Жанр: Любовные романы
Испанский любовник
...bsp;Ну а почему бы такому не случиться?
— Дело не в том, что это не должно случиться. Просто этого еще никогда
не было.
Она взяла бокал и сделала еще один глоток.
Луис ничего не сказал. Она посмотрела из-под волос на смуглую кисть его
руки, контрастирующую с бледно-голубым манжетом рубашки. Ладонь Луиса лежала
на скатерти сантиметрах в пятнадцати от ее руки — с белой кожей и серебряным
браслетом на запястье, — держащей бокал с вином.
Луис прервал молчание:
— А теперь я собираюсь показать вам самые красивые сады.
Лежа сейчас в прекрасном саду и глядя на Фрэнсис, он ощущал прилив чего-то
намного более сильного, чем простое любопытство. Это было смесью стремления
к обладанию и защите, восхищения и, подумал он с изумлением, какого-то
страха. Кто она такая? Почему у него тан часто возникало ощущение, что она
уходит от него по каким-то лабиринтам мысли, а он старается догнать ее,
схватить и попросить все объяснить? И почему когда она делает совершенно
обыденные вещи, как сейчас, например, сняв сандалии и обнажив бледные,
немного большие для того, чтобы быть красивыми, ноги, то наполняет его
желанием. Он тихонько сглотнул, думая, что никто не может услышать его за
звуками шумящей в фонтане воды.
— Луис? Вы проснулись? — спросила Фрэнсис. Он сел, потягиваясь.
— Да.
— Вы отвезете меня к надгробиям? К могилам Фердинанда и Изабеллы, о
которых вы мне рассказывали?
Зная, что ей это не понравится, он поборол желание сказать, что готов
отвезти ее, куда только она пожелает, и вместо этого произнес:
— Конечно. Я всегда любил смотреть на них. Карл Пятый поставил эти
надгробья, так как очень гордился своими дедом и бабкой. Не стоит ли
подумать о том, как хорошо заиметь внука, который так высоко тебя ценит?
Фрэнсис была потрясена красотой надгробных плит. Они были изготовлены в
Италии из белого мрамора. В установленных рядом стеклянных витринах
виднелись корона Изабеллы и меч Фердинанда, а также знамена тех времен,
когда Гранада была завоевана для Католической Церкви, а бедный Боабдил,
рыдая, был вынужден удалиться в жестокий мир, за стены принадлежавшего ему
до тех пор рая. У могилы Изабеллы горела крошечная, слабая лампочка,
которая, как сказал Луис, была поставлена в соответствии с ее завещанием.
— Электрическая лампочка? Луис улыбнулся.
— Конечно, нет. Когда я был мальчиком, даже молодым человеком, это была
свечка.
Остальная часть собора Фрэнсис не понравилась.
— Здесь все непропорциональное и слишком тяжелое.
— Испанцам нравится тяжеловесность.
— И все эти бронзово-золотые штуки. Это тан ужасно. Разве нельзя было
просто оставить фактуру камня?
— Создатели собора хотели, чтобы все блестело, чтобы здесь создавалось
ощущение яркого света. Этот собор считается одним из выдающихся памятников
испанского Возрождения.
Фрэнсис прислонилась к колонне, даже более массивной, чем та, которой она
касалась несколько месяцев назад в Севильском соборе.
— Луис, я больше не смогу ничего осматривать...
— Мне следовало уже давно остановить вас, вы устали.
— От осмотров. От мыслей о маврах. Я бы очень хотела, но...
Он взял ее за руку.
— Вы можете идти? Вы дойдете до
парадора
, где мы оставили машину, или
подождете, пока я подгоню ее сюда?
— Я дойду. Со мной все в порядке. Может быть, это все из-за соборов,
особенно католических.
Она взяла его под руку, чувствуя, что повисла на нем слишком тяжело с точки
зрения приличий, хотя и не настолько тяжело, как ей того хотелось бы, и
поэтому немного отстранилась. В ответ на это Луис локтем прижал ее руку к
себе.
— Пойдемте. Вы больше не английская барышня. — Он вывел ее на
солнечный свет. — Не оглядывайтесь на фасад собора. Даже я, лояльный
испанец, думаю, что он ужасен. Я собираюсь найти вам что-нибудь попить.
Здешняя вода очень знаменита, и вам подадут ее с лимонным соком и сахаром.
Через несколько минут он усадил ее на зеленый металлический стул под навесом
и сказал:
— Ну вот. А теперь снимите свою шляпу и расслабьтесь...
— Я не думаю, что моя шляпа вам нравится.
— Скажем так, я думаю, что существуют более интересные шляпы.
— Она хорошо защищает меня от солнца, иначе моя кожа покраснеет и
покроется веснушками.
— Веснушками?
— Вот, — указала она на свой нос, — они очаровательны у
детей, но не у взрослых.
Луис повернулся на стуле и крикнул что-то официанту.
— Мне следовало бы заняться испанским, — заметила Фрэнсис. —
Для человека, работающего в турбизнесе, я, к своему стыду, очень слабый
лингвист.
— Вы музыкальны?
— Не очень. Он засмеялся.
— Слушайте, какие же тогда в вас положительные стороны?
Она тоже улыбнулась и без всякого кокетства заявила:
— А это вы скажите мне сами.
— Вы серьезно?
— Нет.
— О, — вскричал он, всплеснув руками, — вы опять ускользаете?
— Луис...
Он подался вперед, его темные глаза блестели.
— Послушайте, Фрэнсис, мне хочется понять вас. Я никогда еще не говорил
так с женщиной, никогда не чувствовал себя настолько поглощенным тайной. Но,
когда я подбираюсь к ней чуть ближе, вы прячетесь от меня. Почему? Чего вы
боитесь?
Она посмотрела на него в упор.
— Я не знаю.
Подошел официант с двумя высокими стаканами лимонного сока, кувшином воды и
маленьким металлическим блюдцем с белыми пакетиками сахара. Он поставил все
это на стол. Луис не обратил на него ни малейшего внимания.
— Фрэнсис, мы теперь друзья. Мы поддразниваем друг друга, смеемся
вместе, рассказываем друг другу разные вещи. Это длится еще недолго, дня два-
три, но большую часть этого времени мы провели вместе. Я не опасный человек.
Взгляните на меня: сорок восемь лет, три лишних килограмма, представитель
среднего класса. Моя теща назвала бы меня типичным буржуа. Я не волн. Мы
занимаемся бизнесом, и это постепенно перерастает в дружбу. Или вы
предпочитаете отправиться в Кордову одна?
— Конечно нет, — ответила Фрэнсис, почувствовав вдруг страх и
отнюдь не из-за того, что ей придется ехать в Кордову одной.
— Тогда не надо, — сказал он почти с жаром, ловко смешивая
напитки, — вести себя так, будто я — какой-то дикарь, а вы — побитая
собака.
Она молчала. Луис закончил процедуру смешивания лимонада и протянул ей
стакан.
— Попробуйте, достаточно ли сладко. Она сделала глоток.
— Достаточно. Очень вкусно, Луис.
— Правда?
Фрэнсис осторожно произнесла:
— Мне кажется, что жизнь в одиночестве имеет и хорошие стороны, и
плохие. В ней также есть нечто такое, что не имеет ни положительного, ни
отрицательного знака. Оно просто в ней есть. В моем случае это нечто, в
частности, проявляется в том, что у меня выработались определенные
устойчивые реакции на внешние раздражители, и одной из них является
стремление уйти в сторону в тех случаях, когда мне что-то не понятно. В
таком отступлении, по-видимому, проявляется мой защитный рефлекс. Это не
критическое отношение к другим людям, а просто моя привычная реакция.
Он кивнул. Его взгляд был устремлен на противоположную часть небольшой
площади с ее маленьким, неохотно бьющим фонтаном в стиле барокко и плотно
припаркованными машинами.
— Но почему вы исходите из того, что новое обязательно причинит вам
вред? Почему вы не допускаете, что новое может сделать вас богаче,
счастливее?
— Я понимаю, что может быть и так. Понимаю, что новое может принести
мне благо.
— Тогда в чем же дело?
— Потому что я не знаю... Я хочу открыться, но не знаю как... —
почти умоляюще сказала Фрэнсис. И резко добавила: — И не мучайте меня
разговорами об этом.
Его лицо оставалось абсолютно серьезным.
— У меня и в мыслях этого не было. — Он поднял ее шляпу с пустого
стула между ними. — А теперь наденьте эту вещицу, и мы не спеша
пройдемся до
парадора
.
Фрэнсис кивнула и послушно надела шляпу, слегка сдвинув ее на затылок, что
придало ей несколько старомодный вид. Она посмотрела на Луиса в ожидании
одобрения.
— Извините, но я не могу больше этого выносить, — проговорил он и,
протянув руки, осторожно снял с нее шляпу. — Я с удовольствием куплю
вам новую, а эта пусть остается здесь. Дети хозяина кафе очень позабавятся,
когда найдут ее.
Фрэнсис с легким сожалением посмотрела на свою шляпу. Она когда-то по случаю
купила ее на распродаже в одном киоске на Норт-Энд-роуд.
— Бедная моя шляпка! — с притворным сожалением воскликнула она,
немного взволнованная тем, что Луис сам снял с нее шляпу. — А что вы
купите мне вместо нее?
Он положил несколько мелких купюр и отсчитал мелочь на поднос, на котором им
принесли воду и сок, и ответил без тени улыбки:
— Что-нибудь похожее на колпак для осликов, с отверстиями для ушей.
На обратном пути он спросил, не сочтет ли она грубостью с его стороны, если
он сделает несколько деловых звонков. Она ответила, что ни в коей мере. Луис
установил спинку ее сиденья так, чтобы она, как и в день своего прибытия,
могла откинуться назад и разглядывать сквозь люк в крыше машины голубое
небо, темнеющее по мере того, как солнце медленно скатывалось за мрачный
контур гор Сьерра-Невады.
Луис спросил:
— Вам так удобно?
— Да, очень. Просто блаженство. Никогда раньше так не было.
Позади нее, на заднем сиденье, лежала ее новая соломенная шляпа, тулья
которой была пониже, чем у старой, а поля в три раза шире и очень мягкие.
Луис заставил Фрэнсис примерить одиннадцать шляп, и это за пятнадцать минут!
Она не примеряла такого количества шляп за всю свою жизнь. У нее была еще
только одна шляпа — темно-синяя фетровая, стандартная шляпа англичанки из
среднего класса, какую надевают мамы на родительские собрания в школе или
подружки невесты во время зимних свадеб. Луису она, конечно, тоже не
понравилась бы. Он бы сказал, что в ней нет жизни, и был бы прав. Она
подумала о своей старой шляпе, оставшейся лежать на столике в кафе, и
почувствовала прилив радости, как будто ей удалось одержать маленькую, но
важную победу. Когда Фрэнсис наконец выбрала новую шляпу и Луис одобрил ее
выбор, она вдруг, к собственному удивлению, сказала:
— Я думаю, неплохо было бы купить шелковый шарфик и завязать его вокруг
шляпы.
— Вы абсолютно правы, но куплю его я, — охотно согласился Луис.
И он купил ей длинный лилово-зеленый, с голубым отливом шарфик из чистого
шелка, а женщина-продавец ловко завязала его вокруг тульи новой шляпы, так
что его концы ниспадали мягкими струями с больших изгибающихся полей.
— Вот так лучше, — сказал Луис, глядя на нее, — намного
лучше.
— Даже в сочетании с футболкой
Марк и Спенсер"?
— Даже с ней.
И вот теперь шляпа лежала позади нее, а концы шарфа были аккуратно
расправлены поверх сложенного пиджака Луиса. Фрэнсис подумала, что глупо
испытывать такую радость по поводу какой-то соломенной шляпы, но это была
действительно шикарная шляпа, и никогда раньше она не решилась бы заплатить
и четверть такой суммы за вещь, предназначенную всего лишь защищать от
солнца. Правда, такая шляпа была не просто вещью, она была символом
элегантности, в ней было что-то романтическое, а главное — ее купил для нее
Луис.
Он уверенно говорил в телефонную трубку на быстром резковатом испанском,
ритм которого отличался от итальянского и уж совсем далек был от
английского. Луис рассказывал ей, что являлся совладельцем обувной фабрики в
Севилье и еще одной, производящей специальную строительную оснастку. Он
также владел небольшим виноградником, несколькими небольшими гостиницами, и,
конечно, был еще этот новый проект фермы по производству экологически чистой
продукции. Работать на этой ферме должны были в основном женщины, поскольку,
как он объяснил Фрэнсис, они работают лучше мужчин.
— Работа для них особенно важна, потому что обеспечивает материально и
их детей.
Он собирался вложить в эту ферму большую часть денег, заработанных в течение
последних двадцати пяти лет, и надеялся, что она будет крупнейшей в Европе.
Луис спросил Фрэнсис об обороте Шор-ту-шор
. Она назвала цифру.
— И это при двух сотрудниках?
— Одна работает полную рабочую неделю, вторая — неполную, и я.
— Неплохо.
— Да вы бы уж помолчали, — без всякой злости заметила Фрэнсис.
Луис улыбнулся.
— Через десять лет, когда вы будете в моем возрасте, вы станете
ворочать миллионами.
— Мне достаточно и сегодняшнего уровня.
Ей действительно этого было достаточно, думала она сейчас, но проблема
состояла в том, что небольшой бизнес имеет обыкновение разрастаться, как бы
кто ни старался это приостановить. Ведь приехала же она в Испанию, хотя
клялась себе, что Италии для нее и ее клиентов будет вполне достаточно. И
вот, на заднем сиденье машины лежит шляпа, купленная ей мужчиной, с которым
она предполагает делать бизнес. А сколько они успели поговорить за это время
о делах? Да почти нисколько.
— Поговорите обо всем с Хуаном, — предложил Луис, адресовав ее к
менеджеру гостиницы, — обсудите с ним цены. Вам нравятся мои гостиницы,
мне нравится ваша фирма. На этом мы с вами сошлись, что осталось — это
деньги, вот и обсудите вопрос о деньгах с Хуаном.
Хуан был маленьким, подвижным и очень пекущимся о хорошем мнении со стороны
Луиса. Это делало его немного необъективным по отношению к Фрэнсис, которую,
как бы там ни было, Луис лично привез в Мохас, и заставляло слишком много
улыбаться. Было похоже, что дело у них пойдет без осложнений. Фрэнсис
собиралась забронировать шесть из десяти двойных номеров гостиницы на неделю
в мае и на неделю в октябре следующего года по специальным расценкам, с
завтраком и обедом. Обе стороны договорились рассматривать это как
эксперимент, чтобы посмотреть, какова будет реакция у клиентов Шор-ту-шор
.
Лично у Фрэнсис не было никаких опасений. Гостиница с ее прохладными,
запутанными двориками, удобными, с любовью обставленными спальнями, красивым
тенистым садом и прекрасной кухней не могла не понравиться. Как и вся
окружающая местность, где возможности для любимых англичанами прогулок
пешком были неограниченны...
— Что вы за нация — ходить пешком для удовольствия? — говорил
Луис. — Здесь мы ходим пешком только для того, чтобы добраться до
нужного места.
...Замечательные виды, интересная флора и фауна. Так же как и сама Гранада,
экзотическая и неожиданная, где сегодняшние католики хранят в памяти веками
укоренившееся мавританское прошлое.
Так странно, — думала она, мечтательно уставившись в небо, — что
здесь мне даже не пришлось заботиться о делах, все устраивалось само собой.
Как будто стоишь на берегу моря и позволяешь каждой накатывающей волне
приносить тебе то, что ты хочешь, даже если ты и не знаешь, чего же тебе
хочется, но, получив, уже боишься потерять".
Луис положил трубку.
— Современная экономика. Глупость! В будущем году, наверное, будет
дешевле импортировать кожу для наших туфель из Аргентины, чем использовать
испанскую. Я разбудил вас? Вы спали?
— Нет.
— Вы проголодались?
— Пока нет.
— Фрэнсис, я хочу показать вам еще кое-что до нашего отъезда из Мохаса.
Затем мы отправимся в Кордову.
— Завтра?
— Или послезавтра.
— Но в пятницу я должна улетать домой.
— Почему?
— Не спрашивайте почему. Вы сами знаете. Меня ждут дела, как и вас.
— Иногда нам приходится нарушать правила или подправлять свои планы.
Разве вам не хорошо сейчас?
— Вы же знаете, что хорошо.
— Тогда на данный момент это важнее вашего или моего бизнеса. Есть
такое ужасное английское слово благоразумный
. Я не переношу его. Это слово
не имеет ни малейшего отношения к тому, что следует считать разумным.
— Раньше оно имело отношение к разуму, чувствам. Им определяли
думающего, эмоционально переживающего человека.
— Серьезно?
— Да.
— Тогда я его прощаю. Я буду использовать его в старом смысле. А
сейчас, Фрэнсис, я хочу, чтобы вы были благоразумны в том смысле, когда
разум дарит благость через осознание своих чувств.
Она не смогла ответить. Она только отвернулась, чтобы скрыть лицо, полное
восторга. После небольшой паузы Луис неопределенно хмыкнул, поднял трубку
аппарата сотовой связи и стал набирать номер в Мадриде.
ГЛАВА 10
Этой ночью ей снилась Лиззи.
Она поднималась вверх по дорожке к дому Джулиет и слышала, как кто-то
плачет. Этот плач становился все громче и громче, а затем она увидела, что
человек, который плакал, бежит ей навстречу. Когда бежавшая фигура
приблизилась, Фрэнсис увидела, что это была Лиззи, выглядевшая очень
молодой, лет двадцати, с длинными волосами, в одном из халатов Барбары.
Когда они поравнялись, Фрэнсис протянула руки, чтобы обхватить Лиззи, но та
не обратила на сестру никакого внимания, продолжая с плачем бежать дальше,
мимо нее, а затем исчезла. После этого Фрэнсис видела еще несколько
мимолетных снов. Один из них про Гранаду, про украшенные резьбой арки Дворца
Львов в Альгамбре. Но когда утром она проснулась, то помнила только сон про
Лиззи.
Поутру ее комната была чудесной. Прохладная, со светлым голубоватым
воздухом, как в доме на берегу моря, со шторами, мягко шуршащими по
кафельному полу. Женщина, жившая на ближайшей улочке, прямо под гостиничным
садом, кричала, как и каждое утро: Пепе! Пепе! Пепе!" — зовя своего
маленького сына. Фрэнсис ни разу не слышала, чтобы он ответил. Видимо, он не
хотел идти в маленькую, чисто выбеленную школу у церкви и теперь прятался
где-то, озорной, подвижный маленький испанский Сэм.
Она села в кровати, откинув белую вышитую простыню. Вышивка была сделана,
как сказал Хуан, двумя пожилыми женщинами из деревни, которые еще с
подросткового возраста плели кружева, но теперь плохое зрение не позволяло
им больше заниматься этим ремеслом. Почему она думает о Лиззи? Почему она
увидела ее в этом тревожном сне? Фрэнсис опустила ноги на гладкий пол.
Может, в Англии идет дождь, и, может, он идет над тем местом, где была
сейчас Лиззи? А может, причиной всего было застарелое чувство вины перед
сестрой, вины за то, что она никогда не раскрывалась перед ней до конца,
ценя свою маленькую свободу? За то, что она любит сестру и ее семью, но уже
не нуждается в них в такой степени, как раньше? Видимо, теперь это ощущение
вины тяжело заворочалось, словно доисторическое чудовище, в подсознании
Фрэнсис и проявилось в этом странном сне. Фрэнсис потянулась, потом подошла
к окну и раздернула шторы.
Окна были открыты, как и в течение всей ночи. Внизу, в зеленом, полном
цветов саду, Хуан поливал растения в кадках, а толстый официант раскладывал
желтые подушки на белых железных стульях и сметал с таких же железных столов
опавшие листья. На одной из крошечных травяных лужаек сидела собака Хуана,
маленькая забавная дворняжка с закрученным колечком хвостом, и чесалась. Ее
клиентам понравилась бы эта собака, подумала Фрэнсис, как понравились бы и
расставленные повсюду каменные горшки с геранью, и заросли плюща, грациозно
обвивающего чугунные балюстрады. Единственное, чего им будет не хватать, так
это шезлонгов, в которых они читали бы толстые романы и еще более толстые
мемуары, а также и
Дэйли телеграф" трехдневной давности, купленную в
Малаге. Она должна будет сказать Хуану о шезлонгах, она объяснит ему, что
они составляют часть английской жизни, столь же необходимую для англичанина,
как и джем на завтрак.
Крыши деревенских домов, видневшиеся под садом гостиницы, в лучах утреннего
солнца были бледно-абрикосового цвета. На крышах уже было развешано белье, и
несколько кошек уже грелись на солнышке. Слышно было, как шуршат по камням
метлы дворников, а в маленьких улочках цокают копыта мулов и стучат каблуки
мужчин, отправляющихся на весь день в поле. Как заметила Фрэнсис, стойла для
мулов являлись столь неотъемлемой частью домов в Мохасе, что представляли
собой как бы нижнюю комнату жилища, где зачастую хранились еще и велосипеды
с мотоциклами. Жизнь здесь казалась такой естественной, такой простой, такой
правильно организованной и органично вписывавшейся в эти крутые красноватые
холмы и горы с их оливковыми рощами, миндалевыми садами и неожиданными
вкраплениями ухоженных полей, зеленых и ровных, как бильярдные столы. Но, по
словам Луиса, эта жизнь была еще и бедной, бедной и трудной. Так что, когда
Хуан дал объявление о наборе официантов, из ближайших деревень в Мохас
пришли тридцать семь парней, оспаривая одну из двух имевшихся вакансий. Луис
сказал:
— Солнце обманчиво. Оно заставляет людей с севера думать, что жизнь
здесь должна быть легкой. Вы были бы поражены, если бы узнали, насколько
однообразна пища людей из этой деревни.
Это была отрезвляющая мысль, как и воспоминание о сне с бегущей и плачущей
Лиззи. Фрэнсис вернулась к своей кровати, присела на край, сняла трубку с
находившегося на тумбочке телефона и попросила соединить ее с международной
станцией.
— Фрэнсис! О, Фрэнсис, как я рада!
— Ты мне приснилась. И это был неприятный сон. С тобой все в порядке?
— Все нормально, — ответила Лиззи.
— Правда?
— Да. Мы подбивали итоги за год, а ты знаешь, какое это занятие.
— Роб сказал на Рождество, что, видимо, они будут неутешительными.
— Тан и есть.
— Что, правда?
Раздался какой-то щелчок и наступила пауза.
— Лиззи?
— Я думаю, мне придется подыскать себе работу. Чтобы помочь выплатить
проценты по залогу. Но это не так уж и серьезно. Я не хочу попусту тратить
дорогое телефонное время.
— Работу? Но ведь у тебя же есть работа, в Галерее
...
— Речь идет о дополнительной работе. Роб и Дженни могут сами справиться
с Галереей
. Роб спросил, хочу ли я работать, или это нужно сделать ему, и
я выбрала себя. Теперь чувствую себя скверно, как будто выбрала более легкое
занятие.
— Когда это произошло?
— Вчера. Я виделась с Джулиет. Мы бы могли попросить взаймы у отца, но
Роб этого не хочет, да и я тоже.
— Я могу вам помочь?
— Фрэнсис, у тебя же нет денег...
— Есть немного, как раз для того, чтобы чуть-чуть помочь.
— Нет. Очень мило с твоей стороны, но нет. Мы не должны паниковать по
этому поводу, уйма людей находятся в такой же ситуации. Нам просто надо
немного изменить наш образ жизни, и это самое сложное, так как мы никогда не
думали, что это нас ожидает. Давай не будем больше об этом говорить, это так
портит настроение, а тут еще дождь льет как из ведра. Ты довольна поездной?
— Боюсь, что да.
— Почему ты боишься?
— Потому что я чувствую себя свиньей, когда у вас такие трудности.
— Фрэнсис, неужели ты считаешь меня такой мелочной? — твердо
сказала Лиззи. — Как сейчас в Испании?
— Солнечно. Просто, очаровательно, но и как-то свирепо. Похоже, что и
сама Испания свирепа.
— И даже тот твой мистер, как его, Морено?
— Нет. Он...
— Он что?
— Замечательный, — ответила Фрэнсис.
— Фрэнсис!
— Ты знаешь, я очень счастлива.
— Фрэнсис, что происходит?
— Ничего особенного. За исключением того, что он возит меня по разным
красивым местам, мы много разговариваем, и я веду деловые переговоры с его
менеджером.
Лиззи закричала из дождливой Англии:
— Фрэнсис, ты что, влюбилась в него?
— Да. И в Испанию, и в эту деревню, и...
— И во что еще?
— И в саму себя. Здесь я сама себе нравлюсь.
— С тобой происходит что-то непонятное!
— Ничего непонятного. Просто я спокойна и счастлива.
— Пожалуйста, будь осторожней.
— Лиззи, мне уже тридцать восемь лет.
— Я знаю. Извини. Правда... очень солнечно?
— Да.
— Я так рада за тебя!
— Я приеду домой в выходные или сразу после них. Тогда поговорим обо
всем. Я знаю, что одними думами о тебе делу не поможешь.
— Нет, наоборот. Я поехала к Джулиет, потому что не могла повидаться
...Закладка в соц.сетях
