Жанр: Любовные романы
Алое домино
...е
она заметила пару, стоявшую у окна очень близко друг к другу. Ярко блестел
желтый атлас кафтана, матово мерцал голубой шелк платья, туманным облачком
клубились напудренные волосы. Незамеченная, Антония застыла, как громом
пораженная, услышав жаркий шепот Джессики: — Говорю вам, ни ваш брак, ни моя
помолвка с Дирэмом ничего для меня не значат. Я согласилась, только чтобы
избавиться от непрестанных просьб мамы, от ее надоевшей опеки и обрести,
наконец, свободу, которой наслаждаются все замужние дамы. После моей свадьбы
мы легко сможем придумать что-нибудь и встречаться...
Антония круто повернулась и вышла, забыв о надоедливом юноше, все еще
подстерегавшем ее, забыв обо всем, ослепленная яростью, нестерпимой болью,
причиненной этим видением — Джеррена рядом с Джессикой. Винсент, в этот
момент появившийся в дверях ломберной, увидел, как она идет навстречу с
белым, как полотно, лицом и мрачными, полыхающими гневом черными глазами.
Ему тут же пришло на ум поэтическое сравнение — она была похожа на богиню
мщения.
— Антония! — Но она продолжала слепо двигаться вперед, и пришлось
взять ее за руку. — В чем дело?
Что случилось?
Она вся дрожала и смотрела на него, не узнавая. Потом взгляд прояснился, и
дрожащим голосом она произнесла: — Я еду домой.
— Вам дурно!!! — Голос Винсента был полон участия. — Позвать
мачеху? — Она отрицательно качнула головой. — Тогда Сент-Арвана?
— Нет! — с неожиданной силой почти крикнула Антония. — Просто
пошлите за моим экипажем. Я уезжаю одна.
— Я не отпущу вас одну в таком состоянии, — сказал Винсент с
неожиданной твердостью. — И поеду с вами.
Он немедленно послал одного слугу за экипажем, а другого — за накидкой
миссис Сент-Арван. Когда оба приказания были выполнены, повернулся к
Антонии, все еще стоявшей молча, погруженной в бурные переживания, и мягко
тронул ее за локоть: — Поедемте, дорогая. — Тон его был так же мягок.
Как слепая, она безропотно оперлась на предложенную руку и позволила
провести себя через холл. Лакей торопливо распахнул двери, Винсент и Антония
вышли на улицу, а с лестничной площадки за их отъездом задумчиво наблюдал
граф Дирэм.
Антония сидела в туалетной перед зеркалом, глядя на свое отражение, а видела
только две фигуры в полутемной комнате, только две головы, склоненные друг к
другу. Ярость выгорела дотла, и остались лишь боль и горечь.
С полным безразличием она отдала себя попечению горничной, забыв о
постоянном угрюмом неодобрении этой женщины с вечно сжатым в ниточку
недовольным ртом. Всю свою жизнь Тернер провела в услужении в Келшелл-Парке
и горькой обидой отреагировала на перемену обстоятельств, приведшую ее в
Лондон, заставившую не спать допоздна, дожидаясь Антонии, заботиться о ее
модной роскошной одежде, на которую это
цыганское отродье
, по ее мнению,
не имело ни малейшего права. В мрачном молчании она раздела хозяйку,
облачила в легкий, отделанный кружевами пеньюар, и, накинув ей на плечи
пудермантель ( — специалъная накидка, защищающая от сыплющейся пудры),
принялась вычесывать из волос ароматическую пудру. Причем делала это с
нарочитой резкостью, злобно дергая глянцевитые черные пряди, но Антония
ничего не чувствовала.
В коридоре послышались быстрые шаги, и в комнату вошел Джеррен. Встретившись
взглядом с отражением Антонии в зеркале, он тут же посмотрел на служанку.
— Можешь идти, — сдержанно сказал он.
С кислой улыбкой Тернер отложила щетку, сделал книксен и вышла. Джеррен
стоял у туалетного столика, глядя на жену сверху вниз. Он был явно до
крайности рассержен: голубые глаза яростно сверкали, резко очерченные губы
сжались в зловещетонкую линию.
— Может быть, мадам, — резко начал он, — вы соблаговолите
объяснить, отчего самым невежливым образом покинули дом своего дяди, не
соизволив даже попрощаться с хозяйкой. А более всего меня интересует, почему
вы уехали в сопровождении Винсента Келшелла?
Уловив в последних словах скрытое обвинение, она пришла в ответное
негодование: — Винсент проводил меня до дому. И если сообщил вам об этом,
то, без сомнения, должен был сказать также и о том, что мне стало дурно.
— Он ничего не сообщал. Мне сказал об этом Дирэм, черт бы побрал этого
наглеца! Уехав из дому вместе с вами, Келшелл больше не вернулся, о чем вы,
вероятно, прекрасно знаете. — Он многозначительно взглянул на дверь в
спальню, выходившую в туалетную. — Он все еще там?
От такого оскорбления, от такой несправедливости потухшая было ярость вновь
вспыхнула. Антония вскочила на ноги, пудермантель соскользнул с плеч.
— Нет, его там нет, — в бешенстве выкрикнула она. — Он только
проводил меня до входной двери и тут же ушел. И не надо по себе судить ни о
нем, ни обо мне!
— Что, позвольте спросить, вы подразумеваете? — Голос Джеррена был
угрожающе тих.
— Я подразумеваю, что вместо того, чтобы внушать вам подозрения
относительно меня, лорду Дирэму следовало бы получше присматривать за своей
будущей женой. Такого поведения устыдилась бы даже кабацкая девка! Говорите,
я проявила невоспитанность! А что сказать о женщине, которая едва только
обручившись с одним, уже строит планы, как стать любовницей другого?
Теперь его гнев сменился безмерным удивлением; прищурившись, он шагнул
вперед.
— Кто вам сказал? Келшелл?
— Никто мне ничего не говорил, да в том необходимости не было! Я видела
вас с нею в прихожей и слышала ее слова своими ушами. Нет, я за вами не
шпионила! Просто стремилась укрыться от молодого Ригби, докучавшего мне
своими назойливыми ухаживаниями. Вот и услышала то, что хотела узнать.
— И узнали только половину истории! Задержись вы хоть на минуту, то
услышали бы, как я ответил ей, что не желаю прибегать ни к каким уловкам.
Что графиня Дирэм может любить, кого пожелает, но я от такой чести
отказываюсь.
— Ну да, а для того, чтобы сообщить это, совершенно необходимо было
втихомолку укрываться с нею в полутемной комнате, не так ли? — надменно
возразила Антония.
— Да, чертовски необходимо. — Он говорил прочувствованно-
серьезно. — Она становилась уже неуправляемой, грозилась устроить
сцену. Представляете, какой мог бы разразиться скандал и к каким сплетням он
бы привел. Пришлось провести десять адски неуютных минут, и не успел я
выбраться из этой неприятности, как обнаружил, что не кто иной, как именно
вы все-таки развязали языки всем сплетницам, удрав с вашим Винсентом.
— Значит, теперь я во всем виновата? — Голос Антонии дрожал от
гнева. — Что ж, это вполне согласуется со всем, что мне уже известно!
Вы можете позволить себе какое угодно скандальное поведение, а меня даже
родственник не может просто проводить домой с бала.
— Только не в том случае, когда на этот бал вы приехали со мной или
когда ваш отъезд дает пищу всяким нелепым слухам. Однажды я уже предупреждал
вас, а теперь напоминаю, что коль скоро вы носите мое имя, то извольте и
вести себя, как подобает.
— Коль скоро вас так заботит имя Сент-Арванов, — вспыхнула
она, — то крайне жаль, что так мало беспокоит собственное поведение,
которое гораздо более, нежели мое, бросает на него тень.
Несколько секунд глаза его сверкали яростным сапфировым блеском, рот жестко
кривился; потом он вдруг неожиданно мягко произнес: — Берегитесь, Антония.
Такого тона я не потерплю ни от кого, даже от вас.
— Даже от меня? — Она рассмеялась с гневным презрением. — Ну
что вы, сэр, я не ищу и не жду особых привилегий! В отличие от мисс
Челгроув.
Она отвернулась, но он схватил ее за плечи и заставил смотреть себе в глаза.
— Раз и навсегда, давайте выясним все, что касается Джессики Челгроув.
Год назад я флиртовал с нею, с модной в то время красавицей, как, впрочем, и
множество других мужчин. Причем не домогался ни ее самой, ни ее богатства и
даже не был влюблен. Вина моя заключается лишь в том, что она вовсе не
отнеслась к этой комедии так же легко, как я сам и как я ожидал, но, Бог
свидетель, с моей стороны не было дано ни малейшего повода, дабы заподозрить
нечто более серьезное! Весь флирт прекратился, едва меня швырнули в тюрьму,
и теперь я не испытываю ни малейшего желания начинать его сначала ни с мисс
Челгроув, ни с графиней Дирэм.
— Едва ли вас можно по-настоящему обвинить в подобных намерениях! Но
из-за вашей преувеличенной галантности с нею весь свет подозревает именно
это! — Антония попыталась вырваться, но он еще сильнее стиснул ее,
сквозь тонкий шелк оставляя на плечах синяки. Устремленные на него черные
глаза гневно пламенели. — Уж не воображаете ли вы, что обязаны
разъяснять мне свое поведение! Меня совершенно не волнует, есть ли у вас
любовницы и сколько их, но я не потерплю незаслуженных упреков.
— Не волнует? — Джеррен смотрел ей в лицо. — Вы уверены,
Антония?
Она быстро отвернулась, не желая встречаться с ним глазами. Да, конечно,
волнует. Она с безжалостной ясностью понимала, что в основе ее гнева лежит
ревность, и сейчас нет ничего важнее, чем навсегда избавиться от тени даже
предполагаемой любви Джер-рена к Джессике. Интуиция подсказывала верить его
словам, да и самой хотелось этого.
Ее неожиданно поразила тишина в доме, интимность этой минуты, когда они с
Джерреном оказались так близко наедине, как никогда раньше. Стоя лицом к
зеркалу, она могла видеть и его, и себя с рассыпавшимися в беспорядке по
плечам, все еще напудренными волосами; тонкий пеньюар соскользнул, обнажив
смуглые плечи и еще более усилив ее смущение. Она чувствовала себя
беззащитной, лишенной панциря отчужденности, под которым последнее время
старалась прятаться; от того, к а к он смотрел на нее и как переменил тон,
гнев ее совершенно растаял.
— Даю вам слово, — произнес он наконец спокойно и мягко, —
что Джессика ничего не значит для меня. Если б это было не так, я не
ограничился бы одной лишь пустой галантностью.
Джеррену вовсе не свойственно держать сердце открытым
. Эхо слов Люси снова
прозвучало в душе Антонии, неся надежду, а с нею и мужество снова взглянуть
ему в глаза.
— Принимаю ваше слово, — ответила она, едва дыша. — Пока еще
вы не давали мне повода сомневаться в нем.
— Как раз сейчас я и собираюсь его дать! — Голос зазвучал глуше, а
руки снова стиснули ее в объятии, вырваться из которого было совершенно
невозможно. — Как-то раз я уже давал вам обещание, но есть обещания,
любовь моя, сдержать которые мужчина просто не в состоянии.
И он закрыл ей губы своими, пылающими, жадными и нетерпеливыми, подавляя
невольное ее сопротивление. В первую секунду она еще боролась, но вскоре с
бессвязным лепетом обвила руками его шею и больше не сопротивлялась. Все
сомнения, страхи, даже само сознание куда-то унеслось, и когда он, подхватив
ее на руки, внес в спальню, она не протестовала.
Глава третья
Антония в задумчивости стояла перед изящной вазой с красивым букетом, держа
в руке оставшийся цветок и не зная, куда его поставить; потом, последний раз
полюбовавшись делом рук своих и решительно тряхнув головой, поставила его к
остальным.
— Ну вот, — сказала она горничной, — это — вон туда, под
зеркало. А фиалки, которые прислал мистер Сент-Арван, я поставлю в маленькую
вазочку на столик у дивана.
И она занялась фиалками, улыбаясь собственным мыслям, ибо была счастлива до
невозможности, счастлива так, как раньше представить не могла. Кругом
звенела и сияла юная весна, и с каждым днем чувство любви и полноты жизни
росло в душе Антонии, пока не переполнило ее настолько, что она поняла: это
первая в ее жизни настоящая Весна, и даже ощутила нечто вроде благодарности
к деду, хоть и не сомневалась, что счастья-то он желал ей меньше всего.
И все-таки даже теперь, нежась в теплых лучах любви Джеррена, защищенная его
нежной заботой, она так и не смогла окончательно избавиться от теней
прошлого. В дальнем уголке души продолжала гнездиться боязнь, маленький,
суеверный страх, что такое полное, совершенное счастье не может продолжаться
долго. Поделиться этим страхом с Джерреном ей было слишком стыдно, а
преодолеть в одиночку — невозможно. Эта крохотная, но дьявольски
раздражающая тень, тщательно укрытая на дне сознания, единственная омрачала
безоблачный небосклон ее жизни.
Не успела она поставить на столик вазочку с фиалками, как в туалетную вошел
Джеррен. В руке у него было письмо, и Антония, заметив на его лице тревогу,
сразу отослала горничную прочь. Служанка, высокая краснощекая девушка,
подчинилась беспрекословно, но проходя мимо, бросила на Джеррена дерзкий
взгляд снизу вверх. Он удивленно проводил ее глазами, потом глянул на жену,
вопросительно подняв бровь.
— Новая горничная, любимая? А что сталось с тем драконом, которого ты привезла из Глостершира?
Антония рассмеялась: — Я отправила ее назад. Она совершенно
невоспитана, — и она состроила гримаску. — Но это еще не все! Мне
хотелось избавиться от всего, что хоть чуточку напоминало бы о дедушке. А у
этой девушки, Ханны Престон, прекрасные рекомендации, и мы сразу же
поладили. Что случилось, милый? Ведь не о слугах же ты пришел поговорить.
Он взял протянутую руку, поцеловал нежную ладонь и уселся рядом.
— Нет, — ответил он со вздохом. — Это письмо — от дядюшкиного
дворецкого. Старик болен и хочет немедленно меня видеть.
— О, Джеррен! — Она сочувственно сжала его руку.
— Болезнь серьезна?
— Надеюсь, нет. Такое уже случалось не однажды, и всякий раз, приезжая,
я обнаруживал, что тревога была ложной, но все равно оставлять его призыв
без внимания нельзя. Если я рискну не поехать, а болезнь окажется роковой,
то потом никогда в жизни себе этого не прощу.
— Конечно, поезжай, — немедленно согласилась она. — Хочешь, я
поеду с тобой?
— Больше всего на свете, — отвечал он с улыбкой, — но вовсе
не желаю вовлекать тебя в то, что может оказаться глупым розыгрышем. Ведь у
тебя наверняка множество приглашений... — И он в волнении прищелкнул
пальцами. — Проклятье! Ведь сегодня вечером леди Петтигрю дает бал,
верно?
Антония кивнула, стараясь скрыть разочарование. Ведь она с таким нетерпением
ждала этого первого в своей жизни бала-маскарада, но без Джеррена он не
доставит полного удовольствия.
— Я извинюсь за тебя, — произнесла она нарочито бодрым
тоном. — Ты нужен дядюшке, а это важнее любого бала.
— Если б я был уверен, что действительно нужен ему, то отказался бы без
сожаления, да только, боюсь, это одна из очередных его выходок. Черт побери!
И надо же было такому случиться именно сегодня!
— Думаю, — начала она с неуверенностью, — ты не успеешь
вернуться вовремя, к балу, даже если и выяснишь, что он тебя разыграл. Но
еще довольно рано, и если поскачешь в Барнет верхом, а не поедешь в карете,
то, может быть, и обернешься. О, Джеррен, пожалуйста!
Он обнял ее за плечи одной рукой, глядя в лицо смеющимися глазами.
— Да какое же значение может иметь для тебя мое присутствие? На всех
балах и приемах ты обычно окружена таким количеством поклонников, что мне и
приблизиться не удается.
Ее смех был похож на журчание ручейка: — Ах ты, злюка! Даже если и так, все
равно при твоем появлении они все разбегаются от страха.
— И небезосновательно! — Тон был небрежен, но глаза смотрели
совершенно серьезно. — Я не потерплю соперников, любимая.
— Тебе незачем этого страшиться, — шепнула она, подставляя
зардевшееся лицо жарким поцелуям. И уже припадая к его губам, прошептала: —
Ты вернешься нынче вечером, любимый мой? Драгоценная любовь моя, ты
приедешь?
— Вернусь, — пообещал он. — Сам дьявол меня не
удержит. — И он снова и снова целовал ее, но потом с печальным вздохом
отпустил и, поднявшись на ноги, уныло сказал: — Черт бы побрал моего
дядюшку! Он ведь надеется, что я побуду с ним, так что лучше отправляться,
не теряя времени.
Она прильнула к нему, все равно не желая отпускать.
— Но ты вернешься сегодня вечером, пусть даже поздно, вернешься?
Обещаешь?
— Обещаю, — отвечал он. — Если только старик не окажется так
болен, что придется остаться. Но в этом случае я дам знать.
День Антония провела в приятных хлопотах. Съездила к модистке, принимала и
отдавала утренние визиты, гуляла с Люси в парке Сент-Джеймс. Наконец пришло
время одеваться на бал. Маунворты, тоже приглашенные к леди Петгигрю и
знавшие об отъезде Джеррена, подвезли Антонию в своей карете до дома ее
светлости, что было совсем не далеко, на Ганновер-сквер.
У Антонии, как обычно, от поклонников отбою не было, но и танцуя, и весело
болтая, она все поглядывала на дверь; время шло, Джеррен не появлялся и
хорошее настроение постепенно покидало ее. К завершению бала она улыбалась
уже через силу, чисто механически, и с облегчением приняла предложение Люси
уехать в числе первых, ибо теперь к огорчению начало подмешиваться и
беспокойство.
На обратном пути до Брук-стрит она мало говорила, не в состоянии скрыть
растущей тревоги, и Маунтворты, переглянувшись, решили проводить ее до дому.
Но привратник сказал, что от мистера Сент-Арвана так и не было никаких
известий, тогда сам Маунтворт, видя бледное лицо Антонии, решил взять все в
свои руки и, не говоря ни слова, повел обеих дам в гостиную.
— Не понимаю, — заметила Люси. — Нарушать обещания — это так
не свойственно Джеррену. Может быть, его задержала какая-то неприятность,
как вы думаете?
Питер бросил на нее уничтожающий взгляд и обратился к Антонии, стоявшей у
камина: — Прошу вас, не надо так волноваться. Все могло случиться: может,
записка попала не по адресу, а может, дядюшка оказался так серьезно болен,
что Джеррен просто не смог ничего сообщить.
И тут снизу раздался громкий стук в дверь. Послышалось неясное бормотание и
шаги вверх по лестнице. Дверь в гостиную распахнулась — на пороге,
покачиваясь, стоял Джеррен.
Он был без шляпы, но в длинном плаще для верховой езды, закутавшем его до
самой шеи; прядь белокурых волос, выбившаяся из-под ленты и спадавшая на
лоб, придавала ему небрежно-легкомысленный вид. Несколько секунд он стоял на
пороге, блуждающим взглядом окидывая всех, потом рывком захлопнул дверь и
нетвердо шагнул в комнату. Не обращая ни малейшего внимания на Маунтвортов,
он обратился прямо к Антонии, рванувшейся было навстречу.
— О, милая женушка, — произнес он хрипло. — Прошу прощения.
Меня задержали по дороге. — Он пошатнулся и ухватился за ближайший
угол. — Неожиданная... ну, просто чертовски непредвиденная задержка.
Антония бессильно уронила радостно протянутые руки и недоуменно воззрилась
на него; радость, написанная поначалу на лице, постепенно уступала место
сперва презрению, а потом и отвращению: в его дыхании ощущался явственный
запах бренди.
— Все понятно, — язвительно произнесла она. — Значит, ты
весело проводил время в какой-то таверне! Так надо было и оставаться там,
пока не протрезвеешь!
Он криво ухмыльнулся: — Прекрасно разыграно, дорогуша. — И добавил
сардонически, но с какой-то запинкой: — Однако есть вопрос, на который я
должен получить ответ, а дать его можешь только ты. — Он помедлил, явно
пытаясь собраться с мыслями, потом продолжил: — Боюсь, я проявил невнимание!
Твой день рождения, твое совершеннолетие — оно ведь осталось незамеченным,
да?
— Да какое, в конце концов, отношение имеет день рождения Антонии ко
всему происходящему? — с изумлением спросила Люси, а Джеррен с горечью
рассмеялся, ни на секунду не отрывая пристального взгляда от лица жены.
— Полагаю, самое непосредственное, Люси! Я прав, мадам?
— Ваши глупые пьяные шутки совершенно не смешны! — с неприязнью
произнесла она. — Я стала совершеннолетней два дня назад.
— Так я и думал! Какая небрежность с моей стороны — не запомнить даты.
Проклятая небрежность!
Он шагнул к ней, но, оторвавшись от стула, снова пошатнулся и рухнул на пол
лицом вниз, прямо к ногам Антонии. Антония замерла, с оторопело-испуганным
видом уставившись на него, но Питер очень внимательно, со все возрастающим
подозрением наблюдавший за другом, подошел и опустился рядом с Джерреном на
одно колено. Взял его за плечи и перевернул на спину; плащ при этом упал с
плеч, обнаружив то, что Джеррен до сего момента так успешно скрывал: наспех
накрученные бинты, насквозь пропитанные кровью.
Было уже далеко за полдень, когда Джеррен открыл глаза и увидел Антонию,
сидящую на стуле у кровати все еще в бальном, правда, уже основательно
измятом платье. Несколько секунд он рассматривал ее глазами, полными и
душевной муки и презрения одновременно, потом слабым голосом произнес: —
Какая преданность! И сколько же времени ты вот так наблюдаешь за мною?
При звуке этого тихого голоса она встрепенулась и открыла глаза. И в
следующее же мгновенье уже была на ногах и склонялась над ним.
— Джеррен! — прошептала она. — О, любимый мой, прости!
— Простить? — произнес он пытливым тоном. — За что же именно?
— За мою вчерашнюю глупость, за то, что я не поняла, что ты
ранен. — Нагнувшись, она нежно поцеловала его в губы. — Разве есть
еще что-то?
— А вот это, мадам, — угрюмо откликнулся он, — вашей совести
лучше знать.
Она отшатнулась, глядя потрясенными и перепуганными глазами.
— Я ничего не понимаю.
— Надо же, какое притворство, — устало произнес он. — Ваш
дедушка предупреждал меня, но я счел его слова фантазией безумца. Теперь все
понятно. Если б ваш план удался, лежать бы мне мертвым в Угодьях Финчли.
— Мой план? — вскинулась она. — Но ведь в тебя стрелял
разбойник с большой дороги! Так мне сказал мальчик-посыльный, что привел
тебя домой.
— Я сам сказал так своим спасителям. Как вы думаете, хочется мне, чтобы
все знали, что моя жена пыталась убить меня?
Она вскрикнула и уставилась на него, вся побледнев от ужаса.
— Джеррен, в своем ли ты уме? Я пыталась тебя убить? — Она
запнулась, положила ему на лоб руку — он был сухим и горячим. Лицо ее
прояснилось: — Да у тебя жар! Этого как раз и боялся доктор; и в самом деле
— безумием было в таком состоянии ехать обратно в Лондон. О, Боже, ну почему
же ты не дал мне ничего знать? Ведь я тут же прилетела бы к тебе.
— Чтобы довести начатое до конца? — При всей слабости голос
Джеррена сочился безмерным презрением. — Да, ты даром времени не
теряешь, не так ли? Через два дня после совершеннолетия наносишь первый удар
в борьбе за свободу. Надо было только выбирать в сообщники более меткого
стрелка, тогда не пришлось бы наносить второго удара.
Антония прижала руку ко лбу. Все происходящее казалось кошмарным сном.
— В чем еще ты хочешь меня обвинить? С кем, по твоему мнению, я могла
бы сговориться?
— Стоит ли даже теперь по-прежнему изображать невинность? —
Джеррен пошевелился и застонал от боли. — С кем же еще, как не с
Роджером Келшеллом, который все еще домогается состояния вашего деда? И сыну
которого вы обещали свою руку еще до того, как сэр Чарльз заставил вас выйти
за меня.
— Джеррен! — она снова умоляюще протянула руки. — Неужели ты
веришь в то, что говоришь? Ведь я же люблю тебя! И разве не доказала это?
Ни слова, ни жеста не последовало в ответ, только рот искривился в горькой
усмешке.
— Да, доказали — свое двуличие, — произнес он с трудом, но от его
тона Антония вся сжалась, отшатнулась, как от пощечины. — То была
месть, не так ли, за обиду, которую я нанес вам, согласившись на этот брак,
обиду, которую вы так и не смогли простить? Вот только перед тем, как
предать меня в руки своего родственн
...Закладка в соц.сетях
