Жанр: Любовные романы
Испанский любовник
... Ее достоинство? Когда она убегала, то
почти ничего не сказала, только несколько бессвязных слов извинения перед
Лиззи и фразу:
Ничего не было, ничего не было, я бы никогда не смогла..."
Не волнуйся", — сказала ей Лиззи, сама ошарашенная ситуацией. Не
волнуйся о чем? Не волнуйся, я ничего плохого о тебе не думаю? Не волнуйся,
мой муж не умеет целоваться? О Боже, неужели мне недостаточно всех наших
неприятностей, чтобы еще выглядеть перед всеми таким дураком?
Дверь снова открылась. Лиззи вошла очень тихо и так же тихо прикрыла за
собой дверь. Она присела на самый краешек кровати, как можно дальше от
Роберта, и сложила руки на коленях.
— Я позвоню Фрэнсис позже, когда все дети улягутся и когда они не будут
донимать жалобами на то, как им плохо.
Роберт сел на кровати. Он посмотрел на Лиззи. Она была бледной как полотно.
— Лиззи?
— Со мной все в порядке. — Она дотронулась рукой до лба, будто
проверяя, на месте ли ее голова. — Понимаешь, дело всего лишь в том,
что Фрэнсис беременна.
— Беременна?
— Да, беременна. — Она посмотрела на него прямым, открытым
взглядом. — Это, по-моему, намного серьезнее, чем наше с тобой
происшествие.
Много позже Лиззи сидела на кухне, вертя в руках третью чашку чая, которую
она сама приготовила себе, но, кажется, была уже не в состоянии выпить.
Роберт уже лег. Она ходила в спальню посмотреть на него. Он спал на спине,
откинув по привычке руку на подушку. Даже во сне он выглядел изможденным,
как будто и сон не мог полностью освободить его от усталости, а давал ему
лишь короткое, неполное отдохновение. Лиззи смотрела на него с чувством
легкой зависти: как легко умеют мужчины уходить в сон, включая забвение тан
же просто, как выключаешь свет. Она на протяжении всей своей жизни с
Робертом наблюдала это в нем, когда он так легко отключался от нападок и
попреков Барбары. Она видела это и в Алистере, который умел пользоваться
своей кушеткой, для того чтобы спасаться от самого себя, от того, что ему
уже тринадцать.
Мне кажется, что я уже никогда не смогу заснуть, — подумала Лиззи,
глядя на Роберта. — Каждый нерв натянут, но угрюмо бодрствует".
Она вернулась на кухню и включила электрический чайник. Она сделала это
чисто автоматически, так же, как она могла бы включить стиральную машину или
утюг. Почему люди всегда прибегают к помощи чая, когда их мысли разбросаны,
словно перья из подушки? Что же они делали в таких ситуациях, до того как
появился чай? Наверное, успокаивали себя бокалом медового напитка.
Интересно, они действительно делали его из меда? И почему это Фрэнсис,
будучи беременной уже три месяца, никому ничего не говорила, даже мне?
— Я хотела забеременеть, — сказала Фрэнсис Лиззи во время их
второго разговора. — Хотела. Я хотела ребенка от Луиса, но мне кажется,
что обоих заполучить не удастся.
— Но ты же знала, — закричала Лиззи, — ты же знала его
настрой! Ты знала, как он среагирует! Я, конечно, не понимаю, как можно
любить человека, настроенного таким образом, но ты, кажется, его любишь. Он
же ясно высказывал свою позицию.
— Да, это тан. А что касается любви, настоящей любви, то когда любишь
так, как я люблю его, то привыкаешь подстраиваться под такие качества
любимого, которые раздражали бы тебя в любом другом человеке. Такие вот
дела...
— Да, — тихо произнесла Лиззи, как будто ее одернули. Она сидела
на паласе в гостиной в ночной рубашке, а телефон стоял на диване. Фрэнсис
сказала, что тоже сидит на полу в своей спальне в Фулхеме и что на ней
пижама Луиса и она теперь часто ее надевает, так как ей это нравится. —
А он... — начала было Лиззи и осеклась.
— Что?
— Он просил тебя сделать аборт?
— Нет, — сразу ответила Фрэнсис.
— А сама ты не собираешься? Странно, но мы с тобой никогда об этом не
говорили.
— Если я сделаю аборт, — заявила Фрэнсис, — то предам
забвению все, что было между мной и Луисом, все, чем мы были друг для
друга...
— Были? Ты что, не видишься с ним?
— Вижусь. Таи же часто, как и раньше, и он относится но мне с любовью.
— Что же тогда?..
— Лиззи, я знаю его и знаю себя. Я знала, на что шла, и сделала это.
Теперь мне страшно, но я вся в ожидании. Я думаю, что поступила правильно и
одновременно неправильно. Ты меня понимаешь?
— Да, — прошептала Лиззи. Она сжала трубку. — Могу... Могу ли
я помочь тебе чем-то?
— Что ты имеешь в виду?
— Я не знаю точно, — ответила Лиззи, лихорадочно прокручивая в
голове разные мысли. — Ну, я имею в виду помощь во время беременности,
при родах. У тебя срок когда? Ты будешь рожать в Бате?
— Не думаю...
— Но в Лондоне будет тан холодно.
— Думаю, и не в Лондоне.
— Тогда?..
— Наверное, я буду рожать в Испании, — сказала Фрэнсис, — в
Севилье.
Лиззи так и ахнула.
— Но почему? Ты сошла с ума!
— Не говори глупостей. В Испании отличные больницы. Там рождается много
детей.
— Я не это имею в виду, — снова закричала Лиззи. Она стояла на
полу на четвереньках, и трубка у ее уха почти касалась паласа. — Я имею
в виду, тан далеко, вдали от нас, вдали от твоей семьи.
— Но это же не ваш ребенок, — спокойно заметила Фрэнсис, —
это ребенок мой и Луиса.
— Но Луис не хочет его!
Повисла короткая пауза. Затем Фрэнсис спокойно проговорила:
— Он не хочет, чтобы я рожала, а это не одно и то же.
— О, Фрэнсис, — простонала Лиззи. Она устала и уже ничего не
понимала. — О, Фрэнсис, с тобой все в порядке?
— Я не знаю, — ответила Фрэнсис. Голос у нее был напряженный, как
будто она сдерживала слезы. — Я правда не знаю. — Она помолчала,
затем добавила: — Просто я люблю его. Любила всегда. Просто люблю.
И положила трубку.
Роберт, зевая и перебарывая усталость, но сосредоточенный и серьезный, хотел
узнать, что сказала Фрэнсис. Лиззи с трудом смогла ответить ему что-либо
вразумительное. Она сообщила, что Фрэнсис даже не думает об аборте и,
наверное, будет рожать в Испании. Тут она замолчала. Роберт подождал
немного, затем вежливо спросил, не обидится ли она, если он отправится
спать. Лиззи кивнула и автоматически подняла лицо для поцелуя. Роберт
поцеловал ее в щеку. Потом он ушел, а она осталась на кухне, приготовила чай
и принялась пить его, вновь и вновь прокручивая в голове то, что услышала от
Фрэнсис. И делала она это не только из заботы о сестре, но из инстинктивного
желания освободиться от ужасного скрипучего голоса, который все повторял
внутри нее с занудливым постоянством:
У тебя дети, у тебя дети, у тебя
дети..."
ГЛАВА 18
Стояла ужасная жара. Даже в темных, пещерообразных пространствах между
домами она накрывала вас, словно кутала в одеяло. На июльских же улицах, где
не было ни ветерка за исключением редких капризных порывов, которые,
казалось, имели целью лишь бросить песок вам в глаза, дышать становилось
просто невозможно.
Шахта лифта была украшена коваными лилиями и листьями акации, на стенах —
позолота. Типично испанский стиль, подумала Фрэнсис, тяжелый, претенциозный,
немного смешной, но впечатляющий. Рядом со складывающимися дверями имелась
панель со светящимися кнопками, и возле каждой были прикреплены аккуратные
бронзовые таблички с выгравированными на них фамилиями: Доктор Лурдес Пиза;
сеньор и сеньора Лоронецо; Мария Луиза Фернандес Пресиоса; профессор X. и
доктор А.Мария де Мена. Фрэнсис сосчитала про себя до трех и нажала кнопку.
Из маленького динамика послышался слабый щелчок, затем женский голос сказал:
— ? Dida!
— Доктор Ана де Мена дома? — спросила Фрэнсис. — Доктор Ана
де Мена.
Голос в динамике на секунду задумался.
— ? Qui?n habla?
— Фрэнсис. Фрэнсис Шор.
— Я узнаю.
Фрэнсис ждала в темном подъезде у маленькой решетки динамика. С одной
стороны от нее была полупрозрачная дверь, выходившая на раскаленную улицу. С
другой — маленький арочный коридор, ведший к двери комнаты консьержки. Эта
дверь была приоткрыта и удерживалась в таком положении подставленным под нее
пластиковым ведром, видимо, для того чтобы дать доступ в комнату хоть какому-
то ветерку. Из ведра медленно появилась морда полосатой кошки, которая с
любопытством, но не слишком дружелюбно в течение нескольких секунд
разглядывала Фрэнсис. Затем морда опять исчезла в ведре. Динамик снова
щелкнул.
— Фрэнсис? Фрэнсис, я отправляю вам лифт.
— Спасибо.
Большая кабина медленно поползла вниз внутри лифтовой шахты. Вздрогнув, она
остановилась вровень с Фрэнсис, позволив ей открыть две пары дверей и войти
внутрь. Интерьер кабины был украшен красным деревом, красиво обрезанными
зеркалами и бра в виде языков пламени, укрепленными на позолоченных
кронштейнах. Лифт собрался со своими могучими силами и тяжело повлек Фрэнсис
вверх на третий этаж, к квартире де Мена.
Ана не поцеловала Фрэнсис. Она взяла ее руку, секунду твердо подержала в
своей и отпустила. Ана была одета в желтый льняной летний костюм с короткими
рукавами и золотыми пуговицами. Ее волосы, такие гладкие и блестящие, что
казались нарисованными, были схвачены сзади черным шелковым платком в белый
горошек.
Она провела Фрэнсис в гостиную. Окна комнаты были закрыты от солнца
ставнями, и поэтому мебель казалась стаей огромных животных, сгорбившихся на
ковре. Только у самых окон оставалась узкая полоска света, умудрившегося
прорваться сквозь ставни и вызывающе лежавшего на полу.
Ана сказала:
— Слишком жарко. В июле и августе в Севилье ужасно жарко. Я бы никогда
не осталась здесь на лето, если бы не была вынуждена. Хотите сока?
— Да, пожалуйста, — благодарно ответила Фрэнсис.
Она устроилась на диване, на котором сидела, когда Луис приводил ее сюда на
обед, на внушительном диване, покрытом декоративной гобеленовой
тканью. — Очень мило с вашей стороны, что вы согласились увидеться со
мной. Мне следовало позвонить. Не знаю, почему я этого не сделала. Я знаю,
что по средам вы не бываете в больнице, поэтому пытаюсь убедить себя, что
это порыв.
— Порыв? Увидеться со мной?
— Поговорить с вами. Спросить вас кое о чем. Я имею в виду, после того
как я сама расскажу вам кое-что.
Ана подошла к двери гостиной, распахнула ее и крикнула, чтобы принесли
напитки. Голос, который говорил с Фрэнсис по домофону, ответил, что сделает
это только после того, как завершит дело, которым сейчас занимается.
— Это Мария, — сказала Ана. — Она была няней у Луиса и у меня
и пришла сюда, когда я вышла замуж. Упряма как мул! — Ана снова прошла
в гостиную и села на диван на противоположном от Фрэнсис краю. — Если
она не появится через пять минут, я сама пойду сделаю сок, даже если это
выльется в десять минут ее ворчания. Она считает кухню своей вотчиной.
— Ана, — проговорила Фрэнсис.
— Да?
— Ана, я думаю, что мне надо собраться с духом и рассказать вам, зачем
я пришла...
— Я тоже так думаю.
Фрэнсис вздохнула. Занятие рассказывать людям о своей беременности должно бы
становиться легче по мере приобретения навыка, но, оказывается, это не так.
Каждый раз Фрэнсис чувствовала себя, словно испуганный ребенок на краю
подкидной доски, стоящий над холодным и бездушным бассейном с зажатым носом,
закрытыми глазами и прыгающий только потому, что путь к отступлению уже
закрыт.
— Я беременна, — сказала Фрэнсис. — У меня будет ребенок.
Повисла короткая пауза, в течение которой они обе не сделали ни одного
движения.
— Это серьезно, — произнесла Ана.
— Я знаю.
— Пойду приготовлю напиток...
— Я не хочу...
— Хотите, — сказала Ана, вставая. — Нам обеим это необходимо.
Нам нужно чем-то занять себя при этом разговоре.
Она быстро вышла из комнаты. Фрэнсис осталась сидеть на неудобном диване.
Она слышала, как Ана сказала что-то старой Марии. Затем голос той поднялся
до крина, когда она запротестовала. Фрэнсис ожидала, что Барбара тоже будет
кричать, когда она сказала матери о беременности, но, к ее удивлению, этого
не произошло.
— Понятно, — сказала тогда Барбара.
— Что значит
понятно
?
— Это значит, что я поняла то, что ты сказала, но не знаю пока, как я
должна реагировать. По крайней мере, в телефонном разговоре.
— На следующей неделе я должна ехать в Испанию, — сообщила
Фрэнсис.
— Правда?
— Да. Но когда я вернусь, я приеду повидаться с тобой и отцом.
— Понятно.
— Мама, умоляю, прекрати говорить эти
понятно
.
— Возможно, я понимаю больше, чем ты думаешь. С тобой все в порядке?
— Не совсем...
— Естественно, а как может быть иначе, — вздохнула Барбара. —
Но ты смелая девочка, раз позвонила. Это лучше, чем писать...
— Писать?
— Да, письма. Письма — это последнее прибежище трусов. А ты не трусиха.
— О, мама!
— Поезжай в Испанию, — спокойно проговорила Барбара. —
Поезжай в Испанию, а потом приезжай к нам.
И вот она в Испании, в гостиной Аны, с бокалом прозрачной беловатой
жидкости, в которой звякают кусочки льда.
— Луис знает? — спросила Ана, снова садясь на диван.
— Конечно.
— Он зол?
— Конечно.
— Вы ведь знали его позицию.
— Да.
— Разумеется, это произошло случайно.
— Нет, — твердо сказала Фрэнсис. — Я хотела этого. Я хотела
ребенка. Ребенка от Луиса.
Ана сделала аккуратный глоток из своего бокала. Она сидела совершенно прямо,
высоко держа стакан рукой с гладкой, оливкового оттенка ножей. Другая ее
рука элегантно лежала на коленях.
— Фрэнсис, это очень плохая ситуация. Фрэнсис ждала.
— И не столько ситуация сама по себе, — продолжила Ана, —
сколько ее последствия. Здесь, в Испании, очень много устаревших моральных
ограничений. Вы сами это видите. Вы видите, что старый консерватизм нелегко
уживается здесь с новым либерализмом. Здесь все еще многое — я уверена, вы
скажете, слишком многое — разрешено мужчинам и не разрешено женщинам. Хотите
моего совета?
— Я жду его с нетерпением.
— Вы знаете положение в нашей семье. Знаете о существовании матери
Луиса и матери Хосе. Вы знаете о всех этих тайных страстях и междоусобицах.
Об этом — о вашей беременности — никто не должен узнать. Вы хорошо понимаете
меня?
— Я понимаю ваши слова, — ответила Фрэнсис. — Но, по правде
говоря, после Англии все это выглядит так архаично и мелодраматично.
— Я не знаю, — жестко перебила ее Ана. — Я не знаю, как
обстоит с этим у вас в Англии. Я знаю только, как обстоит дело в моей семье,
здесь, в Севилье. Да, мы другие. Хорошо. Но вам нужно принять это. —
Она подалась вперед и вытянула указательный палец в сторону Фрэнсис, будто
укоряя ее. — Фрэнсис, вы должны также отказаться от каких бы то ни было
притязаний на Луиса, на создание с ним семьи. Вы должны вернуться в Англию
рожать ребенка там. Я поговорю с Луисом насчет денег.
Фрэнсис с удивлением посмотрела на Ану.
— О нет.
— Что?
— О нет, Ана. Я пришла не за этим. Я пришла не как служанка из
девятнадцатого века, которой можно сказать, чтобы она убиралась со своим
животом куда глаза глядят и не позорила бы респектабельный дом. Я пришла за
помощью.
— Я и предоставила ее вам. Я дала вам самый лучший совет.
— Нет. Вы сказали мне то, что было бы удобно для семей де Мена и Гомес
Морено. Да, Испания старомодна, она напичкана понятиями гордости, семейной
чести и католического раскаяния. Но эта страна теперь наполовину моя. Ведь я
ношу под сердцем ребенка с наполовину испанской кровью.
— Но наполовину и английской тоже.
— Конечно. Но если я вернусь в Англию, этот ребенок никогда не увидит
своего отца.
— Разве это будет не лучшим выходом?
— Для кого? — возмущенно спросила Фрэнсис. — Для кого? Для
вашей матери?
Ана отвела взгляд.
— Я считаю, что в некоторых отношениях моя мать невыносима.
— Вы увидите, что, если вы мне не поможете, я тоже стану невыносимой.
Ана вновь посмотрела на нее.
— Но что вы сможете сделать? Луис женат. И даже если бы он был сейчас
свободен, он никогда не женился бы снова. Он не хочет этого ребенка. —
Она резко остановилась, подалась вперед и спросила: — Он просил вас сделать
аборт?
Фрэнсис вспыхнула. Ей не хотелось вспоминать мгновения, когда она его
ненавидела.
— Да.
— И вы отказались?
— Конечно, отказалась! Как он посмел? Как он посмел? Я сама сделала
этот выбор, и я ничего у него не прошу, хотя хочу многого. Я готова была
убить его от злости.
На лице Аны отразилось какое-то сильное чувство. Затем она не совсем
уверенно сказала:
— Наша жизнь так сложна. Мужчины желают женщин, а женщины желают иметь
детей.
— Да, — отрывисто проговорила Фрэнсис, не заботясь о том, что
может выглядеть бестактной. — Разве с вами этого не было?
— О, я уже не помню.
— Нет, вы помните.
— Мы привыкаем обуздывать наши желания.
— А наши инстинкты?
Ана посмотрела на Фрэнсис.
— Это нелегко.
Фрэнсис допила свой
гранизадо
и поставила пустой стакан на столик рядом с
собой.
— Я солгала своей сестре. Я сказала ей, что Луис не говорил об аборте.
Я сделала это инстинктивно, чтобы защитить Луиса. Я никогда ей не скажу об
этом и даже толком не знаю почему. Но я точно знаю, зачем я пришла к вам.
— Зачем же?
— Я пришла, потому что вы врач. Мне нужна ваша помощь для того, чтобы
получить место в больнице, когда я буду рожать в декабре. Я думаю, что могла
бы попросить об этом Луиса, но мне не хочется этого делать. Я предпочитаю
попросить вас. Я хочу рожать здесь, потому что это не только мой ребенок.
Это наш с Луисом ребенок. Я хочу, чтобы он родился в стране, где я испытала
такое счастье, которого не испытывала нигде. Я хочу, чтобы он родился на
родине мужчины, которого я люблю больше своей жизни. Я понимаю, что эта
аргументация звучит не очень логично. Но эти вещи имеют для меня
колоссальное значение. Не кто иной, как ваш брат, как раз и учил меня
прекратить прислушиваться только к голосу логики, а слушать и свои чувства.
Возможно, это привело к тем трудностям, которые я сейчас испытываю. Но это в
то же время дало мне блаженство. И я этого никогда не забуду. Вы понимаете
меня?
Ана вздохнула.
— Я не знаю. Это как водопад...
— Мне и хотелось, чтобы это было именно так. Я хочу, чтобы вы
почувствовали состояние моей души. Я хочу заставить вас помочь мне.
Ана встала и прошла несколько шагов по комнате, между столами и тяжелыми
креслами с ножками в виде львиных лап, бронзовыми накладками и гладкой
шелковой обивной.
— Луис знает о вашем приходе сюда?
— Нет. Но я скажу ему об этом в том случае, если вы согласитесь. Если
нет, то тогда я попрошу его самого предпринять необходимые шаги.
— Вы очень решительны.
— Или отчаянна, — коротко бросила Фрэнсис. Ана обернулась и
посмотрела на нее.
— Где вы собираетесь наблюдаться?
— И здесь, и в Лондоне, в зависимости от того, где я буду в данный
момент.
— Я поговорю с одним коллегой. Фрэнсис инстинктивно сжала ручку дивана.
— Правда?
— Да, — сказала Ана, — поговорю обязательно. Но не
спрашивайте меня почему.
Луис развернул махровую простыню на той стороне кровати, где обычно спала
Фрэнсис, и поправил ее подушку. Из-за полупрозрачной двери в ванную слышался
шум воды. Прежде Фрэнсис никогда не закрывала дверь, принимая душ, и сегодня
Луиса охватило какое-то непонятное беспокойство. Дверь была закрыта. Если уж
сегодня и должно приниматься решение насчет закрытия дверей, то принимать
его может только он. Он думал так не оттого, что стремился подавить Фрэнсис,
а потому что эта мысль давала хоть немного облегчения в его беспощадной
злобе на человека, которому он раньше так верил и в котором теперь был так
разочарован.
Он присел на краешек кровати и положил руку на то место, где она сейчас
будет лежать... Она удивила его. Нет!
Удивила
— слишком слабое слово! Не
удивила, а изумила, ошарашила, огорошила! Она убила его своим неприкрыто
наглым решением забеременеть наперекор его ясным предупреждениям. Никогда в
жизни он не ощущал себя таким обманутым, таким разъяренным и ничего не
понимающим. Ему уже просто не хватало слов, и каждый раз, когда он
оказывался не в состоянии возразить ей, его еще больше сбивали с толку
неожиданные порывы любви и нежности к Фрэнсис... Он вдруг подскочил на
кровати как ужаленный. Что он вытворяет? С какой стати раскрывает ей
покрывало и взбивает подушки? Зачем подкладывает их ей под спину? Зачем
звонит Фрэнсис в Лондон и спрашивает, достаточно ли она отдыхает? Почему
смотрит на ее полнеющий живот со странной смесью интереса, желания и
стремления защитить? Почему? Потому что... не может иначе! Потому что он,
Луис Гомес Морено, несмотря на все тенета своего воспитания, не может иначе.
Вот почему! И эта мысль доводила его до сумасшествия.
Теперь она привлекла на свою сторону и Ану! Она была у Аны на квартире и
прямо попросила у его сестры помощи. И эта помощь была ей обещана. А когда
он как-то за ужином спросил у Аны, как она посмела решиться на такое
обещание, не посоветовавшись с ним, та ответила поговоркой
No puedes
tenerlo todo". Она не имеет права так говорить! Ведь теперь он, по сути,
лишился всего. У него ничего не осталось. Ничего! Но... он все еще с
Фрэнсис. Только что он заявил ей, что, как цивилизованный человек, а не
дикий зверь, он позаботится о ее благополучии.
— Обо мне — возможно, — сказала Фрэнсис, — но не о ребенке.
— Не знаю! — закричал он. — Я не думаю о ребенке! Я просто не
могу думать о нем, потому что он — конец нашей любви. И мне тяжело выносить,
что эта же мысль не разбивает тебе сердце так, как мне.
— Ты сам терзаешь свое сердце, ты сам убедил себя, что этот ребенок —
конец, а не начало.
— Мне не нужен ребенок, — произнес он более спокойным
голосом. — И я не убеждал себя, я просто знаю это. Мне это ненавистно,
но я знаю!
Именно тогда он вдруг заметил, как она устала. Она выглядела изможденной,
лицо побледнело.
— Прими душ, — сказал он. — Тебе надо отдохнуть, поспать.
Зачем ты, глупенькая, доводишь себя?
— Я вынуждена. Ты же не хочешь помочь мне...
— Но я помогаю, я забочусь о тебе.
— Я не это имею в виду. Самое страшное для меня — это борьба с твоим
фатализмом.
Он посмотрел на нее через стол, на котором стояли тарелки с остатками ужина
— крупинки риса и ломтики сладкого красного перца, сине-черные раковины
мидий.
— Я такой не оттого, что мне нравится быть таким. Я такой, какой я
есть.
Она глубоко вздохнула.
— Я тоже такая, какая я есть.
— Мы в Испании не большие мастера компромиссов...
— Со стороны может показаться, что мы в Англии мастерски владеем этим
искусством, на самом же деле нам компромиссы даются так же трудно, как и
всем. Просто мы скрываем наши разочарования.
— Пойдем, — сказал он, протягивая ей руку, — пора спать.
Она оперлась О его руну и позволила ему довести себя до ванной. Мужчина в
доме напротив начал наигрывать на гитаре свои грустные мелодии. Жалобные
звуки смешивались с говором прохожих под их окнами. Луис распахнул дверь
ванной.
— Прими душ, а я приготовлю постель.
Она повернулась и коротко улыбнулась ему усталыми губами.
— Спасибо, — проговорила Фрэнсис и закрыла дверь.
Ночь
...Закладка в соц.сетях
