Испанский любовник
...а траве и запущенными аллеями, обсаженными
кустарником, где младшие носились на переменах, а непослушные старшие
курили. Позади зданий в один этаж разместились пристроенные дополнительно
помещения, собранные из блоков, — изокласс, биологическая лаборатория,
классы для занятий географией и музыкой. Они стояли на длинных, похожих на
ходули опорах, а к стенам, где не было окон, примыкали навесы для
велосипедов, устроенные для тех учеников, кто на велосипедах ездил из города
в школу. Создавалось впечатление, что весь школьный комплекс формировался
скорее стихийно, чем по какому-то единому плану. Все здания нуждались в
покраске. Родители неискренне говорили друг другу, что это была прекрасная
школа. Сами девочки относились к ней, как к чему-то скучному, но
неизбежному, что необходимо преодолеть, прежде чем рассчитываешь получить
что-то более интересное.
Лиззи была принята на должность помощника секретаря школьной канцелярии и
начала работать под началом прежней секретарши, миссис Мэйсон, которой
оставалось полгода до пенсии. Как она сказала, она увольнялась, чтобы
всецело посвятить себя Гильдии городских женщин, где она стремилась стать
председателем.
— Или в наши дни лучше будет сказать — председательствующей!
Лиззи молча кивнула. Ей показалось, что эти месяцы, проведенные рядом с
миссис Мэйсон в ее пурпурном джемпере и блестящих очках, могут оказаться
действительно очень долгими.
— Как вы узнаете, — говорила миссис Мэйсон, проворно работая
пухлыми ручками в ящиках с карточками учеников, — у меня есть своя
маленькая система, мои собственные маленькие методы. Мой муж всегда говорит
мне:
Твой ум, может, не работает так, как у других, но, по крайней мере, он
работает".
И она весело рассмеялась.
— Да, — сказала Лиззи.
Она оглядела канцелярию. Несмотря на ровные линии металлических шкафов и
полок, в комнате в целом царила атмосфера благотворительного базара — она до
отказа была забита безделушками и какими-то бесформенными вязаными вещами.
— Я никогда ничего не выбрасываю, — заявила миссис Мэйсон, —
как вы скоро сами в этом убедитесь. И я люблю придавать рабочему месту что-
то личное. Мой внук сделал вот это, — она указала на кусок желто-
красного папье-маше, который мог быть и драконом, и ананасом, и просто
куском материала, — а малыши-первоклассники подарили мне вот тот
календарь на Рождество. Талантливо, да?
— Да, — выдавила из себя Лиззи.
Она рассказала о миссис Мэйсон Роберту, надеясь рассмешить его, но он
слишком сильно переживал, что ей пришлось взяться за подобную работу, чтобы
почувствовать после такого рассказа что-либо, кроме беспокойства.
— О, Лиззи! Ты сможешь переносить ее?
— Конечно. Осталось всего несколько недель, а потом я могу сжечь ее
горшки для цветов из папье-маше.
Она говорила правду. Она беспокоилась не из-за миссис Мэйсон. Миссис Мэйсон
была всего лишь временной шуткой, пусть даже и не очень удачной. Волновало
Лиззи то, что деньги, которые она будет получать, они не смогут тратить на
еду или одежду, а должны будут целиком использовать на выплату процентов по
кредиту. Самое худшее было то, что этой суммы, видимо, не будет хватать и на
выплату процентов. В глазах Лиззи это было похоже на то, как льют воду в
песок, и она приходила в отчаяние, которым не могла поделиться с Робом,
потому что он, по какой-то непонятной причине, считал, что именно его
следует винить в их затруднительном положении, как будто он мог предвидеть,
что время экономического подъема совершенно неожиданно закончится и все их
надежды и планы повиснут в неизвестности. Лиззи продолжала настаивать:
— Это наше дело и наш дом. Я участвовала в наших делах наравне с тобой,
ни одно финансовое решение в нашей жизни не принималось односторонне. Если
уж на то пошло, я больше тебя хотела иметь Грейндж.
Легче было ее успокоить, чем ей успокоиться самой. Она не могла достичь
спокойствия самостоятельно, но и попросить эмоциональной поддержки у Роба
она тоже не могла — из-за этой его склонности винить во всем себя.
Охватившие ее беспокойство и страх перед перспективой долгой борьбы, в
которой что-то важное будет неизбежно потеряно, становилось все сильнее еще
и потому, что впервые в своей жизни она не могла рассказать обо всем
Фрэнсис.
Я, конечно, могу поговорить с ней, — сказала себе Лиззи, направляясь в
свой первый день в Уэстондэйл на подержанной машине, которую они специально
для этой цели купили за семьсот фунтов и в которой Лиззи не была
уверена, — но смысла в этом не будет, потому что она все равно не
услышит меня". Она не слышала ее вот уже четыре месяца, начиная со второй
поездки в Испанию, из которой вернулась пылающей и озабоченной. Лиззи
никогда прежде не видела ее такой, даже в период прежних увлечений. Лиззи
была уверена, что этот, последний, эпизод был тоже всего лишь увлечением.
— Фрэнсис, ведь вы пробыли вместе всего неделю...
— Я помню, что вы с Робертом...
— Но мы были студентами, мы были молодыми, пылкими, безрассудными. Это
было совершенно другое. Я так боюсь, что у тебя могут возникнуть
неприятности.
Тогда Фрэнсис перешла в наступление, но в наступление не со злобой, а с какой-
то тихой силой.
— С меня хватит, Лиззи. Хватит твоего мнения, что я в каком-то смысле
несостоявшийся человек, что я не могу поддерживать с кем-нибудь серьезные
отношения, что я просто стою на месте в ожидании других людей, в особенности
тебя, чтобы они завели меня, как заводную игрушку, чтобы пустить ее бежать в
выбранном ими направлении. Я влюбилась, Лиззи, действительно влюбилась,
впервые в своей жизни, и никто не будет указывать мне, что я должна делать с
этой любовью или какие ошибки я могу совершить. Я не просто нашла
прекрасного компаньона, не просто нашла интерес и сочувствие к себе, я нашла
возлюбленного.
Лиззи была глубоко потрясена этим, в значительной мере из-за очевидности
того, что Фрэнсис обрела бескомпромиссного любовника. Достаточно было одного
взгляда на нее — ее кожу, глаза и волосы, не говоря уже о неопределимой, но
безошибочно новой согласованности в ее одежде, чтобы понять, что у нее
появился любовник. Даже если послушаешь ее с закрытыми глазами, сразу
сможешь уловить искрящуюся в ее голосе уверенность, как еще одно
доказательство этому.
Лиззи, конечно, захотелось встретиться с ним, ей хотелось знать о нем все,
но Фрэнсис не соглашалась.
— Пока не надо. Да и времени у него мало. Мы стараемся сейчас видеться
каждый уик-энд, но это непросто. Тебе придется подождать.
— Я тебе тан и говорила, — кипятилась, обращаясь к Уильяму,
Барбара. Была Национальная неделя черносливов, и она целиком себя ей
посвятила: перед Уильямом стояла угрожающего вида огромная чаша с блестящими
ягодами. — Разве я была не права? Ведь когда она уехала на Рождество, я
сказала, что здесь замешан мужчина.
Уильям взял одну черносливину и спрятал ее в карман жакета.
— Тогда мужчины еще не было.
— Испанец! Чушь какая-то! Зачем выбирать испанца?
— Не мы выбираем любовь, она выбирает нас, — задумчиво проговорил
Уильям. — Не всегда так, как нам хотелось бы, но в конце концов страсть
ведь не предполагает еще и эмоциональные удобства.
— Страсть! — фыркнула Барбара. Она посмотрела на его чашку с
овсянкой. — А где твой чернослив?
Никто из них не видел Фрэнсис с самого мая. Лиззи совершила один короткий
визит в Лондон, но во время беседы Фрэнсис говорила с ней очень жестко и,
сама ни разу с тех пор не побывав в Ленгуорте, звонила Лиззи лишь раз в
неделю или даже в две, вместо того чтобы звонить каждый день, как она делала
раньше.
— Я думаю, она все время звонит в Испанию, — с раздражением
заметила Лиззи.
— Конечно, — согласился Роберт. — Чего же ты еще ждала?
Почему ты не рада за нее?
— Я рада.
— Ты занимаешься только тем, что выискиваешь рытвины на их пути.
— Роберт, их тан много. Он на десять лет старше, он женат, католик,
иностранец. Впереди такие неприятности...
— Может быть, она считает, что они стоят их сегодняшнего счастья? И
вообще, почему ты думаешь, что она не способна справиться с этим сама? Разве
монополия справляться с проблемами принадлежит тебе одной?
— Да нет, просто у нас с Фрэнсис обычно одинаковые ощущения.
— Лиззи! — закричал Роберт, перебивая ее. — Может, ты
перестанешь распространяться о Фрэнсис и переключишься на нас? Мы для тебя
самое важное, а не она. Помни, что я твой муж, твой компаньон и твой
любовник — когда мы дьявольски не устаем, конечно.
Проблема в том, — размышляла Лиззи, сжимая руль этой непривычной и
тарахтящей машины, способной, казалось, в любой момент просто развалиться на
множество гаек, винтиков, шкивов и колес, которые разъедутся в разные
стороны, — проблема в том, что я ее ревную. Я должна признать, что
ревновала Фрэнсис и раньше, ревновала к ее независимости, когда она казалась
такой свободной, а я чувствовала себя такой связанной. Но сейчас моя
ревность направлена не на нее. Я не могу собраться с силами даже на то,
чтобы представить себе, что завожу роман. Объект моей ревности — он. Я злюсь
на него за то, что он пользуется всем ее вниманием и доверием. Особенно
сейчас. В конце концов, я почти не просила Фрэнсис о помощи раньше, мне она
никогда не требовалась. В общем-то я не прошу о ней и сейчас, но теперь
помощь сестры мне пригодилась бы. В этой ужасной ситуации, когда приходится
опасаться, что мы можем потерять все, ради чего работали, мне действительно
нужна ее поддержка. Я не так уж много и прошу, не тан ли? Всего лишь
сочувствия со стороны родной сестры в трудный час. Разве это эгоизм? Разве
не естественно инстинктивно тянуться к своей второй половине, к своему
второму я
? Конечно, я хочу, чтобы она была счастлива, я всегда этого
хотела, но то, что она делает, слишком опасно. Слишком опасно для ее
счастья".
После полудня Лиззи боролась с зевотой. Ею овладела странная смесь скуки и
отчаяния, вызванная не только необходимостью находиться с девяти утра до
половины четвертого в маленькой комнатке вместе с миссис Мэйсон (а дважды в
неделю даже до половины шестого), но и необходимостью постоянного контроля
за собой. Лиззи ни на минуту не должна была забывать, зачем она здесь, и
одновременно стараться не вспоминать, как мало ей за это платят. Все это
оказалось более изнурительным, чем Лиззи могла предположить. Было очень
нелегко оставаться на подхвате, подчиняться темпу и манере работы миссис
Мэйсон. К половине четвертого, отягченная непривычно плотным обедом (а с
каким желанием все остальные его поглощали!), Лиззи потащилась на выход, в
светло-золотой полдень, и увидела заполненные ученицами площадки для игр, а
также и безграмотно написанную записку на переднем стекле своей машины,
гласившую, что эта стоянка была предназначена исключительно для родителей.
В начале пятого она добралась до Ленгуорта и отправилась прямо в
Галерею
.
Там было пусто, лишь несколько покупателей бродили скорее с видом туристов,
осматривающих достопримечательности, чем людей, склонных к покупкам. В кафе
на верхнем этаже расположились несколько женщин, поглощавших овсяные оладьи,
а за столиком в углу сидела Дженни Хардэйкр с Сэмом, Дэйви и своим сыном
Тоби, которых, как и было условлено, она забрала из школы.
— О, Лиззи! Ну как прошел первый день? — воскликнула Дженни.
Дэйви и Тоби продолжали пить молоко через соломинки, а Сэм, увидев мать,
изобразил, что его застрелили, и откинулся назад на своем стуле, закатив
глаза и высунув наружу язык.
— Боюсь, это было совершенно ужасно. А где Роб?
— В офисе. Разбирается с образцами новых тканей. Лиззи присела. Сэм
подался вперед, намереваясь упасть, подобно мертвому, на ее колени.
— Прекрати, Сэм, — устало сказала Лиззи. Он не обратил на ее слова
никакого внимания. — Я не стану рассказывать Робу о том, как ужасно это
было, потому что он, бедный, и тан переживает из-за меня.
— Я знаю. Может, потом все наладится?
— Это страшная смесь некомпетентности и мелкого тщеславия. Поднимайся,
Сэм. Дженни, как сегодня дела в
Галерее
?
Дженни поморщила носик.
— Так, средне. Утром я чуть было уже не продала стеганое одеяло, но
покупательница оказалась из разряда таких, кто говорит что-то типа
мне надо
пойти и все обдумать", а потом больше не возвращается.
— Жалко. Магазин заполнен товаром.
— Лиззи... — обратилась к ней Дженни.
— Да, я слушаю тебя.
— Я действительно хочу помочь тебе, ты знаешь. Я не боюсь лишней работы
и не жду, чтобы мне платили сверхурочные. Мне было бы приятно почувствовать,
что ты полагаешься на меня в домашних делах и с детьми.
— Ты — добрая, ты — наше спасение, но мы не можем нагрузить тебя своими
проблемами, — проговорила Лиззи.
Тоби набрал полную трубочку молока из своего стакана и выплюнул его лужицей
на стол. Дэйви сделал то же самое. Сэм с завистью смотрел на них.
— Мальчики...
Дженни молча отобрала у Тоби стакан и соломинку. Дэйви посмотрел на Лиззи,
ожидая, что она поступит так же, но она этого не сделала.
Дженни тихо сказала Тоби:
— Я больше не возьму тебя с собой, если ты будешь вести себя, как
младенец.
Он покраснел и сделал вид, что собирается соскользнуть со стула.
— Сиди спокойно! — прикрикнула на него Дженни. Он тут же сел
прямо.
— Как тебе это удается? — с восхищением спросила Лиззи.
— Только из-за того, что он у меня один. Он — это все, о чем я думаю.
Вот почему я хочу, чтобы ты больше опиралась на меня. Это было бы жестом
доброго отношения ко мне. Благодаря тому, что мне оставил Майн, у меня не
так уж плохо с деньгами. Я работаю не ради денег, а ради самой себя.
Дэйви начал водить пальцем по своей молочной лужице, рисуя вокруг нее точки
и линии. Не говоря ни слова, Дженни мягко отвела его руку, отставив от него
стакан с соломинкой. Сэм воскрес и, глядя на Дженни, поднялся с колен Лиззи.
Затем он вернулся на свой стул, пододвинул молоко и стал его аккуратно пить.
— Отлично, — похвалила Лиззи.
— Я не хотела бы вмешиваться, чем-то мешать...
— Ты никогда не помешаешь. Ты не знаешь, Роб занимался Алистером?
— Нет. Может, я...
— У Алистера за завтраком появилась боль в животе, и Роб сказал, что
после школы отвезет его к врачу.
Дженни начала подниматься.
— Давай я проверю. Я принесу тебе чашку чая, а то ты выглядишь очень
усталой.
— Я готова тебя просто расцеловать.
—...
Закладка в соц.сетях
