Жанр: Любовные романы
Испанский любовник
...стояла жаркая, и она поняла, что слишком устала, чтобы заснуть. Она
забралась в постель, чуть не стеная от облегчения, ожидая, что сразу же
забудется глубоким сном. Таким глубоким, как пропасть, в которую летит
камень со скалы. Луис подождал, пока она не устроится поудобнее, и сказал,
что на час спустится вниз, в ресторан и бар, чтобы немного поработать с
Хосе. С ней все будет в порядке?
Да, — ответила она, слегка кивнув
головой на подушке и уже сомкнув глаза, — со мной все будет нормально,
я уже и так почти заснула, спасибо за то, что беспокоишься обо мне". Но
потом она все ждала и ждала сна, прислушиваясь к звукам ночной Севильи,
доносившимся с аллеи под окнами, и вспоминая свою встречу с Аной сегодня
днем, и раскаленные улочки по дороге домой, и странное выражение страдания
на лице Луиса, когда она вышла из ванной, выплакав наконец все свои слезы
под оглушающими струями воды.
Она сознательно закрыла дверь от него. И не потому, что захотела этого, а
просто почувствовала, что должна так сделать. Должна начать привыкать не
рассчитывать на него. Она чего-то боялась на пути от Аны в посаду
. Что-то
заставило ее понять, насколько уязвима она теперь, будучи беременной, и как
уязвима она станет после появления малыша, который потребует всей ее заботы
и внимания. Проходя мимо стен монастыря Девы Марии, она неловко попала ногой
в выемку на тротуаре и упала с криком удивления и внезапно охватившей ее
паники. Она упала на бок, не особенно сильно, и пролежала на пыльных камнях
в состоянии ужаса, пока какие-то мужчина с женщиной не подбежали с другой
стороны улицы и не подняли ее на ноги, успокаивая. У нее закружилась голова.
Улица и небо, казалось, устремились на нее, и она оперлась на руну мужчины,
маленького и плотного испанца лет пятидесяти, как будто лишь он мог спасти
ее от падения в пустоту.
— Я беременна, — услышала она как бы со стороны свой голос,
обращенный к женщине. — Мне нельзя падать, я беременна.
Они перевели ее через улицу и помогли сесть на деревянную скамейку в черной
тени, падавшей от стены дома, потом принесли ей воды, спросили, не нужно ли
позвать доктора. Нет, — сказала она, — я просто перепугалась из-
за падения". Женщина крикнула, подзывая свою дочь, и вместе они провели
Фрэнсис через несколько улиц до дома, рассказывая по пути о печальных
эпизодах в их собственных беременностях и родах. Они по-настоящему
сочувствовали ей, делая все от чистого сердца. Они расстались с Фрэнсис в
тенистом, полном зелени дворике гостиницы, дав немало советов о том, чего
следует остерегаться. И, когда они ушли, Фрэнсис осознала со все растущей
тревогой, что теперь она всегда будет так или иначе уязвима и всегда будет
нуждаться в помощи других людей. Оберегая своего ребенка, она не сможет
теперь в достаточной степени оберегать и себя.
Именно короткое соприкосновение с новым положением вещей и заставило ее,
исходя из ощущения, что она должна готовить себя к этому уже сейчас, закрыть
от Луиса дверь в ванную. Теперь ей следует привыкать быть одной, говорила
она себе, даже если это было уже непривычное для нее одиночество. В конце
концов, он сам настаивал на этом. Ведь именно он решил, что их любовь друг к
другу перестанет существовать, если Фрэнсис станет матерью. Она могла
считать это непонятным, невыносимым, ненормальным, но неделя шла за неделей,
и она не могла больше убеждать себя, что все это только плод ее воображения.
Она не могла не признать, что знала, на что шла, и не могла позволить себе
пребывать в заблуждении, думая, что Луис поведет себя не так, как говорил.
Он продолжал утверждать, хотя уже и не так зло, что она обманула его.
Конечно, обманула. Ответственность за предупреждение беременности лежала на
ней. В свое время она сама предложила это, полагая, что мужчина в возрасте
Луиса не склонен естественно принимать на себя подобные заботы. А затем она
выбросила свои обязательства в мусорное ведро в ванной, не сказав ему о
своих намерениях. Она просто-напросто использовала его, когда ей захотелось
иметь ребенка, ребенка от него. Ребенка, который, в ее понимании, стал бы
естественным, полнокровным результатом всего, что было между ними.
Теперь она, отыскивая на нагретых телом простынях прохладное место,
спрашивала себя, не сделала ли она ошибку, полагая тогда, что лучше него
самого знает, что ему нужно? Или же она пошла на это, считая себя правой, а
его нет? И ее желания взяли верх над его протестами? Пошла ли она против
совести, поступив с Луисом таким образом? Что же здесь, в конце концов,
является правдой, вновь и вновь спрашивала себя Фрэнсис в горячей темноте
комнаты, тревожимой отблесками света с улицы.
...Я честна перед собой, я верю в это, и, как бы трудно мне ни было, я и не
пытаюсь притворяться, что не хочу получить и Луиса, и этого ребенка, их
обоих. Может, это делает меня недостойным человеком, не знаю, но если
человек честен сам с собой, то он должен жить с ужасной правдой о себе, что
бы ни случилось, ведь любой самообман означает в конце концов медленную
смерть. Я сдалась перед собой, перед правдой, правдой о себе, а теперь
посмотрите на меня..."
Дверь медленно приоткрылась.
— Луис?
— Я не хотел будить тебя.
— Я все равно не спала. Так жарко...
— Хочешь воды?
— Да, пожалуйста.
Он прошел в ванную, включил свет, и она услышала звук набираемой из-под
крана воды. И вдруг от этой его небольшой услуги, от домашности и
обыденности происходящего на глаза у нее навернулись слезы.
ГЛАВА 19
Уильям ждал у ворот. Был тяжелый, предвещающий грозу безветренный день, и
странный, серо-золотистый свет лежал на полях, на тополях живой изгороди и
на рассыпанных в отдалении деревенских крышах. Пока он ждал, он связал
расползшиеся стебли ползучей розы, которая росла на воротах. Названия ее он
не мог вспомнить. Цветни были маленькими, невзрачными, с плоскими хрупкими
лепестками, опадавшими при первом дуновении ветра. Может, у нее и вовсе не
было названия. Она его, пожалуй, и не заслужила.
Он вышел на улицу подождать Фрэнсис, ко всему прочему, и оттого, что Барбара
дала ему ясно понять, что, если он будет ошиваться вокруг нее в доме еще
хоть минуту, она убьет его. Он знал, что был надоедливым и бесполезным,
берясь за вещи и кладя их обратно, начиная фразы и не заканчивая их,
бесцельно слоняясь по дому. Но такое случается с любым, если человек
расстроен, а Уильяму казалось, что он еще никогда в жизни не был так
расстроен.
Ему и в голову не приходило, что Фрэнсис может завести ребенка, он даже не
мог это предположить. Он думал только о том, как приятно было видеть Фрэнсис
такой свободной и удовлетворенной, видеть, как все, что она делает,
свидетельствует об избавлении от ее вечной привычки сдерживать себя. Пару
раз он задумывался над тем, что рано или поздно этот роман подойдет к концу
и тогда Фрэнсис будет очень тяжело, а у Барбары появится возможность
напомнить, что она много раз предупреждала ее об этом. Но он никогда не
думал, что у Фрэнсис возникнут настольно серьезные осложнения, изменяющие в
ее жизни все и навсегда. И к тому же (тут руки у него задрожали, как будто
жили своей собственной, независимой от него жизнью) изменяющие все в жизни
других людей рядом с Фрэнсис. Барбара сказала ему:
— Это не ударит по тебе. Ты никогда не отягощаешься проблемами, ты
просто скользишь мимо них, будто они тебя совершенно не касаются.
Уильям теперь подумал, что судьба Фрэнсис не может не касаться его. При этом
он ткнул дрожащим пальцем прямо в шип розового куста. Да, касается! Потому
что теперь она возвратится к тому состоянию, при котором все начиналось, и
будет утрачено все, приобретенное ею за последние полтора года.
Но самое
ужасное заключается в том, что мне хочется, чтобы она вернулась обратно. Мне
хочется, чтобы она была там, где спокойно и безопасно, где мы, вернее я,
можем позаботиться о ней". Он посмотрел на свой палец. На нем застыла
капелька крови, яркая и четко очерченная. Уильям сунул палец в рот и тут
отчетливо вспомнил себя на кухне, много лет назад, когда радовался, что
близняшки скоро будут с ним. Теперь Фрэнсис тоже скоро будет с ним, но,
Господи, при совершенно других обстоятельствах, без очаровательной детской
невинности и без уверенности в спокойном будущем.
Раздался гудок машины. Уильям бросил катушку с бечевкой и выбежал на улицу,
размахивая руками. Фрэнсис притормозила, и окно ее дверцы оказалось прямо
перед ним. Уильям внимательно вгляделся в лицо дочери.
— Дорогая моя...
На ней была синяя рубашка, белые брюки, глаза закрывали солнцезащитные очки.
— Ты ждал меня здесь?
— Конечно...
Она попыталась улыбнуться. Это ей не очень удалось, и Уильям вдруг поймал
себя на мысли, что на лице у него застыло выражение откровенной
озабоченности. Он моментально сменил его. Бедная девочка! Он просунул руку в
окошко и похлопал ее по плечу.
— Заезжай, я закрою за тобой ворота.
Барбара сказала, что они сядут в саду, под тюльпановым деревом. Она
объяснила, что в доме было совершенно нечем дышать, решительно вывела
Фрэнсис в сад и усадила ее в самое удобное кресло, огромное деревянное
кресло, принадлежавшее еще отцу Уильяма, с подставками для ног, для книг и с
полочкой с углублениями для стаканов.
— Я не больна, — попыталась протестовать Фрэнсис.
— Конечно нет, но, вероятно, очень устала. Ничего не поделаешь, ты же
беременна, а это состояние особое. Тебя не тошнит?
— Да нет, последнее время уже нет. Вдруг раздался дрожащий голос
Уильяма:
— О Фрэнсис, Фрэнсис... Они обе обернулись к нему.
— Я никогда не представлял себе... Фрэнсис умоляюще посмотрела на него.
— Папа, не надо, не надо! Не усложняй...
— Это все твой вид. То, что я вижу тебя здесь и знаю... —
пробормотал Уильям, нервно роясь в карманах в поисках носового платка.
— Что ты знаешь?
— Что теперь тебе некуда деться. Что ты попала в ловушку, —
ответил он, сморкаясь в платок.
— Она и не хочет никуда деваться, — спокойно проговорила Барбара.
Фрэнсис посмотрела на мать, Барбара — на нее. — Ведь правда, Фрэнсис?
— Нет, я...
— Ведь ты хотела этого ребенка, да? Ты говорила мне, что собиралась его завести, и я тебе верю.
— Да, конечно...
— Тогда не надо говорить чепухи, — сказала Барбара Уильяму, —
не говори сентиментальной ерунды.
— Но...
— Что но? — спросила Барбара, поднимаясь. — Но она будет
одинокой матерью, да? И это не соответствует твоим представлениям о том, как
должна быть устроена жизнь, да? Прелюбодеяние — это совершенно нормально, но
если уж дело дошло до детишек, то у них обязательно должны быть и мамочка, и
папочка, да?
Живущие в атмосфере супружеской чистоты, даже если это — чистота чистилища,
а не рая?
— Прекратите! — крикнула Фрэнсис. — Прекратите!
— Он меня так бесит, — сказала Барбара уже спокойнее, — он
такой праздный и лицемерный. Он такой...
— Я приехала не для этого! Я приехала не для того, чтобы разбирать
очередную вашу перебранку!
— Извини, — прошептал Уильям.
— Пойду принесу чай, — сказала Барбара.
Фрэнсис откинула голову на спинку кресла и наблюдала за тем, как ее мать
проворно идет по газону к дому.
Как только Барбара вышла из пределов слышимости, Уильям обратился к Фрэнсис:
— Я хочу, чтобы ты вернулась домой, понимаешь? Я хочу, чтобы ты
вернулась домой и родила здесь, позволив нам затем помогать тебе с ребенком
и заботиться о тебе.
— Этого же хочет и Лиззи.
— Ну конечно.
— А чего хочет мама? По телефону она не захотела говорить, так скажи ты
за нее. Ведь все теперь говорят мне, чего они от меня хотят.
— Она считает, что ты должна делать то, что хочешь делать.
— Чепуха! — закричала Фрэнсис. — Она никогда в жизни так не
думала!
— А теперь думает именно так.
Фрэнсис внимательно посмотрела на отца. Он показался ей каким-то сморщенным
и сильно сдавшим, а его приятное усталое лицо выглядело безжизненным.
— Папа?
Уильям медленно проговорил:
— Она считает, что если ты хочешь родить этого ребенка в Испании, то
так и должно быть. А у меня мнение прямо противоположное. По-моему, ты
должна быть там, где люди поддержат тебя. Для меня это новые мысли, раньше я
привык думать, что ты всегда будешь вдалеке от нас, но теперь мне кажется,
что ты должна находиться там, где тебе спокойнее, так как...
— Так как что?
— Так как во всем, окружающем нас, так мало спокойствия. И нам следует
держаться за все, что способно дать нам это чувство спокойствия, например,
за любовь...
— Папа, ты говоришь обо мне или о себе?
Он посмотрел на нее. Фрэнсис заметила в его глазах беловатую старческую
пелену.
— О тебе, — сказал он и, помолчав, добавил, — и о себе.
— Что...
— Ты сама знаешь, что мы с твоей мамой ругались всю жизнь, но из-за
твоего ребенка мы спорили особенно сильно. Однако на самом деле мы все время
спорили о самой простой вещи — об инстинкте самосохранения. А наши с ней
инстинкты выживания настолько разнятся! Я привык держаться за других, а она
уважает в людях самостоятельность. Она говорит, что в тебе проявилось именно
это качество. Она утверждает, что я и Лиззи в конце концов отступаем от
задуманного, потому что боимся собственных мыслей. А ты и она, хотя и
охвачены такими же тревожными мыслями, смело боретесь со своими страхами.
Она восхищается тобой и повторяет это снова и снова.
Фрэнсис поднялась с кресла и, подойдя к Уильяму, встала на колени. Она
обняла его руки, судорожно сжимавшие платок, как будто он был последней
соломинкой, за которую хватается утопающий.
— Папа...
— Я думаю, она сама тебе это все скажет, но лишь с большей
напористостью. Хотя может и не сказать... — Он сделал паузу, сглотнул
слюну и торопливо продолжил: — Нельзя не сказать, что именно ты начала все
своим романом с испанцем, а теперь — намерением родить ребенка. Я должен
сказать тебе об этом. И не потому, что виню тебя, я никогда не смог бы тебя
в чем-либо обвинить, но потому, что это все тебе объяснит. Ты поймешь,
почему это случилось.
Фрэнсис с тревогой спросила:
— Что объяснит? Что стряслось? О чем ты говоришь?
Уильям высвободил свои руки, высморкался и выпрямился в кресле.
— Твоя мать...
— Ну же! — вскрикнула Фрэнсис.
— Твоя мать хочет, чтобы мы продали этот дом, разделили деньги, и тогда
она смогла бы жить одна в Бате, в небольшой квартире.
Фрэнсис непонимающе уставилась на него.
— Она собирается уйти от тебя?
— Да. Именно к этому она и стремится.
— О, папа!
— По-моему, у нее уже в течение тридцати лет была причина, чтобы
сделать это...
— Но ведь она по-своему любит тебя, ты нужен ей. Она...
— Нет; — ответил Уильям. Он, казалось, немного успокоился. Ему
даже удалось выдавить из себя слабую улыбку. — Нет. В этом мы все как
раз и ошибались. Все сошлись на том мнении, что я никогда не любил ее по-
настоящему, почему и влюбился в Джулиет, а она любила меня какой-то странной
любовью, почему и не бросила, несмотря на Джулиет. Но, дорогая моя Фрэнсис,
оказывается, все на самом деле было наоборот. Это я любил, а она лишь
позволяла любить себя. Хотя, может быть, любовь здесь вообще ни при чем, и
это была просто привычка, и мы с этим так свыклись, что уже не могли
отличить это от любви. Она сказала... сказала, что была несправедлива по
отношению ко мне, позволяя мне жить так все эти годы... Она сказала еще, что
ей всегда нужна была моя любовь, хотя сама она и не любила меня. Она очень
честная, очень.
Фрэнсис, ошеломленная, поднялась с колен.
— Но я не понимаю, какое отношение к этому имеет мой ребенок?
Уильям откинулся на спинку кресла и, махнув рукой, произнес:
— Иди и спроси ее сама.
— Папа?
— Что еще?..
— Папа, ты хочешь, чтобы я осталась здесь, потому что мама в таком
случае тоже останется?
— Нет, — ответил Уильям.
Фрэнсис посмотрела на него, но он отвел глаза в сторону.
— Понятно, — сказала она.
— Моя эмоциональная жизнь не удалась, — говорила Барбара, нарезая
огурец. — Я растратила понапрасну всю свою энергию, никак себя не
проявив. Вместо чувств у меня были одни прихоти. Да ты и сама все это
знаешь.
Фрэнсис ничего не ответила. Она сидела за кухонным столом и намазывала масло
на хлеб. Барбара продолжала:
— Мне кажется, что я — довольно-таки неприятная женщина. Я часто говорю
ужасные вещи, и иногда это доставляет мне удовольствие. Я вообще выпадаю из
своего поколения. Слишком молодой не могла смириться с ролью послушной жены,
потом — слишком старая, чтобы быть независимой от брака. Но теперь я все же
собираюсь уйти.
— А тебе не кажется, что уже... немного... поздновато? — спросила
Фрэнсис. Она разложила на столе намазанные маслом куски хлеба. — Я хочу
сказать, какой смысл придумывать себе такие приключения после всех этих
долгих лет?
— В этом всегда есть смысл! И никогда не поздно это сделать! Почему ты
решила, что тебе, в тридцать девять, жизнь дороже, чем мне? Потому что жить
мне осталось меньше, чем тебе? — Она посмотрела на Фрэнсис. — Я
беспокоилась за тебя всю свою жизнь.
Фрэнсис вздохнула.
— Я знаю. Ты всегда считала меня ни на что не способной и слабой...
— Нет, — сказала Барбара, — не совсем так. Я просто думала,
что ты не создана для роли близнеца. Точно тан же, как я не создана для роли
жены.
— Но мама!..
Барбара начала раскладывать на хлеб кусочки огурца.
— Тебе действительно нужен этот мужчина, да?
— Да.
— Ты счастливая. Я вот на самом деле никогда ни в ном не нуждалась. Ты
уедешь жить в Испанию?
Фрэнсис подняла на нее глаза.
— Может быть...
— Я не могу давать тебе советы, я никому не могу давать советы, я для
этого не гожусь. Но я поддержу тебя.
— Серьезно? Ты не шутишь?
— Когда у тебя начался этот роман, я была очень рассержена. Я думала:
Ну как можно быть такой глупой, чтобы решиться на эти отношения, не имеющие
будущего? Как можно сознательно готовить условия для того, чтобы столкнуться
с бедой в будущем?" Потом мне пришла в голову другая мысль: ну что такое, в
конце концов, беда? Зачем жить, если только и делаешь, что стараешься
избегать горестей? И, если бы ты отказалась от этой любви, что ждало бы
тебя? Женитьба на одном из твоих прежних хлипких ухажеров? Или продолжение
этих гонок с туристами по Италии, из которых ты однажды вернулась бы, как
когда-то я, опустошенная и обессиленная? Но потом встал вопрос об этом
ребенке, и я подумала: Фрэнсис решилась! Она молодец, она решилась!" Я
никогда не была так оживленна с тех пор, как решила поехать в Марракеш,
который, кстати, оказался отнюдь не таким романтичным, как я ожидала. И я
сказала себе: Ну вот, теперь и мы с Уильямом можем выяснить свои
отношения". И я высказала ему все. В том числе спросила, что стал бы он
делать, если бы Джулиет завела от него ребенка.
— И что же? — проговорила пораженная Фрэнсис. Барбара соединила
два куска хлеба.
— Ответа у него не было. Мне кажется, он никогда над этим не
задумывался. Я знаю, он добрый. Его не надо просить о помощи. Но в каких-то
отношениях я не могу его терпеть. Я устала от него. И еще больше я устала от
того, что жизнь с ним делает со мной.
Фрэнсис прикрыла лицо руками.
— Вы оформите развод?
— Думаю, нет. Какой в этом смысл?
— Ты сказала Лиззи об этом?
— Еще нет.
— Тогда это сделаю я, — заявила Фрэнсис. — Я хочу сказать ей.
Разреши мне сделать это?
— Хорошо. Как хочешь. Возможно, это не такой уж плохой вариант...
— Почему?
— Потому что на прошлой неделе мы с Лиззи немного повздорили, —
осторожно проговорила Барбара. — Ты ведь знаешь, у ее детей была
ветрянка, потом вышла какая-то история с их помощницей из магазина, ей даже
пришлось уволиться от них, потом стало известно о твоей ситуации... В общем,
Лиззи понесло. И я была вынуждена сказать, что ее просто гложет ревность и
что она должна справиться с этим чувством, должна перебороть его, должна в
конце концов остановиться. Может быть, мне и не следовало говорить ей это в
присутствии детей...
— Да, не следовало...
— Но сказать все-таки надо было.
— Разве?
— Да, если она еще рассчитывает поддерживать нормальные отношения со
своими мужем и сестрой.
Фрэнсис сложила руки крест-накрест на столе и опустила на них голову. Мысль
о Лиззи вдруг наполнила ее жалостью к сестре, каким-то озабоченным
состраданием. То же самое чувство охватило ее в то утро в Мохасе, когда
концы штор шуршали по плиточному полу балкона, а женщина на аллее все звала
своего куда-то спрятавшегося сына...
— Я встречусь с Лиззи, — сказала Фрэнсис. — Я пойду к ней
завтра, я должна ее увидеть, ведь мы так давно не виделись. Мама...
— Да?
— А что будет с папой, если ты уедешь жить в Бат? Барбара помолчала.
Она сложила сандвичи на блюде аккуратной горкой.
— Он может сделать то, что, вероятно, ему следовало сделать двадцать
пять лет назад. Он может уйти жить к Джулиет.
Лиззи сказала, что она не хотела бы говорить в квартире, где, как ей
казалось, было слишком много людей. У детей как раз начались школьные
каникулы. Фрэнсис подумала, что сестра выглядит неважно. Дети же, напротив,
несмотря на последние приметы ветрянки, смотрелись отдохнувшими и здоровыми.
Гарриет помогала Роберту в
Галерее
, потому что с уходом Дженни им остро не
хватало рабочих рук. Лиззи сказала, что, полюбив работу в магазине, Гарриет
всех удивила, и в первую очередь, ее, Лиззи. Она, правда, заметила, что
Фрэнсис должна поговорить с Гарриет сама.
— Должна? Почему?
— Потому что она уязвлена.
— Уязвлена?
— Да, — сказала Лиззи, — потому что ты ей ничего не сказала о
ребенке. Ты исходила из того, что это сделаю я. Для мальчиков это не важно,
ты же знаешь их. Иногда мне даже кажется, что у них в голове просто нет
приемника для восприятия каких-то сугубо жизненных вещей. Но с Гарриет
иначе. Она всегда думала, что вас связывают особые отношения, что она тебе
вовсе не безразлична.
— Да, это так.
— Значит, тебе следовало самой рассказать ей об этом ребенке.
— Он — не
этот
, он мой!
Фрэнсис спустилась по лестнице в
Галерею
. Там было много посетителей.
Некоторые из них, одетые по-отпускному, явно были туристами. Роберт сидел на
табуретке за кассой, с улыбкой отсчитывая мелочь и складывая покупки
клиентов в новые желто-синие бумажные пакеты, специально заказанные недавно
для магазина. Фрэнсис помахала ему рукой. Он ответил жестом, напоминающим
отдание чести у военных. Она прошла в заднюю часть салона, где нашла
Гарриет. Та держала в руках развернутый коврик, а покупательница
прикладывала к нему кусочек гардинной ткани.
— Не совсем тот оттенок бежевого...
— Разве полное совпадение оттенков не создает несколько скучное
впечатление? — весьма профессиональным тоном говорила Гарриет. Она
подняла глаза, увидела Фрэнсис и слегка покраснела.
— Мне надо еще подумать, — вздохнула покупательница.
Гарриет положила коврик на стол.
— Мне и голубой нравится, и зеленый тоже, — в раздумье проговорила
покупательница. — Но коричневый цвет кажется более динамичным.
— Да, — сказала Гарриет, явно сдерживая себя.
— А миссис Хардэйкер здесь? — спросила женщина. — Она так
хорошо разбиралась в цветовых сочетаниях...
— Извините, у нее отпуск.
Покупательница посмотрела на Гарриет так, как будто считала отсутствие
Дженни большим неуважением к клиентам. Она аккуратно свернула свой образец и
положила его во внутреннее отделение своей сумки, застегнув его на молнию.
Потом взглянула на Фрэн
...Закладка в соц.сетях
