Жанр: Любовные романы
Элегантность
...упрямая
мысль.
Да, тебе-то нет дела, зато мне есть
.
Что такое элегантность?
Это некая гармония, почти то же самое, что красота, с той лишь разницей, что
последняя чаще дается природой, в то время как первая представляет собой
плод искусства. Если бы мне позволили обозначить этим звучным словом столь
второстепенное искусство, я бы сказала, что превращение обычной женщины в
элегантную является главной задачей всей моей жизни.
Это была тоненькая, в невзрачной серой обложке книжечка, так и называвшаяся
—
Элегантность
. Она затерялась между толстенным, явно никогда никем не
читанным томом по истории французской монархий и замусоленным чуть ли не до
дыр изданием
Влюбленных женщин
Д.Х. Лоренса. Гораздо тоньше других книг,
она была к тому же больше обычного формата и гордо возвышалась над своими
соседками по полке. Тисненые буковки заголовка на серебристой обложке
поблескивали, словно золотая монета на дне прозрачного ручья.
Мой муж считает мое увлечение букинистическими магазинами нездоровой
страстью. А еще он утверждает, что я слишком много времени провожу в грезах
и мечтаниях. Не знаю, поймете ли вы, что это за удовольствие — откопать на
запыленных книжных полках какое-нибудь бесценное сокровище, но это
действительно страсть, граничащая с умопомешательством, и она понятна только
посвященным.
Только им, этим решительным и энергичным людям, знакомы определенные
физические законы, царящие в букинистических магазинах, законы дикие,
необузданные, хаотические и столь же не поддающиеся оспариванию, как,
например, закон всемирного тяготения. Д.Х. Лоренс, изданный в бумажной
обложке, формирует не менее пятидесяти пяти процентов общей товарной массы
любого книжного магазина. По тому же закону природы остальные сорок пять
процентов обязательно включают в себя по меньшей мере пару полок
литературоведческих исследований
Потерянного рая
, а в хранилище, в
подвале, целое помещение непременно будет отдано книгам военно-исторической
тематики, которыми лишь по чистому совпадению интересуется мужчина,
перешагнувший за семьдесят. (Мои личные наблюдения показывают, что это
всегда один и тот же мужчина. Не важно, как быстро добираетесь вы от одного
книжного магазина до другого — к моменту вашего прихода он уже там. Он забыл
о войне что-то, чего не найдешь ни в одной книге, и теперь, как герой
греческой мифологии, обречен скитаться от одного книгохранилища к другому в
поисках воспоминаний о лучших — а может быть, худших — днях его жизни.)
Современные книжные магазины начисто лишены этого романтического шарма. Они
работают строго
от и до
, снабжены центральным отоплением, а покупатели в
них сплошь молодая публика. Эти свежевыбритые юнцы в черных футболках
сторонятся как подвальных хранилищ, так и низвергнутых с небес
древнегреческих героев в заношенных твидовых костюмчиках. Здесь вы не
увидите собачонку или кошку, жмущуюся к допотопной батарее, и не
почувствуете ядовитого запаха грибковой плесени, который мог бы исходить как
от сложенных неровными стопками томов, так и от самого хозяина. В магазин
Уотерстоуна люди приходят и уходят, а у букинистических лавок есть свои
поклонники, настоящие пилигримы. Слова
давно не печатается
служат призывом
к оружию для тех, кто ищет чашу Святого Грааля, сотворенную из бумаги и
чернил.
Я протягиваю руку и осторожно беру книгу с полки. Присев на стопку военных
мемуаров (она может развалиться, если сделать это неаккуратно), я открытие
титульный лист.
Читаю красиво выведенные буквы:
Женевьева Антуан Дарио Элегантность И подзаголовок:
Полное руководство для каждой женщины, которая, хочет красиво и
правильно одеваться Дарио. Эту фамилию я знаю. Может быть, это та женщина, которую я видела на
фото? Я пролистываю книгу, и от ее пожелтевших страниц на меня веет слабым
ароматом жасминовых духов. Написанная в 1964 году, она представляет собой
что-то вроде энциклопедии, включающей в себя расположенные по алфавиту
основные понятия из мира моды. Ничего подобного я прежде не встречала.
Продолжаю листать книгу в поисках фотографии автора, и мои усилия
вознаграждаются: я нахожу ее в самом конце, на последней сторонке обложки.
Я вижу перед собой даму лет шестидесяти с классическими прямыми чертами лица
и лакированной укладкой — знаменитая прическа Маргарет Тэтчер. Тут же узнаю
характерную властную складку рта и выделяющуюся на фоне безупречно сидящего
кардигана нитку отборного жемчуга. Под снимком читаю:
Madame
Georges Antoine Dariaux. Она не смотрит прямо в объектив с той
обманчивой искренностью, как на первом портрете, — взгляд ее устремлен
вдаль, словно из вежливости она не желает бросать нам вызов. Здесь она
гораздо старше и, разумеется, более сдержанна, а ведь именно сдержанность
является краеугольным камнем элегантности.
Я с интересом возвращаюсь к предисловию.
Элегантность редка в наши дни по большей части потому, что она требует
точности, внимания к деталям и кропотливого развития утонченного вкуса во
всем, что касается манер и стиля. Мало кому из женщин удастся приобрести ее
без труда за короткое время.
Тридцать лет я работаю директором салона
Нина Риччи
в Париже, и все эти
годы я даю советы нашим клиенткам, помогаю им выбрать то, что способно
подчеркнуть и выделить их достоинства. Некоторые женщины исключительно
красивы от природы и совсем не нуждаются в моей помощи. Я любуюсь ими, как
любуются предметами искусства, но они не относятся к тому большинству,
которое я, можно сказать, взрастила. Нет, мои любимицы — это те, у кого нет
ни времени, ни опыта, необходимых для овладения искусством хорошо одеваться.
И с этими женщинами я готова поделиться своими секретами, для них я охотно
вытащу из-под полы все богатства моего воображения.
А теперь спросите себя: готовы ли вы сыграть в маленькую игру под названием
Пигмалион
? Если вы хоть чуточку мне доверяете, позвольте поделиться с вами
кое-какими практическими соображениями относительно одного из самых успешных
и надежных путей к самосовершенству. Путь этот — элегантность. Ваша
элегантность.
Ну вот, наконец-то я отыскала свой Святой Грааль.
Когда я выхожу из магазина, уже темнеет, хотя на часах всего четыре. Зажав в
руках волшебный сверток, петляю по улицам — с Белл-стрит на Марбл-Арч, потом
перехожу Сент-Джеймс и иду по Вестминстер.
За спиной бьют башенные часы Биг-Бена, когда я открываю дверь. Мне навстречу
несется рев включенного пылесоса.
Мой муж дома.
Какая-то мощная, неуемная, непреодолимая тяга к семейному уюту питает
глубинные ресурсы его души. (Тем, кто знает его как восходящую звезду
лондонской сцены, в сущности, невдомек, каким огромным количеством иных
талантов он обладает.) Каждый день с обновленной и возрастающей решимостью
он бросается в бой с полчищами врагов, имя которым — грязь, пыль и
беспорядок. Он сражается с ними, не зная устали, и может за каких-нибудь
полчаса превратить любое захламленное помещение в чистое, пригодное для
жизни пространство.
Поскольку он меня не слышит, я просовываю голову в дверь гостиной, где он
энергично шурует щеткой пылесоса по паркету (он утверждает, что прямо-таки
видит осевшую на нем пыль — до такой степени развита у него восприимчивость
к подобного рода вещам), и кричу:
— Привет!
Выключив свой боевой агрегат, он продолжает держать в руках щетку, опершись
на нее и застыв в мужественной позе киношного ковбоя, облокотившегося об
ограду. Это мужчина, находящийся в своей родной стихии, имя которой —
приведение мира в порядок.
— Привет! Удалось что-нибудь сделать?
— Да так, в общем-то ничего особенного, — мямлю я, пряча за спиной
коричневый сверток.
На фоне вечных домашних усовершенствований, проводимых моим мужем, полдня,
потраченные на скитания по старым букинистическим лавкам, выглядят чем-то
вроде измены.
— Ты сдала обратно этот абажур?
— А-а... да... — говорю я. — Только не смогла подыскать
вместо него что-нибудь получше, и они дали мне пока кредитную карточку.
Муж вздыхает, и мы оба с грустью смотрим на мраморный торшер, подаренный нам
Моной месяц назад.
Любой брак держится на незримых узах. Гораздо более ощутимые и существенные,
нежели обычные слова венчальной клятвы, эти тайные нити словно сшивают брак
надежными стежками, не давая ему развалиться и помогая мужу и жене пройти
сквозь бесчисленные невзгоды и испытания. Для кого-то это социальные
амбиции, для кого-то дети, а в нашем случае вполне сойдет приобретение
правильного абажура.
Нас с мужем связывает всепоглощающая, неослабевающая любовь к внутреннему
устройству и украшению нашего дома. А этот торшер, как правонарушитель, как
неуправляемый подросток-наркоман, грозит разрушить наше домашнее
благополучие, отказываясь совмещаться со всеми абажурами, имеющимися на
прилавках более или менее разумных по ценам магазинов. Торшер этот чудовищно
тяжелый и неподъемный, а посему мы обречены на сизифов труд — один за другим
покупая новый абажур, на следующий день несем возвращать его в магазин.
Мой муж качает головой и приходит к тягостному заключению:
— Видимо, придется все-таки идти в
Хэрродс
.
Хэрродс
у нас обычно последний козырь. Уж там-то точно не найдешь абажура
по
разумной
цене.
— А знаешь что! — Лицо его осеняет радостная улыбка. — Если
хочешь, мы могли бы посвятить этому один какой-нибудь день и навсегда
покончить с этой проблемой.
Я улыбаюсь. Подумать только — День абажура! День садового инвентаря и
резиновых шлангов у нас уже был.
— Конечно, хочу. Как я могу пропустить такое событие?
— Вот и отлично. — Он распахивает окно, впуская в комнату поток
холодного воздуха. — Ты, конечно, обрадуешься, когда узнаешь, как
успешно шли у меня дела, пока тебя не было.
— Неужели?
— Да. Видела голубей, которые устроили себе гнездо на дренажной трубе,
что проходит над окном спальни?
— Д-да... — отвечаю я, разумеется, кривя душой.
— Так вот, я обвил эту трубу колючей проволокой. Так что прощайте,
голуби!
Пытаясь все-таки припомнить голубей, я хвалю мужа:
— Ай да молодец!
— Но это еще не все. Я придумал, как осушить дорожку в саду. План
просто фантастический. Я хочу набросать его на бумаге сегодня в антракте.
Наверное, покажу тебе попозже.
— Шикарно. Послушай, я хочу сейчас пойти почитать в другой комнате.
Может, заглянешь ко мне перед уходом?
Он кивает, окидывая гостиную удовлетворенным взглядом.
— Знаешь, Луи, по-моему, все наконец становится на свои места. Я хочу
сказать, наконец-то эта комната обрела нормальный вид. Осталось только
решить вопрос с абажуром.
Он снова включает пылесос.
Вопрос этот вечен — либо очередной абажур, либо какой-нибудь набор каминных
причиндалов, сляпанных в георгианском стиле, но выглядящих как подлинные,
либо несъезжающий коврик-дорожка из натуральной шерсти. Как зеленый фонарь
Дэйзи в
Великом Гэтсби
, эти предметы словно обещают нам скорое приближение
окончательного и бесповоротного счастья, которое почему-то так пока и
остается недосягаемым.
Ретируясь в спальню, я закрываю дверь, сбрасываю туфли и заваливаюсь на
постель.
Кровать у нас непомерной ширины. В сущности, это две кровати, сдвинутые и
скрепленные по центру.
Соединено намертво
— так объяснил нам продавец в
мебельном. Такая огромная кровать нужна была нам, чтобы не беспокоить друг
друга по ночам — мой муж во сне дергается, как собака, а я не выношу любой
шум и всякое движение.
— Вы уверены, что хотите спать вместе? — спросил нас продавец,
когда мы изложили ему свои требования.
Мой муж был непреклонен.
— Мы только что поженились, — высокомерно сообщил он обидчику,
намекая на полную безудержной, неистовой страсти половую жизнь новобрачных,
которую можно вести только в надежной, крепкой и просторной двойной постели.
Так что теперь он дергается где-то далеко к западу от меня, а я,
погрузившись в коматозный сон, лежу приблизительно в полумиле к востоку.
Забравшись под плед, я освобождаю драгоценный томик от коричневой оберточной
бумаги. Сейчас я нахожусь на пороге чего-то огромного и значительного. Вот
оно!
Открываю первую главу, а дальше, как выяснилось... засыпаю.
Когда я просыпаюсь, муж уже ушел в театр. На кухонном столе записка:
Задремала, не хотел тебя беспокоить
. Как всегда, краток до предела.
Что сказать? Ничего хорошего.
Дело в том, что я очень много сплю — встаю поздно, прикладываюсь к подушке
днем и вечером рано ложусь. Получается, что я живу в каком-то теплом
полузабытье, грозящем в любой момент перейти в полное забвение. Но поскольку
такой образ жизни считается антиобщественным, я из последних сил скрываю
это.
Делаю себе тост (кажется, такую еду называют холостяцкой). Потом вместе с
ним забираюсь на кровать и открываю книгу на первой букве алфавита, стараясь
не капать маслом на страницы.
О характере женщины всегда можно судишь по тому вниманию, какое она, уделяет
деталям своей одежды. Прилагаемые к одежде аксессуары — перчатки, шляпка,
туфли, сумочка — являются важнейшими элементами элегантной внешности. Самое
скромное платье или костюм могут втройне выиграть, если к ним подобрать
элегантную шляпку, сумочку, перчатки и туфли, в то время как оригинальное
произведение модного дизайнера может потерять свой престижный шик при
небрежно или неправильно подобранных аксессуарах. Каждой женщине необходимо
иметь полный комплект аксессуаров черного цвета и, если возможно, еще и
коричневого, а также бежевые туфли и бежевую соломенную шляпку на лето. При
наличии этого основного минимума практически любое сочетание будет выглядеть
привлекательно.
Конечно, было бы идеально иметь по два варианта каждого комплекта,
аксессуаров — один для спортивной одежды, другой, для нарядной. Тут я не
могу удержаться, и не выразить того уныния, которое испытываю, когда вижу
женщину, выбравшую к нарядному ансамблю сумочку из крокодиловой кожи только
потому, что она уплатила за нее огромную сумму денег. Сумки и обувь из
крокодиловой кожи годятся, только для спортивной одежды и путешествий, так
что эту уважаемую рептилию следует провожать на покой после пяти часов
каждого дня.
Кроме того, в этом вопросе, как ни в каком другом, качество имеет насущное
значение. Будьте строги к себе. Берегите деньги. Если требуется, экономьте
на еде (поверьте, от этого вам даже будет, польза!). Но никогда не экономьте
на сумочках и обуви. Не соблазняйтесь на то, что не относится к вещам
первоклассного качества. В этом случае поговорка
Я не настолько богата,
чтобы покупать дешевые вещи
звучит, как никогда, актуально. Будучи
человеком далеко не богатым, я всегда, покупала сумочки только от Гермеса,
от Жермен Герин и от Роберты. Я в конечном счете отказалась от всех без
исключения дешевеньких новомодных сумочек, какими бы неотразимыми они ни
казались мне на первый взгляд. То же можно сказать об обуви и перчатках.
Я прекрасно понимаю, что все эти рекомендации рискуют показаться довольно
суровыми и даже весьма разорительными, но ваши старания станут, одним из
ключиков, своеобразным паролем вроде
Сезам, откройся!
, который поможет вам
отпереть дверь в мир элегантности.
Я смотрю на свою сумку, валяющуюся бесформенной кучей на полу. Это даже не
сумка, а рюкзачок, фирмы
Гэп
из тех, что собирают на дне весь мелкий мусор
и крошки от печенья, если даже вы не ели такового уже несколько месяцев.
Наверное, не нужно говорить, что он явно давно просится в стирку.
Принимаюсь гадать, относится ли моя сумка к спортивным. Вспоминаю, как
купила ее в отделе школьных товаров несколько сезонов назад и как радовалась
тому, что сумела разрешить свою
сумочную
проблему с одного раза.
Приобрести больше одной сумки — другого цвета или фасона — мне никогда не
приходило в голову.
Впрочем, у меня есть еще одна сумка — кожаная, цвета каштановой кашицы, с
длинным ремешком, которую я купила на распродаже в
Хоббс
четыре года
назад. Кожа порядком пообтерлась, но я так привыкла к этой сумке, что не
решаюсь ее выбросить, — все лелею надежду отдать ее в починку, хотя она
уже давно вышла из моды.
Чем больше я думаю о своих аксессуарах, которые хотя бы приблизительно могли
бы быть названы стильными, тем отчетливее понимаю, что все они, увы, не
принадлежат к вещам первого класса. И уж, конечно, к таковым не отнесешь мою
коллекцию шерстяных коричневых и серых беретов, которые я ношу из
соображений практичности только потому, что их не сдувает с головы в
ветреную погоду, а еще потому, что они незаменимы в те дни, когда я не
удосуживаюсь помыть голову или даже причесаться. Я даже привыкла называть их
про себя
волосами на черный день
.
Перевожу взгляд на ноги, вернее на украшающую их пару поношенных бежевых
кед. Сегодня я попала в них под дождь, и они промокли насквозь. На протертых
мысках потихоньку разрастаются дырочки, через которые уже виднеются
подаренные мне на Рождество мамой носки в красно-зеленую полосочку. Я шевелю
большим пальцем, и носок проступает наружу еще отчетливее.
Простуда дает о себе знать, я лезу в карман за платком и обнаруживаю там
пару непонятного размера черных перчаток, которые нашла на полу в кинотеатре
две недели назад. Тогда они показались мне поистине полезной находкой; но
теперь вдруг даже мне становится ясно, что я отнюдь не уделяю должного
внимания деталям своей одежды.
Возможно, элегантность и заключается во внимании к деталям, но в моем
случае, похоже, все обстоит гораздо серьезнее. Совершенно очевидно, что
здесь требуются огромные усилия. В невиданном доселе порыве энтузиазма я
принимаю решение перетрясти весь свой гардероб. Вывалю оттуда все, что у
меня есть, и отберу то, что мне явно не идет, а уж потом, избавившись от
лишнего, смогу оценить более трезвым взглядом то, что осталось.
Вот и отлично, нечего откладывать. Вперед, за дело! Сценическим жестом
распахиваю дверцу платяного шкафа и едва не падаю в обморок от пронзившего
меня чувства глубокой безнадежности.
Оказывается, я располагаю целой коллекцией тряпок, нахватанных в секонд-
хендах по всей стране. Все, что я сейчас вижу перед собой на вешалках, как
нельзя лучше символизирует понятие компромисса. Какие-то обвислые юбки, горы
колючих или проеденных молью свитеров, ни один из которых не подходит мне по
размеру. Курточки из подозрительной материи, сиротливые пиджачки, к которым
не идет ни одна юбка, купленные только потому, что они подошли по размеру, и
это само по себе было уже целым событием.
Но пугает даже не это, а цвет. Вернее, его отсутствие. Интересно, с каких
это пор мне вздумалось заменить коричневым черный, серый, красный, цвет
морской волны и вообще все возможные цвета и оттенки? Интересно, что бы
сказали на это современные дизайнеры или, например, Фрейд?
Я отворачиваюсь и, устремив взгляд в окно, с тоской разглядываю розовые
стены гостиной в доме напротив — мои-то обои цвета магнолии. Выцветшей
магнолии, если быть точным. Постепенно прихожу к чудовищному выводу: мой
гардероб — это гардероб восьмидесятилетнего ирландца. Да-да, именно
восьмидесятилетнего ирландца, которому абсолютно наплевать, как он выглядит.
Но меня не так-то просто сбить с намеченного пути.
Выдвигаю бельевой ящик и вываливаю все его содержимое на пол.
Начинаю рыться в переплетенных горах рваных и не совсем еще рваных колготок
(последних гораздо меньше), обвислых и растянутых трусов и бюстгальтеров,
которые я напрасно заталкивала в стиральную машину, потому что теперь из них
торчат прорвавшие ткань косточки. Тщательно отбираю в отдельную груду то,
что пойдет на помойку.
Покончив с сортировкой, иду на кухню, беру черный пластиковый пакет для
мусора и начинаю набивать его. Странная, доселе невиданная энергия движет
мною, но я пока этого не осознаю, а продолжаю наводить
шмон
в шкафу.
Горы безобразной коричневой одежды исчезают с молниеносной скоростью, в
пакет летят свитера, пиджаки и допотопные юбки. Вот уже понадобился и другой
мешок, там нашли последний приют старые туфли и многочисленные вязаные
шарфики. Доходит дело и до кожаной каштановой сумки из
Хоббса
— ведь я
могу купить новую. Капли пота выступают у меня на лице, а в шкафу стучат
друг о друга пустые вешалки. Я завязываю пакеты и тащу их к мусорным бакам
на задворки двора. На улице темно, и я чувствую себя преступницей,
уничтожающей следы кровавого злодеяния.
И вот я стою перед почти пустым шкафом и смотрю на результаты своих
стараний. Бледно-розовая оксфордская блуза, узкая черная юбка и синий
джинсовый сарафан — вот все, что осталось. Да еще на полу жалкая кучка
белья, худо-бедно годного для носки.
Вот она, основа моего будущего гардероба, моего нового сознания, моей новой
жизни.
Я беру со стола отрывной листок-липучку, делаю на нем надпись ярко-красным
фломастером и приклеиваю к зеркалу платяного шкафа. Пусть он всегда маячит у
меня перед глазами, чтобы я помнила:
Не соблазняйтесь на то, что не относится к вещам первоклассного
качества. Нет, больше не соблазнюсь.
Я в поезде, что идет до Брондсбери-парк, куда я еду на
прием к психотерапевту. Идея принадлежит моему мужу — он считает, что у меня
не все в порядке.
Как только мы поженились, у меня начались ночные кошмары. Я с криком
просыпалась среди ночи, убежденная, что над постелью склонился какой-то
страшный мужик. Я узнавала комнату, все в ней было так же, как днем, но
вдруг он появлялся, нависая над постелью. Я отгоняла его прочь, но каждую
ночь он неизменно возвращался. Со временем мой муж научился спать под все
эти крики, но, когда я начала безудержно и подолгу плакать днем, он все-таки
топнул ногой — сказал, что я слишком чувствительна и что мне следует что-
нибудь предпринять в связи с этим.
Я подхожу к дому психотерапевта, звоню в дверь, и меня приглашают пройти в
переднюю, где стоят кресло и кофейный столик. На столике три журнала, они
лежат там еще с того времени, когда я два года назад начала сюда
ходить, — осенний выпуск
Хаус энд гарден
за 1977 год и два номера
Нэшнл джеографик
. Содержание всех трех я могу рассказать наизусть. И все
же я беру в руки номер
Хаус энд гарден
и уже в который раз начинаю
разглядывать коттедж, превращенный в старинный шведский замок всего лишь при
помощи небольших малярных работ и мебели из
Икеа
. Меня уже начинает
клонить в сон, когда дверь наконец отворяется и миссис П. приглашает меня
войти.
Я снимаю пальто и присаживаюсь на край кушетки, заменяющей диван. Комната
вылизана, стерильна. Даже от пейзажей на стенах веет каким-то зловещим
покоем, как у выхолощенного Ван Гога — ни тебе буйства, ни страстей — одним
словом, ничего, что могло бы представлять опасность. Хочется думать, что за
стеклянными дверями, отделяющими кабинет от остальной части дома, можно
увидеть собрание взрывного примитивного искусства с фаллическими мотивами и
опасную современную мебель во всем размахе живых красок. Шансы, конечно,
малы, но я живу надеждой.
Миссис П. — немка средних лет. Как и я, она, похоже, не наделена
природным вкусом. Сегодня на ней кремовая юбка и гольфы, и, когда она
садится, я вижу, как эластичная резинка врезается ей в ногу, оставляя
красные рубцы под коленом. Германское происхождение не спасает, а скорее
даже усугубляет ситуацию. Всякий раз, когда она задает мне вопрос, у меня
возникает ощущение, будто мы разыгрываем бездарно написанную сцену допроса
из фильма о Второй мировой войне. Возможно, как раз здесь скрывается корень
проблемы нашего взаимонепонимания.
Я сижу перед ней, и она разглядывает меня из-под очков в тяжелой квадратной
оправе.
Сейчас мы опять зашли в тупик — такое бывает каждый раз. Робко улыбаясь, я
говорю:
— Сегодня я, наверное, буду сидеть.
Миссис П., не двигаясь, а только моргая, спрашивает:
— Но почему хотите так сделать?
— Я хочу видеть вас.
— Почему вы хотите? — снова вопрошает она.
Нет, эти психотерапевты, ей-богу, как четырехлетние дети — вечно задают один
и тот же вопрос:
Почему?
— Мне не хочется быть одной. А лежа я как раз чувствую себя в
одиночестве.
— Но вы не одна, — многозначительно говорит она. — Здесь я.
— Да, но лежа я не вижу вас. — Я начинаю потихоньку раздражаться
от этой тщетности и безысходности.
— Стало быть, — она поправляет
...Закладка в соц.сетях
