Жанр: Любовные романы
С Новым годом, с новым счастьем!
...на лоб.
— Кэтрин, — сказал он, не меняя вызывающего тона, — я приехал
отвезти тебя домой.
— Я возьму такси, — заявила она, глядя не на него, а вниз, на
белоснежный пододеяльник. Откуда только подобная тяжесть в здешнем
постельном белье? — думала она. Может, персонал намеренно добивается,
чтобы пациенты не залеживались и освобождали койко-места другим больным?
Он встал, обошел кровать и открыл дверцу гардероба. А потом принялся
доставать ее вещи и запихивать их в сумку, а Кэтрин, раскрыв от ужаса рот,
смотрела на эту сцену.
— Что ты себе позволяешь, черт побери? — взвизгнула она. Она бы
выпрыгнула из постели, но переломы, к сожалению, не допускали резких
движений... — Мне разрешено быть здесь до завтрашнего вечера! —
повысила она голос до разумных пределов, не желая вызвать появление
встревоженных медсестер.
— Врач сказал, что ты можешь уехать и сейчас, если за тобой найдется кому постоянно ухаживать.
— Не смей трогать мою одежду!
Он закончил паковаться, после чего повернулся к ней и очень спокойно
произнес:
— Мне сказали, что ты счастливо отделалась. Чуть сильнее удар — и тебя
бы уже не было.
— Вот была бы потеря для всего человечества!
В два шага он оказался рядом с ней, обхватил пальцами ее запястье и сказал
со злостью:
— Ах ты, дура, эгоистка, упрямая ослица, стерва! — Он скрипнул
зубами. — Мне следовало бы просто уйти отсюда. Лежи и разыгрывай из
себя страдалицу!
— Ну, и что же ты? Давай! — Она уставилась на него горящими
глазами, и в комнате надолго повисло молчание.
Наконец он хрипло бросил, поворачиваясь к ней спиной:
— Не могу, черт возьми. — Голос прозвучал натужно, а шея багрово
потемнела.
— И что это должно означать?
Она знала, что бы ей хотелось услышать в ответ, но времена фантазий прошли.
Реальность взяла верх, и в ней не было места притворству, будто между ними
осталось хоть что-то, хоть малейший обрывок любви шестилетней давности.
— Заткнись, — ответил он, разозлив ее еще больше.
— Не смей мне говорить, чтобы я заткнулась! — рявкнула, она.
— Почему? Что ты тогда сделаешь? Вскочишь с кровати и пустишь в ход
кулаки? Не выйдет, леди, с твоими-то сломанными ребрами и растяжением связок
в лодыжке!
— Лодыжка почти прошла, — прорычала Кэтрин. — И не трудись
хватать сумку, потому что я не собираюсь уходить отсюда с тобой.
Он и бровью не повел. Направился к двери, исчез за нею — и объявился пару
минут спустя уже с врачом, что само по себе граничило с чудом, поскольку,
как кисло подумала Кэтринг, врачей никогда нет поблизости, если они тебе
необходимы. Обычно они совершают обход своих подопечных со скоростью
хорошего марафонца и оставляют за собой внушительный хвост оставшихся без
ответа вопросов, потому что не так-то просто собраться с мыслями, если тебе
нужно буквально на лету всадить в этого специалиста обойму вопросов.
— А, мисс Льюис, — бодро проговорил доктор, — вот, мистер
Дюваль хочет забрать вас домой.
— Да что вы?
— Вам нет нужды здесь оставаться. Перевязки сделаны, и вы, похоже,
скоро пойдете на поправку. Каждые два-три дня вас будет осматривать ваш
местный врач. Я с ним свяжусь. Могу выписать вам обезболивающее, если вы
считаете, что не обойдетесь без таблеток, но, на мой взгляд, дома пациенту и
стены помогают. — Он заговорщически улыбнулся Доминику, чем еще сильнее
вывел ее из себя. — Однако никаких там стирок и уборок, — добавил
он, и Доминик рассмеялся, сверкнув в ее сторону зеленью глаз.
— С этой задачей мы справимся, доктор.
— Отлично, отлично.
Кэтрин открыла было рот для возражений, но, прежде чем голосовые связки ей
повиновались, доктор Сойерс уже испарился — и ей осталось только с
неприязнью уставиться на Доминика.
— Вот, погляди, что ты наделал. У меня дома нет круглосуточной сиделки,
чтобы обо мне заботиться.
— Ты что, решила, что я собираюсь оставить тебя, со сломанным запястьем
и ребрами, на пороге твоего дома? Не иначе как шок от аварии еще не прошел.
Он отступил в сторону, чтобы пропустить медсестру с креслом на колесиках и
непременной улыбкой, которая, похоже, входила в контракт.
— Я решительно отказываюсь покинуть палату, — ровным тоном
провозгласила Кэтрин, чем повергла медсестру в крайнее смятение.
Она затопталась в нерешительности, взглянула в поисках поддержки на Доминика
и явно вздохнула с облегчением, когда тот авторитетно заявил:
— Оставьте ее мне, сестричка.
— Оставить меня тебе? — Кэтрин развернулась к нему, как только за
сестрой закрылась дверь. — Оставить меня тебе? Уж лучше оставить меня в
яме с гадюками. В нашу последнюю встречу ты сообщил мне, что не желаешь меня
больше видеть. А теперь возникаешь здесь и отдаешь приказы... и ожидаешь...
ожидаешь, что я вот так возьму и соглашусь? — Ей пришлось остановиться,
потому что она почувствовала, как захлебывается от злости, и поняла, что
дальше уже пойдут нечленораздельные выкрики. А она еще даже не добралась до
Гейл... как — бишь ее фамилия!
— Да. — Объяснений этому не последовало. Он молча приподнял ее с
кровати и усадил в кресло, с сомнением обозрел ее серый кардиган, спортивные
брюки и спросил: — Не замерзнешь?
— Доминик! — сказала Кэтрин. — Зачем ты это делаешь? —
Ей хотелось, чтобы произошло чудо и она смогла бы устроить кросс в
больничном коридоре и сбежать от него на край света. — Ты чувствуешь
себя виноватым? Потому что мы расстались в ссоре и потом я оказалась
прикованной к постели? В этом все дело?
— Не будь дурой, — сквозь зубы буркнул он и положил ей на ноги
пальто.
— Прекрати называть меня дурой!
— Прекрати спорить со мной. Тебе не выиграть. Я пришел сюда, чтобы
забрать тебя домой, и меня ничто не остановит.
Она почувствовала, как в ней шевельнулось странное волнение при звуках его
хмурого, раздраженно-хозяйского тона, и постаралась мгновенно избавиться от
этих предательских эмоций. На какой-то миг в ней вспыхнула дикая надежда, а
надежду она больше не намерена была впускать в свою жизнь. Надежда
заставляла забыть массу неизбежных вопросов; она заставляла забыть его
истинные чувства — ненависть, разочарование, и надежда заставляла забыть
появление в его жизни другой женщины, с которой он встречался, занимался
сексом и которую — кто знает? — возможно, даже любил.
Поэтому Кэтрин сохраняла гробовое молчание, пока он улаживал все
формальности с выпиской и позже, в машине, ожидавшей их у входа, с шофером
за рулем. Ей только пришлось еще раз справиться со смущением, когда они
подъехали к дому Доминика и ее внесли туда на руках, несмотря на все ее
утверждения, что она в состоянии идти самостоятельно.
— Ты межешь кого угодно довести до бешенства, — сказал он и,
опустив ее на диван, сел рядом Так близко, что у Кэтрин сбилось дыхание.
— Я не могу оставаться здесь.
— Ты не можешь оставаться нигде, кроме этого дома, — сказал
он. — Я обнаружил, что твое отсутствие плохо влияет на состояние моего
здоровья.
Надежда снова подняла голову, и снова Кэтрин загнала ее внутрь, но на этот
раз ей пришлось труднее. Его взгляд говорил ей все, о чем молчал язык и во
что она до отчаяния боялась поверить.
— Я был болваном, — сказал он. — Я был болваном, когда
позволил тебе уйти шесть лет назад; я был болваном, когда не попытался
отыскать и вернуть тебя.
Вряд ли она смогла бы сейчас что-нибудь сказать, даже если бы хотела, но она
и не хотела.
— Когда ты отказала мне, для меня как будто рухнул весь мир. Ни с одной
женщиной я не позволял себе такой близости, как с тобой, и когда ты сказала,
что это все игра, что у тебя есть другой, я едва не убил тебя. После нашего
разрыва я вернулся во Францию и сделал самое худшее, что только можно было
придумать. Завязал роман с другой женщиной. То, что последовало, было
сплошной чередой неприятностей. — Он прижал большие пальцы к закрытым
векам и вздохнул. — Брак стал фарсом с самого начала, и с его
окончанием меня уже до такой степени тошнило от женщин, что приходилось
только гадать, почему я не могу избавиться от мыслей о тебе. Ты преследовала
меня как наваждение.
— Все пошло не так, — сказала Кэтрин, с дивным, пугающим
ощущением, что она стоит на краю пропасти. — Прости, что не рассказала
тебе правду, Доминик, но это было так трудно. Уезжая в Лондон, я не
предполагала ни в кого влюбляться. Романа с тобой я не добивалась.
— Я знаю, — тяжело выдохнул Доминик. Он прочертил пальцем линию
вдоль ее ключиц, и кожа у нее загорелась там, где он к ней прикасался.
— Наверное, я просто не позволила себе вспомнить об опасности. Ведь я
была так счастлива, впервые в жизни по-настоящему счастлива. Мне казалось,
что я открыла все тайны вселенной, — и на какое-то время я забыла обо
всем. Я забыла о нависшем надо мной смертном приговоре, во всяком случае,
задвинула мысли о нем подальше — до тех пор, когда уже нельзя было их
игнорировать, но открыть их тебе я не могла, Доминик. Наверное, частично из
эгоизма, но больше из-за того, что мне хотелось избавить тебя от страданий.
Позже, вернувшись сюда и прочитав письмо, которое заставило меня
пересмотреть все планы, я поняла, что нашей любви вообще не должно было
быть. Что ты влюбился в придуманное существо и что если бы ты увидел меня
настоящую — такую серенькую, обыкновенную, то сбежал бы со всех ног. А
такого я вынести не могла. Увидеть твое разочарование было бы выше моих сил.
— О, Кэтрин!.. — Два слова подняли ее на вершину блаженства.
Он расстегнул пуговицы ее кардигана, щелкнул спереди застежкой бюстгальтера,
раскрыл его, и его палец пустился по все сужающейся спирали вокруг ее груди,
пока не добрался до отвердевшего соска. Но его взгляд так и не оторвался от
ее глаз.
— Узнав, почему ты на самом деле, ушла от меня, — едва слышно
сказал он, — я был вне себя от злости. Почему-то мне казалось, что раз
не было соперника, то остались только очень простые причины, — и я их
даже вычислил, эти причины, нелепым способом исключения. Я решил, что ты
меня бросила, потому что тогда не верила в себя. Знаешь, увидев тебя в
школе, я сумел себя убедить, что по-прежнему зол на тебя, но все равно
желание увидеть тебя стало навязчивой идеей. Сама мысль, что ты где-то
здесь, рядом, сводила меня с ума. Я просто-напросто не мог выбросить тебя из
головы. Постепенно ты начала приоткрывать мне свою жизнь, и я подумал, что
добрался до сути. Я подумал, что ты меня бросила из-за комплексов, уходящих
корнями в детство, — и, как это ни глупо, мне стало легче.
Он оставил в покое ее грудь, заглянул ей прямо в глаза и произнес:
— Может быть, ты и знаешь, что я люблю тебя, но никогда в жизни я не
сумею рассказать, как сильно.
Кэтрин ничего не сказала. Она таки упала с края пропасти, но вместо того,
чтобы покатиться вниз, вознеслась под облака, в неземные края, о которых
могла лишь мечтать.
— Ты любишь меня? — с сомнением переспросила Кэтрин.
— Люблю и буду любить всегда. И не переставал. — Он ощупывал
взглядом всю ее, с головы до ног. — Я был слеп и глуп, — В
устремленных на нее глазах появилось виноватое выражение. — Я умудрился
совершить еще одну ошибку — решил, что мне удастся заменить тебя кем-то
другим. Точнее, весьма непривлекательной личностью по имени Гейл, которая из
кожи вон лезла, чтобы доказать, что станет незаменимой для меня, если только
я позволю.
Кэтрин ждала упоминания этого имени, взвешивая про себя, стоит ли разрушать
вопросами магию мгновения или же лучше оставить все как есть и просто
дождаться, пока оно выплывет само собой.
— Гейл... Как ты с ней познакомился? А вы?... — У нее болезненно
сжалось сердце при мысли о возможности хоть какой-то близости между ним и
другой женщиной.
— Я познакомился с ней на одной из тех отвратительных вечеринок,
которые принято устраивать на Рождество. Я себе спокойно напивался и думал о
тебе, как вдруг она возникла рядом, выставляя себя напоказ. Она только что
вернулась из двухнедельной поездки в Нью-Йорк и решила, — что данное
обстоятельство оправдывает ее стремление познакомиться со мной. А я смотрел
на нее и видел твое лицо — и был до такой степени зол на тебя, на себя, на
весь свет, что начал с ней болтать. Потом услышал, как приглашаю ее
пообедать вместе, пришел в ужас от этой перспективы, но этот ужас только
окончательно перекрыл все пути отступления. А потом, не успел я и глазом
моргнуть, как она уже водворилась в доме и на кухне, пытаясь убедить меня,
что холостяцкая жизнь — неестественное состояние для мужчины. Каждый раз,
глядя на нее, я видел тебя. Поначалу мне хотелось доказать самому себе, что
уж теперь-то ты все разрушила, что я получил незабываемый урок, что я все-
таки не законченный идиот, но чем сильнее я старался себя в этом убедить,
тем больше убеждался, что я таки законченный идиот.
— Ты хочешь сказать... — Глаза Кэтрин от ужаса округлились, и она
с трудом удерживалась от смеха.
— Ох, любимая... — На его лице было написано смущение. — Я
был глупцом, но ты должна поверить, что я ее и пальцем не тронул. Ни разу. У
меня даже такого соблазна не возникло. Едва она перешагнула порог моего
дома, я думал только об одном — как от нее избавиться. Эта девица —
длинноногая блондинка, работает моделью, но, если бы она забралась на стол
посреди кухни и устроила танцы со стриптизом, я все равно не взглянул бы на
нее. Пожалуйста, поверь мне.
— Я верю, — улыбаясь, сказала Кэтрин, — и, кроме того, Клэр
она тоже не очень-то пришлась по душе, а дети могут стать сущими
дьяволятами, если им кто-то не нравится.
— Ты все знала?
— Информация была любезно предоставлена твоей дочерью, — с
серьезным видом ответила Кэтрин, и он расхохотался.
— Представить не могу, что меня ждет в будущем. Мне же придется
сражаться с вашими объединенными силами, — качая головой, добавил
он. — Ведь, у нас есть будущее, Кэтрин?
— Конечно, — лениво протянула она и накрыла его ладонь
своей. — Я люблю тебя, Доминик Дюваль.
— Да. — Он был в высшей степени доволен ответом. — Полагаю,
осталось только решить — где и когда. — Он перевернул ее руку вверх
ладонью, потер кончиком большого пальца мягкую поверхность, и у нее от этого
нежного, интимного жеста едва не разорвалось сердце.
Неужели и у Дэвида все было вот так же?
Когда он понял, что полюбил Джек и что его любовь взаимна? Было ли у него
это глубочайшее, неизбывное желание протянуть руки и слиться в единое целое
с Джек — такое же, какое сама она испытывает к Доминику? Если да, то
неудивительно, что они решили сбежать и пожениться тайком, лишь бы не дать
никому ни малейшего шанса разрушить свою любовь.
Раньше я не знала истинного счастья, думала она. Да, мне удалось, конечно,
взглянуть на него одним глазком, но, когда знаешь, что оно недоступно, образ
расплывается.
— Когда угодно, — отозвалась она. — Где угодно.
— Ну нет, малышка. — Он криво усмехнулся. — Теперь, когда я
наконец-то до тебя добрался, я ни за что не дам тебе возможности
передумать. — И улыбнулся, потому что понимал, что она сама никогда не
передумает, и эта мысль его воодушевляла. — Кроме всего прочего, есть
еще Клэр. Ребенок с весьма определенными взглядами на жизнь. — Он
напустил на себя глубокомысленный вид. — Нет, точно, она не одобрит,
если я втяну ее обожаемую учительницу в благословенный, но не освященный
узами брака союз. — Он усмехнулся. — Таким образом,
когда угодно
превращается в
как можно скорее
, а
где угодно
может запросто означать
здесь, в моем доме
. В конце концов, — добавил он, — это ведь
теперь и твой дом тоже.
— Да, любовь моя. — Она протяжно, удовлетворенно вздохнула. —
И мой дом.
Как давно ее сердце стремилось к этому!
Закладка в соц.сетях
