровано мне.
Он почти вырвался из уютных объятий.
- Это не одно и то же!
- Ты боишься?
Она права, он боится. Боится, что блаженство, которое она уже дала ему, больше не повторится. Боится потерять тот
малый остаток мужественности, который ухитрился сохранить.
- Это противоестественно, - выдавил он. Почему она не хочет ничего понимать?
- Мохаммед, удовлетворение не может быть противоестественным. Чудовищно то, что сделали с тобой. Бесчеловечны
мужчины, любящие женщин только за их способность рожать детей. Но не это, Мохаммед. Ты сказал, что получаешь
удовлетворение в моем удовольствии. Позволь мне разделить твое. Позволь знать, что я могу ублажить тебя, как ты ублажил
меня.
- Они смеялись, - прохрипел он.
- Я никогда не стану смеяться над тобой.
Он осторожно отодвинулся и встал. Меган схватила подушку и опустилась перед ним на колени. Он смотрел на ее
макушку, на косу, струившуюся по спине. Она походила на школьницу. Но руки, сжимавшие его, не принадлежали
школьнице. Они принадлежали женщине. Пламя охватило его плоть.
Она подняла глаза и поймала его взгляд.
- Это и для меня тоже, Мохаммед. У меня никогда не было возможности дотронуться до мужского тела. Я всегда буду
бережно хранить воспоминания о том, что ты доверился мне.
И она подтвердила правдивость своих слов, взяв его в рот.
Он слепо схватил ее за шею... такую тонкую, беззащитную, и ощутил тепло ее языка глубоко внутри. Она стала
посасывать. Он чуть отставил пальцы, ощущая одновременно горячие глубины ее рта и ритмическое сокращение мышц
челюсти. Да, было некое удовольствие в том, что женщина сосет мужской член, но в глубине таилась неуверенность. Сейчас
он полностью в ее власти.
Она может ранить его. Причинить боль. И он ничего не сможет сделать.
Испытывает ли она такое же чувство беззащитности, когда он берет ее в рот и сосет? Испытывают ли все женщины
подобную беззащитность, когда мужчины берут их, все равно - пальцами или плотью? Когда они оказываются полностью
во власти мужа или любовника?
А Меган? Что ощущала она? Отчаянно втягивая воздух, он откинул голову. Мир сузился до губ Меган, языка Меган,
боязни острых зубов Меган. Он таял, хотя никогда еще не был так тверд. Он не хотел того, что предлагала она. Он хотел
быть как все другие мужчины, получать наслаждение, подобно им.
Она просила довериться ей. Но он не доверял никому с тринадцати лет. Как он мог довериться этой женщине? Как мог не
довериться ей?
Он раздвинул ноги. Она нашла его, проникла внутрь. Ее палец был скользким и мокрым, смоченным соками ее тела. Он
стиснул веки, отдаваясь нахлынувшим эмоциям. Мышцы сжимались, препятствуя ее вторжению. Препятствуя непрошеной
дрожи наслаждения, рожденной ее прикосновениями.
Он ахнул, почувствовав, как она стала частью его. И снова ахнул, когда она нашла ту железу, о которой он говорил.
Разящая молния пронзила его позвоночник и вылетела из истомившегося фаллоса. За прикрытыми веками сверкнул свет, в
ушах зашумели голоса.
Он стиснул зубы, чтобы не дать воли слезам, переполнявшим глаза и рвавшимся наружу. Именно этого он хотел, хотел
женщину, которая без отвращения посмотрит на его искалеченное тело, как сам он смотрит на себя самого. Женщину,
которая возьмет то, что он способен предложить, и не станет унижать его за то, что он не сможет дать.
Его мир разлетелся на сотни осколков: прошлое, навязанное ему, настоящее, которое принесло удовлетворение,
безрадостное будущее, разверзшееся перед ним.
Отчаянный крик вырвался у него, и он снова стал человеком. Мужчиной.
Дар Меган ему.
Он открыл глаза.
По щеке Меган катилась прозрачная капля.
- Я была частью тебя, Мохаммед. Никогда не чувствовала себя такой могущественной, такой прекрасной. Спасибо за то,
что доверился мне.
- Мохаммед - имя, данное мне арабами. Мое английское имя - Коннор, Коннор Треффри.
Она узнала это имя. Треффри были самыми состоятельными рыбаками в западном Корнуолле.
Меган отняла руки. - Как? - прошептала она.
Как он стал евнухом? Как мог обмануть Меган, он, обвинивший ее во лжи?
- Я любил море, - выдохнул он, безумно нуждаясь в ее тепле и близости, но не умея выразить чувства, которые держал
в узде целых сорок лет. - И мечтал только об одном: стать рыбаком, как отец, как мои братья. Поэтому и убедил отца
позволить мне выйти в море. Налетел шквал, шхуну сбило с курса. Нас подобрал корабль, оказавшийся невольничьим
судном. Нас отвезли в берберский порт и продали. Больше я никогда не видел отца.
Не было слов, чтобы описать тот ужас, который ему пришлось пережить. Один, в неволе, впервые оторванный от дома,
без надежды на возвращение.
- Но ты был... англичанином.
Горькая улыбка искривила его губы, но не отразилась в глазах.
- Арабу, купившему меня, было все равно, кто я. И моя мятежная натура пришлась ему не по вкусу. В Аравии недаром
ходит пословица "Бери жену для детей, бери мальчика для удовольствия". Хозяин любил юношей. Когда я отказался
покориться ему, он приказал стражникам держать меня, пока египетский наемник безжалостно давил мои яички. Потом он
перепродал меня сирийскому торговцу.
Он смотрел в ее зеленые глаза и видел не просторы Англии, а бесплодную пустыню и тринадцатилетнего, измученного
пыткой мальчишку.
- У меня началось нагноение. Сириец отсек бесполезный мешочек, висевший между моими ногами, и зарыл меня в
раскаленный песок, чтобы остановить кровь.
И без того бледная кожа Меган стала мертвенно-бледной.
- Я больше не помню той боли.
Уголок рта нервно дергался. В глазах стояли ослепительно желтое солнце и алые ручейки крови.
- Зато помню, что рыдал, как девчонка. И хотел умереть... но мне не позволили.
- Я рада, что ты не умер, - чуть слышно прошептала она.
Теперь он тоже был рад.
- Я не мог заставить себя сообщить родным о своем возвращении, - неожиданно признался он.
Но в ее глазах по-прежнему не было осуждения.
- Они считают тебя мертвым?
- Уж лучше так, чем знать, что сын и брат стал евнухом.
- Не желал, чтобы они узнали о случившемся?.. Они не отвернутся от тебя. Как можно?!
- Я самый младший в семье. У меня три старших брата и сестра. Я был любимчиком. И хотя прожил в Англии девять
лет, не навестил родителей. Они умерли, не зная, что я жив. Я не поехал на их похороны
- Родным известно о твоем приезде?
- Да, позавчера я послал им записку. В тот день, когда он решил найти шлюху.
- Завтра я пошлю вторую, - бесстрастно сообщил он. - Мы встретимся за пятичасовым чаем, как полагается у
англичан.
- Почему ты едешь к ним сейчас, против воли? - тихо допытывалась она.
Потому что собственная ненависть пугала его. Потому что настала пора примириться с собой. И Корнуолл казался
подходящим местом для начала новой жизни.
- Мне пятьдесят три, а я не знаю, кто такой евнух, проживший сорок лет с именем Магомета на устах. Но я хочу
получить все, что принадлежало бы Коннору. И кто же я по-твоему, Меган? Мохаммед или Коннор?
- Ты - тот, кого я крестила сегодня, - твердо ответила Меган.
Ему показалось, что тяжелый кулак с размаху ударил его в грудь.
- Вряд ли богов можно умилостивить французским конвертом, Меган.
- Возможно, но уже в мае это приношение даст немало пищи для догадок и размышлений.
Стоит ли думать о мае? Стоит ли думать о решении, которое придется принять не позже чем завтра?
- Обними меня крепче, - глухо попросил он и впервые за сорок лет произнес одно простое английское слово: -
Пожалуйста. Ляг со мной в постель и держи меня в своих объятиях всю ночь.
Розовые рассветные лучи пронизали тьму спальни. За стенами зашевелились постояльцы. Слышались шаги, голоса, плеск
воды. Звуки, которых она не замечала раньше.
Чужая жизнь.
Меган боялась двинуться под тяжестью его головы на груди, прислушиваясь к его дыханию. Кого она обнимала?
Как отнесутся к нему родные? Примут ли в семью?
Его рука сжала ее талию.
Она давно догадывалась, что он не спит.
- Мне пора.
Он не ответил.
Ей показалось, что сердце ее разрывается. Как глупо надеяться, что он попросит ее остаться!
Мохаммед... Коннор не остановил ее, когда она выскользнула из кровати. Не остановил ее, когда она поспешно одевалась,
вздрагивая от холода и слез, бесшумно скользивших по щекам.
Не остановил ее, когда она тихо открыла дверь и ушла из его жизни. Чтобы никогда не узнать, обрел ли он покой.
Оказавшись в своей комнате, Меган яростно оттерла лицо, почистила зубы, причесалась и сложила вещи. Пора идти
своим путем.
Хозяин гостиницы, приземистый коротышка с редеющими, зачесанными назад жирными волосами, сально ухмыльнулся,
очевидно, зная о ночи, проведенной с человеком, которого он знал под именем Мохаммеда. Мег сжалась бы от унижения и
позора. Меган надменно вздернула подбородок.
- Мне нужен экипаж, чтобы добраться до дома Брануэллов.
- Ничем не могу помочь, леди.
- Тем не менее я желаю нанять коляску и кучера.
- Это обойдется вам в шесть шиллингов.
Чудовищная сумма! Но выхода нет. Иначе придется идти пешком десять миль.
- Я согласна.
Кучер оказался угрюмым, неразговорчивым старикашкой, надвинувшим на нос потертый котелок. Он не помог ей
погрузить багаж. Меган забралась на сиденье рядом с ним. Для Корнуолла погода выдалась необычной: два солнечных дня
подряд.
Меган подумала о французском конверте, хлопавшем на ветру. Вспомнила о своих волосах, распущенных по спине, как у
юной девушки. Мысленно поблагодарила человека, который дал ей полную свободу от всех ограничений, наложенных
возрастом и боязнью осуждения. Снова ощутила во рту вкус теплой жидкости, брызнувшей в самое горло. Наслаждение
мужчины куда более ценно, чем его семя.
Меган выпрыгнула из экипажа и выкинула свои вещи.
Он выложил на измятую кровать черный сюртук, сшитый у английского портного, крахмальную сорочку и темные брюки.
Рядом легли белый тобс, широкие белые шаровары и отрез белой ткани на тюрбан. Как можно отбросить последние сорок
лет, словно их и не было? Как можно найти хоть какой-то покой, если ему не суждено его найти? Как могла Меган
выскользнуть из его объятий и постели, комнаты и жизни, будто они не разделили близость, подобной которой никому и
никогда не пришлось познать?
Он опустил глаза и попытался выбрать. Жить как англичанин? Или продолжать существование араба?
Меган, не обратив внимания на ухмылявшегося хозяина гостиницы, взлетела по узкой лестнице. Коридор растянулся на
целую милю; потертая дорожка превратилась в море патоки, где тонули ее ноги. Он ничем не дал понять, что хочет остаться
с ней. Зачем ей унижаться и ставить его в щекотливое положение?
Муж отверг ее. Что, если и этот человек сделает то же самое? Тридцать шесть часов назад она считала, будто нет ничего
труднее, чем поднять вуаль и показать свое изборожденное морщинами лицо арабу, захотевшему позабавиться со шлюхой.
Но сейчас решиться было куда труднее.
Меган подняла затянутую в перчатку руку и постучала. Пока она дожидалась ответа, прошла целая вечность. Дверь
неожиданно распахнулась. Глаза Меган широко раскрылись. Мужчина, стоявший на пороге, разительно отличался оттого,
кто впустил ее той ночью.
- Ты... ты надел брюки, - пробормотала она. Его ответ отнюдь не звучал ободряюще.
- Да, - коротко обронил он.
Ее взгляд задержался на белом тюрбане, по-прежнему украшавшем его голову, спустился к черным глазам, точеным
чертам смуглого лица. Напряженного. Встревоженного. Словно он тоже ждал...
Ее появления?
В своем темном костюме и белой сорочке он выглядел настоящим англичанином, и все же...
- Ты закрыл волосы, - выпалила она.
- На свете есть только одна женщина, которая имеет право смотреть на них, - твердо ответил он.
- Я не требую замужества, - выдохнула она, почти теряя сознание.
- Моя семья будет справедливо оскорблена, если я появлюсь с наложницей, - сдержанно пояснил он, на миг став тем
человеком, который открыл дверь тридцать шесть часов назад.
Сердце Меган ушло в пятки.
- Ты просишь, чтобы я стала твоей женой?
- Со мной не просто.
- Ты уже говорил.
- Я не могу стереть годы жизни в Аравии.
- Я бы и не позволила ничего подобного.
- Я евнух.
- Если ты и евнух, осмелюсь заметить, что многие женщины желали бы, чтобы их мужья были таковыми. Лицо его
помрачнело еще больше.
- Не знаю, найдется ли для меня место в Корнуолле.
- Я с удовольствием посмотрю другие места в Англии... или чужеземных странах.
Сможет ли она жить в Аравии, где женщины уродуют женщин, а мужчины кастрируют мужчин?
- Неизвестно, пойдут ли мне брюки.
- Я предпочитаю твое одеяние.
- Тобс!
- Прошу прощения?
- Это называется "тобс".
- Прости.
- Да, - кивнул он.
Меган недоуменно моргнула:
- Что "да"?
- Да, я прошу тебя выйти за меня замуж. Неужели счастье может причинять такую же боль?
- Как мне называть тебя? Мохаммед или Коннор?
- Как тебе будет угодно.
На людях он может быть Коннором, но в уединении их спальни навсегда останется Мохаммедом.
- Я хочу выучиться арабскому, - твердо объявила Меган.
- Я стану твоим наставником.
- И сбрить все волосы на теле.
Его глаза внезапно сверкнули нестерпимым блеском.
- Я сам тебя побрею.
- В таком случае, сэр, я стану вашей женой.
Слава Аллаху.
Закладка в соц.сетях
