Жанр: Любовные романы
С Новым годом, с новым счастьем!
...е права, — холодно отозвалась она, —
но разве не в этом заключаются родительские обязанности?
— У меня нет времени выслушивать твои нотации, — отрезал Доминик,
и Кэтрин почти воочию увидела, как он нетерпеливо поглядывает на
часы. — Я и так потратил слишком много рабочего времени, чтобы съездить
к воспитательнице и забрать Клэр. Мне необходимо уехать как можно быстрее.
Как скоро ты сможешь добраться сюда?
— Я не собираюсь...
— Нет, собираешься, — оборвал он ее.
— Но почему я? — спросила Кэтрин, возмущенная его безапелляционной
уверенностью в ее согласии. Почему вообще каждый уверен, что она готова
примчаться по первому требованию?
— Потому что я не знаю, к кому можно еще обратиться, — напрямик
ответил он. — Я мог бы попросить прийти кого-нибудь из офиса, но Клэр
очень стесняется незнакомых людей.
У Кэтрин вырвался вздох. Едва слышный вздох покорности.
— Буду через пятнадцать минут, — сказала она. — Только
переоденусь.
— Спасибо, Кэтрин, — помолчав, произнес он. — Я понимаю, что
у тебя своя жизнь и мое вторжение в нее не очень приятно. Я тебя жду.
Он повесил трубку, и Кэтрин заметалась по дому, в спешке натягивая одежду, и
наконец, дополнив свой совершенно разномастный туалет пиджаком, забралась в
машину.
Каждый раз, сталкиваясь с ним хоть на миг, она вдруг начинала нестись на
всех парах. И сейчас у нее возникло ощущение, что в нее вкатили огромную
дозу адреналина.
Она добралась до его дома за двадцать минут и увидела его в безукоризненно
сшитом костюме дожидающимся ее прямо на пороге.
Как это выходит, подумала она, поднимая на него глаза, что ему всегда
удается смутить меня? Она стянула пиджак и чуть было не начала извиняться за
свои джинсы, мешковатый свитер и спортивные тапочки.
— Когда я был ребенком, — произнес он и окинул ее с головы до ног
взглядом, в котором, как она решила, сквозила не очень-то высокая
оценка, — то всегда представлял себе учителей такими же чопорными вне
школы, как и на работе. По крайней мере в этом я ошибся.
— Я не всегда такая неряха, — вынуждена была защищаться
Кэтрин, — просто очень спешила добраться вовремя.
Он кивнул и, резко отвернувшись, добавил:
— Клэр наверху, в своей спальне. Жалеет себя.
— Дети это любят, — ядовито отозвалась Кэтрин, поднимаясь вслед за
— ним по лестнице, — правда, меньше, чем взрослые.
Перед ее глазами была его стройная фигура, широкие, мощные плечи. Как
странно думать, что когда-то она прикасалась к этому телу, что ее пальцы
ласкали мускулистую плоть, атласную кожу... Теперь он стал чужим человеком,
и ее вдруг пронзила тоска по утраченному прошлому. А затем он пригласил ее в
комнату малышки, где Клэр, со скорбным видом откинувшись на подушки,
смотрела мультики по портативному телевизору.
Она обернулась к двери, и ее личико просияло.
— Я ему не поверила, что вы придете! — завизжала она от восторга.
Кривовато усмехнувшись, Кэтрин спросила:
— А ты уверена, что больна? Мне ты кажешься совсем здоровой. — В
ответ на это замечание Клэр мгновенно скорчила горестную мину и пустилась в
плаксивые описания своей болезни — от жжения в горле до головной боли в
животе.
Причем рассказ был выдан с такой серьезностью, что Кэтрин с трудом
удержалась от смеха.
Она спиной чувствовала, что Доминик наблюдает за ними, а потом услышала его
голос:
— Я вернусь попозже.
— Когда попозже? — крутанулась в его сторону Кэтрин.
— Где-то между шестью и восемью, — протянул он. — Подходит?
— А куда денешься, — ответила она, снова поворачиваясь к
Клэр. — А тебе бы водопроводчиком быть... От них никогда не добьешься,
когда же они все-таки придут.
Кэтрин услышала за спиной его тихий смех, я потом он ушел из спальни, и
следующие два час и она от души развлекалась с Клэр.
Каникулы, как бы тщательно она их ни планировала, все равно были для нее
гнетущим временем одиночества. Семейные друзья и подруги, как правило,
проводили время дома, отдаваясь за ботам, которые Кэтрин казались
благословенными и недоступными для таких, как она, одиночек.
Она часто думала о том, как это несправедливо, что к ней люди спокойно
обращаются, когда им что-то нужно, в то время как сама она всегда очень
долго взвешивала, прежде чем попросить кого-нибудь о помощи.
К тридцати годам она практически лишилась одиноких подруг. Последние шесть
лет они обручались, выходили замуж, рожали детей, а она лишь поглядывала на
них из-за кулис, понимая, что они вступают на сцену жизни, где ей не будет
места.
Когда-то ее друзья пытались ее с кем-то знакомить, и она убеждала себя
собраться с силами и пойти на такое свидание.
Но так и не смогла. Сначала потому, что образ Доминика еще царил в ее
сердце, ну а потом одиночество стало частью ее жизни, и идея разделить его
неизвестно с кем просто для того, чтобы иметь мужчину, потеряла всякий
смысл. В любом случае теперь такая возможность стала чисто теоретической,
поскольку поток предложений о знакомстве иссяк.
Кэтрин смотрела на Клэр, которая пыталась соорудить из конструктора
Лего
замысловатое чудовище и при этом жалобно ныла, как нехорошо морить ее
голодом, если животик у нее уже почти не болит, а видела Доминика. Их
разделяла бездна невысказанной правды, а если так, то лучше бы он никогда не
возвращался в ее жизнь. Она научилась справляться с его призраком, но
справляться с ним самим ей не по силам. И тот факт, что она стала ему
отвратительна, нисколько не облегчал эту задачу.
В семь часов Кэтрин сказала Клэр, что пора ложиться в постель, и получила
нисколько не удививший ее ответ: что та совсем не хочет спать.
— А я тебе почитаю, — соблазняла Кэтрин. — Выбирай, какую
книжку хочешь?
Она с нежностью смотрела на крошечную фигурку в ночной рубашке. Интересно,
что испытываешь, когда у тебя есть ребенок? Не десятки чужих детей, которые
приходят и уходят, а свой собственный ребенок? Никогда прежде она не ощущала
такую неудовлетворенность своей судьбой, это чувство связано с появлением
Доминика. С ним связаны и вопросы, на которые, к несчастью, нет ответов, и
видения, которые, без сомнения, далеки от реальности.
Душевная горечь — она это прекрасно знала — пилюля, оставляющая ужасный
привкус на всю жизнь.
Его горечь осязаема, как железная стена. Но стена горечи — лишь одна из
стен, что поднялись между ними, огромные, холодные, непробиваемые.
Она снова стала самой собой — скучной, степенной. Золушка с бала во дворце
превратилась в серую, безликую женщину, которой нечего предложить такому
мужчине, как Доминик Дюваль.
Она не способна даже понять, что испытывает к нему сейчас. Это не
равнодушие, но и не любовь. От любви не становятся издерганными и нервными.
Когда-то ее влекла к нему безумная страсть, но ведь в то время в его
присутствии она была спокойна, как безоблачное небо, и ей не приходилось
постоянно бороться с приступами паники.
Кэтрин принялась рассказывать Клэр сказку, сочиняя прямо на ходу.
Рассказчиком она была прекрасным. В школе она частенько играла с детьми в
фантазеров
. Начинала историю, потом просила кого-нибудь из девочек
продолжить — и так, парта за партой, они добирались до конца.
Вот и сейчас она время от времени останавливалась и просила Клэр помочь ей,
пока вдруг не обнаружила, что малышка заснула, по-детски разбросав ручки и
ножки и приоткрыв рот.
Кэтрин спустилась вниз и как раз готовила себе кофе, когда услышала шелест
колес по гравию, потом в замке боковой двери повернулся ключ.
— Как Клэр? — первое, что спросил Доминик, войдя на кухню.
Ну не смешно ли, подумала она, что его присутствие до такой степени способно
накалить атмосферу и изменить все вокруг? С ним она никогда не могла
разговаривать так, как со всеми остальными, — разумно, спокойно,
логично. Настраивалась именно на такой разговор, но что-то не срабатывало —
и она скатывалась на уровень эмоциональной бессвязности, ей совершенно
несвойственный.
— Неплохо, — произнесла она сейчас, глядя на него. Между ними был
стол, но все равно ей приходилось сопротивляться исходящей от него тревожной
энергии. — Правда, в данный момент я не очень-то в милости, —
продолжала она, прихлебывая кофе и изо всех сил стараясь выглядеть уверенно,
по-взрослому и по-учительски. — На ужин я разрешила ей съесть всего
лишь кусочек тоста и выпить капельку разведенного яблочного сока. Против
тоста она, похоже, не возражала, но чуть не разревелась, когда узнала, что
пудинга не будет. Мне пришлось ее четверть часа убеждать и даже прибегнуть к
научному описанию работы желудка. По-моему, она сдалась просто потому, что
ей до смерти надоела моя лекция.
Доминика ее рассказ развеселил.
— Значит, завтра она уже сможет пойти к воспитательнице. — Это
было утверждением, а не вопросом.
— Конечно, — ответила Кэтрин, — но для нее было бы куда
лучше, если бы ты смог побыть с ней день или хотя бы полдня.
— Зачем?
— Это бы ее поддержало.
— Я не могу позволить себе выходной, — ровным тоном отозвался он и
отвернулся, чтобы налить себе кофе.
— Ты сам — владелец компании, — бросила она ему в спину, злясь на
то, что у него не хватает вежливости повернуться к ней во время
разговора. — Следовательно, ты сам и решаешь; когда тебе работать, а
когда отдыхать.
— Крупный бизнес так не делается, — наконец обернулся он к ней
лицом. — Если меня не будет у руля, корабль пойдет ко дну.
— Но не за один же день!
Они уставились друг на друга, и она сумела не опустить глаза первой.
— Дьявольщина, — выдавил он, нахмурясь, — и чем ты предложишь
мне заниматься целый день с пятилетним ребенком? Хлеб на пару печь? В куклы
играть?
Кэтрин ничего не ответила, но на лице у нее, видимо, отразилось невероятное
изумление, потому что он продолжал, как будто защищаясь:
— Уверен, что тебе очень легко развлекать детей, но у меня в этом нет
опыта. И не смотри на меня такими глазами! — заорал он вдруг так
громко, что она подскочила.
— Какими?
— Как будто хочешь сказать, что я никудышный отец. — Он прошагал
через всю кухню и сел за стол рядом с ней. — Клэр получает все, что ей
нужно или чего ей хочется! И даже больше! Одно ее слово — и она тут же
получает желаемое!
— Ты вовсе не обязан оправдываться передо мной! — возразила
Кэтрин. — Это был всего лишь совет. — Она заглянула в
завораживающие изумрудные глаза и как будто утонула в них, но поспешно
отвернулась со словами: — Мне уже пора. — А потом поднялась, соображая,
где она могла оставить пиджак. Ей совсем не улыбалось прочесывать в поисках
пиджака весь этот необъятный дом.
— Сядь, — бесцеремонно приказал он, и Кэтрин, поколебавшись,
вернулась на свой стул.
Совсем не от страха, убеждала она себя, просто в качестве дипломатического
шага. В конце концов, он же платит ее школе; следовательно, она обязана его
выслушать. Убеждение подействовало, и она обратила на него вежливо-
невозмутимые глаза.
— Какого черта ты не выскажешь все прямо? Я не выношу немых
укоризненных взглядов.
— Что ж, прекрасно. Клэр нужен отец, а не просто человек, который
оплачивает ее счета и следит, чтобы исполнялись все ее желания —
материальные. Дети невероятно чувствительны к подобным вещам. Ребенок,
которого заваливают всем, что только можно купить за деньги, но лишают
единственного, чего за деньги купить нельзя, вырастает в агрессивную,
неуравновешенную личность.
— Так. Значит, по-твоему, я воспитываю из Клэр малолетнего преступника, правильно я тебя понял?
— Ладно, забудь, — вздохнула она. — До тебя не достучишься,
не так ли?
— С Клэр у меня и в самом деле маловато опыта, — с видимой
неохотой признал он. Потом посмотрел на Кэтрин из-под густых черных
ресниц. — Ее мать использовала ее против меня — в качестве орудия мести
за развод. Мне разрешали встречаться с Клэр, но только тогда, когда это
подходило ее матери, причем очень часто в такой обстановке, что я просто не
мог свободно общаться с дочерью.
— Но почему она это делала? — поразилась Кэтрин, и его рот
искривился.
— Да потому что таковы женщины, разве нет?
— Не все женщины! — возмутилась Кэтрин.
— И ты провозглашаешь это во всеоружии добра и святости, верно? —
В его тоне явно слышался сарказм, и она покраснела.
— Не втягивай меня в ваши отношения. Если желаешь сплавить ее, отослав
к воспитательнице, — что ж, вперед, действуй. — Она поднялась и
прошла к раковине с чашкой в руке. — А я, если не возражаешь, уезжаю
домой. Мне в самом деле пора.
— Зачем? Тебя там что, Дэвид дожидается? — Он развернулся на стуле
в ее сторону.
— Никто меня там не ждет, — холодно ответила она. — Но это
вовсе не означает, что я намерена оставаться здесь и выслушивать
оскорбления. Хочешь верь, хочешь нет, но я предпочитаю вместо этого сидеть в
моем пустом доме и считать трещины на потолке..
Он тоже встал и быстро, с кошачьей грацией двинулся к ней.
— Пойду найду пиджак, — осторожно вымолвила она.
— Я принесу. — Он вышел из кухни, пару минут спустя вернулся с
пиджаком и развернул его, чтобы она оделась. Кэтрин с большим удовольствием
натянула бы его сама, но все же приняла помощь, каждой клеточкой ощущая
близость его тела.
Он повернул ее к себе лицом, не убирая рук с воротника.
— Ты не хочешь остаться и перекусить? — спросил он, и Кэтрин
отрицательно покачала головой.
Она могла бы не раздумывая ответить ему, что этого ей хотелось меньше всего
на свете. Даже свалиться в яму со змеями, пожалуй, не так опасно.
— А почему нет? — Жесткая улыбка исказила его рот.
— Дома у меня есть чем поужинать, — чуть неуверенно произнесла
она.
— Причина именно в этом?
— А в чем же еще? — В ее голосе звенела тревога, но она все же изо
всех сил пыталась сохранить спокойствие, не замечать, что его близость
удушающими тисками сжимает ей горло.
— Может, напугана до смерти и сбегаешь? — Он рассмеялся. —
Когда ты ворвалась в мой дом, чтобы заявить о своем безразличии ко мне, я не
мог избавиться от странного ощущения. Почему-то мне подобная страстность
показалась преувеличенной.
Мне не следовало этого делать, покрываясь холодным потом, подумала она.
Разве можно было забыть о невероятной проницательности Доминика Дюваля,
когда дело касалось оттенков и нюансов человеческого поведения?
— Ты себе льстишь, — буркнула она, а его ладони оставили воротник
ее пиджака и легли ей на щеки, обжигая кожу, вызывая внутри ее пламя,
которое, конечно, погасло бы, если бы она смогла не обращать на него
внимания.
— Вот как? А может, ты опасаешься, что, окажись мы слишком близко, твое
тело начнет вытворять такие вещи, каких сознание бы не позволило?
— Какая чушь! Пожалуйста, пусти меня.
— Или что?
— Или я так врежу тебе по ноге, что тебе придется сидеть дома с
переломом лодыжки.
— Такой огонь, — пробормотал он, — и прячется под чопорной
одеждой и чопорной миной. Ты что, все шесть лет заливала пламя в надежде,
что оно в конце концов потухнет?
— Не знаю и не хочу знать, о чем ты! — Смелое заявление, добавила
она про себя. Какая жалость, что его подпортила полнейшая сумятица у нее
внутри.
— Прекрасно знаешь, — сказал он.
— Я учитель, мистер Дюваль! — начала она, и он снова рассмеялся,
как будто ее доводы казались ему невероятно забавными. — А этот огонь
вам почудился.
— Проверим? — Он набросился на ее рот, с силой запрокинув ее
голову назад, раздвигая языком губы, проникая внутрь.
Кэтрин отпихивала его что есть мочи, но он лишь сильнее целовал ее, грубо,
до боли, прижимая ее спиной к кухонной стойке.
Она услышала свой стон — хриплый, постыдный звук, — и его руки, оставив
лицо, пустились в путь по ее телу: забрались под свитер, двинулись выше,
пока наконец она не почувствовала, как они скользнули под кружева
бюстгальтера и легли на груди.
Набухшие, изнывающие груди заполнили его ладони, и он зарылся губами в
ямочку на ее шее, отчего голова Кэтрин еще сильнее откинулась назад, а тело
выгнулось под лаской его ищущих пальцев.
Все мысли покинули ее, когда он приподнял свитер, обнажил грудь и наконец
склонился над ней, обжигая языком твердые, острые соски. Он приник губами
сначала к одному соску, затем к другому, и Кэтрин, распростершись на стойке,
замерла в позе, которая даже ее затуманенному сознанию представлялась
шокирующе бесстыдной.
Все тело вопило от того, что происходило внутри ее, между бедрами стало
влажно, но эта влага ее желания лишь переполнила ее отчаянием и унижением.
Она отпихнула его, но, когда он ее отпустил, по-прежнему дрожала как
осиновый лист.
— Так-таки нет огня, а, Кэтрин? — поддел он, и она вскинула на
него злые глаза.
— Какое ты из всего этого вынес удовлетворение?
— Огромное. Теперь я знаю, что мог бы взять тебя, если бы захотел.
Однажды ты ушла от меня, но сейчас, будь моя воля, ты стала бы моей добычей.
Разве это не достаточное удовлетворение?
— Возможно, меня все еще тянет к тебе, — в ужасе от своих слов
прошептала она, — но твоей я бы никогда не стала!
— Никогда? — Он растянул губы в холодной улыбке. —
Поосторожнее, моя крошка учительница, может статься, ты узнаешь, что у
прошлого есть когти, которые вдруг возьмут да и вцепятся в тебя, даже через
столько лет.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Рождественский спектакль прекрасно продвигался. Репетиции приносили уйму
радости десяткам малышей, сосредоточенно пытавшихся выучить библейские стихи
и псалмы.
До великого события оставалось две недели, и всего лишь три — до Рождества,
поэтому вся атмосфера в школе дышала радостным волнением.
Обычно Кэтрин от души наслаждалась всей этой суетой. Ей как сейчас помнились
безрадостные рождественские вечера ее детства. Правда, она вместе со всеми
участвовала в представлениях, но переполнявшее ее детское желание довести
свою роль до совершенства в надежде, что мать хоть на этот раз развеселится
и улыбнется ей из зала, превращало для нее этот праздник в муку.
Во время представления она сосредоточенно хмурилась и так старалась, что
веселье и непосредственность исчезали, и она понимала, вглядываясь в мамино
лицо, что снова потерпела неудачу.
Теперь, став учительницей, она всегда внимательно следила за лицами своих
малышей. Все они должны быть счастливы и довольны, потому что праздник и
устраивается ради счастья и удовольствия. Какой наградой для нее было видеть
их сияющие лица, любоваться фигурками в красных колготках и самодельных
шляпках эльфов!..
Но сейчас мысли ее витали далеко от школы.
Доминик Дюваль ее поцеловал. Это случилось несколько недель назад, но она,
похоже, не в состоянии забыть об этом. Поцелуй Доминика постоянно всплывал в
ее сознании — всего лишь воспоминание, но обладающее разрушительной силой
бомбы.
Шесть лет она работала, чтобы заново построить свою жизнь, — и все
пошло прахом. Всего одного поцелуя, притом унизительного, лишенного нежности
и любви, хватило, чтобы она вихрем умчалась назад в прошлое, в то время,
когда для нее не существовало никаких запретов, когда она была трепетной и
страстной ученицей в его руках.
Репетиция подходила к концу. Беспорядочная толпа из пятидесяти малышей от
четырех до шести лет звонко распевала под решительное бренчание учительницы
музыки.
В маленьком зале была ужасная акустика. Даже ангельскому хору пришлось бы
нелегко, а уж детские голоса и вовсе терялись, но все учителя, дождавшись
конца, принялись с жаром аплодировать. К ним присоединилась и Кэтрин,
которая до тех пор была настолько погружена в свои мысли, что очнулась лишь
при оглушающих звуках финальных аккордов. Миссис Хейл была поклонницей
бравурной игры на пианино. Ее финалы могли бы и мертвого разбудить.
Остаток дня Кэтрин провела, выполняя свои обычные обязанности — только без
всякого энтузиазма. К счастью, ни одна из девочек не заметила, ничего
странного в ее состоянии. Что, если человечество заблуждается, считая, что
дети тонко чувствуют настроение? — думала Кэтрин. Возможно, на самом
деле они реагируют лишь на явную демонстрацию чувств — скажем, рыдания,
скрежет зубами и заламывание рук?
Интересно, каково это — быть совершенно беззаботной? Кэтрин не могла
представить себя даже хотя бы отчасти беззаботной. Чтобы никаких проблем,
кроме самых мелких — например, когда покупать индейку и стоит ли приглашать
тетушку Дороти на рождественский ужин ради фарисейского успокоения души.
Сама она с опаской и трепетом ожидала приближающееся Рождество.
Все предыдущие годы она обязательно ставила елку — настоящую, —
непременно украшала ее, а потом тщательно расписывала свободное время,
распределяя его между друзьями.
Но на этот раз к друзьям ее как-то не тянуло, а она понятия не имела, куда
приткнуться в Рождество. Ленч с Дэвидом и его матерью, уже превратившийся в
приятную привычку, сейчас был под большим вопросом.
Дэвид, сильно смущаясь, сообщил ей, что они с Джек пытаются придумать, как
бы им провести праздники вместе. Ему бы хотелось познакомить Джек с мамой,
сказал он, но это означало бы остаться в городе, а если они останутся в
городе, Джек придется проводить Рождество с Домиником. Эта проблема
поглотила его с головой, она волновала его куда больше всех школьных интриг,
которые раньше портили ему жизнь и о которых он ей рассказывал с
исчерпывающими подробностями. Теперь же, когда бы он с ней ни говорил — что
случалось крайне редко, — он отмахивался от ее вопросов о работе с
такой небрежностью, как будто отгонял от себя муху.
Так как же ей быть с Рождеством? И как быть с Домиником?
Выйдя в полседьмого из школы, она сосредоточенно нахмурилась и, поплотнее
завернувшись в пальто, поспешила к машине.
Погода, как обычно, разрушала радужные надежды большинства британцев
свинцовыми тучами и ледяным дождем без единого, хотя бы случайного лучика
зимнего солнца. Похоже, снег и солнце остались исключительно на
рождественских открытках.
Она налетела на него со всей силы — и отпрянула, машинально сложив губы для
извинений, а потом подняла голову и узнала его.
— Ой! — Ничего другого она придумать не смогла. В промозглом мраке
Доминик высился над ней туманным силуэтом в черном пальто, приоткрытом на
груди так, что был виден край темного костюма.
— Я хотел поговорить с тобой, — произнес он, и Кэтрин заморгала.
— Назначать встречи привычнее в школе, — ответила она и перевела
взгляд на менее будоражащий ее вид стоянки, где почти в самом конце была
припаркована и ее машина.
— Речь не о Клэр.
— Понятно. — Она прокашлялась, с тоской поглядывая на машину.
— Мы не могли бы где-нибудь перекусить?
— Что? — Она надеялась, что непроницаемо-чернильная темнота вокруг
них скрыла от него отразившийся на ее лице ужас.
Ей понадобилось много недель, чтобы увидеть ситуацию в истинном свете, потом
еще много недель, чтобы осознать тот факт, что ее по-прежнему тянет к нему;
и еще столько же, чтобы смириться с другим фактом: ее чувство к нему — зерно
опасное и запретное, которому нельзя позволить прорасти, поскольку оно может
заполонить ее жизнь, как плющ заплетает стену.
— Где здесь поблизости можно поесть? — нетерпеливо спросил
он. — Где твоя машина?
— Там. — Она неопределенно ткнула в конец стоянки и шагнула в
сторону от Доминика. Устойчивые
...Закладка в соц.сетях
