Жанр: Любовные романы
Возвращенный рай
...ль так, то
его обязанностью является обеспечение в новом порядке места для своей семьи
и всех тех, кто от нее зависит. Уже более пяти столетий де Савиньи исполняли
свой долг по отношению к поместью и всем людям, которые жили и работали на
них, заботясь обо всем этом чуть ли не по дремучей феодальной традиции. Они
пережили революцию, переживут и немецкую оккупацию. Они должны выжить, и
Гийом сделает для этого все необходимое. Он не позволит Кэтрин с ее
упрямством и гордыней поставить его намерение под угрозу.
Гийом посмотрел на сына со смесью презрения и жалости. Если Шарль не смог
объяснить жене ее обязанности, не смог ей внушить повиновение, тогда Гийому
придется сделать это самому.
— Ладно, Шарль, — произнес он устало. — Я поговорю с Катрин
сам.
На озабоченном лице Шарля мелькнуло странное выражение, то ли облегчения, то
ли досады.
— Не поможет. Она не послушает тебя. Гийом плотно сжал губы.
— Как бы не так, Шарль. Послушает, — уверенно произнес он.
Длинный обеденный стол был накрыт на шесть персон, но пока что в столовой
никого не было. Перед обедом, как повелось, семья де Савиньи собиралась в
салоне на коктейль. Блюда, которые подавались теперь, не шли ни в какое
сравнение с тем, что готовилось в былые дни, до введения карточек. Но старые
традиции все же сохранялись.
Как всегда, первыми пришли Гийом и Луиза, потом появился Кристиан, а за ним
довольно мрачный Шарль. Согласно обычаю, все были в вечерних туалетах.
Подошел генерал фон Райнгард в форме офицера третьего рейха. Не было лишь
Кэтрин. Гийом разливал вино собственного производства и раздавал бокалы
присутствующим. Шарль поглядывал на дверь, надеясь и не надеясь, что жена
все-таки еще может прийти.
Шарль знал, что отец поднимался, чтобы переговорить с ней, но он плохо
представлял себе, что тот мог сказать такого, что бы заставило ее изменить
решение. Кэтрин — невозможный человек, ее трудно в чем-то переубедить. Он не
понимал, что произошло с очаровательной девушкой, которую он встретил и на
которой женился, с такой наивной и послушной, что у него не возникало
никаких сомнений в том, что он вылепит из нее покорную жену. С девушкой,
которая восторгалась им, считая чуть ли не героем, вливала в него силу;
наивной и зрелой одновременно. В ней было все, к чему он стремился сам, но
никак не мог обрести под суровым взором отца.
Теперь она не вызывала у него таких чувств. За шесть лет супружеской жизни
он каким-то образом растерял их. Былого обожания уже не было в ее взгляде, а
иногда он чувствовал, что стал чуть ли не противен ей; теперь она ставила
под сомнение любое его слово и даже открыто спорила с ним на каждом шагу. И
теперь уже она вселяла в него такое же чувство неполноценности, как и отец,
а может быть, даже более сильное. Потому что перед своим отцом он трепетал
всегда, а ведь Кэтрин еще, совсем недавно, выглядела ребенком, которого он
хотел пестовать и охранять. Его все это глубоко уязвляло, вызывало
замешательство и даже отравляло вкус замечательных вин отца. Теперь он
иногда с удовольствием вспоминал Регину, свою любовницу, женщину, на которой
ему хотелось жениться, не будь она на шесть лет старше и не состоит уже в
законном браке. Регина не вела бы себя так возмутительно, не делала бы из
него круглого идиота. Она бы всегда находилась рядом, укрепляя его
уверенность в себе, подбадривая, говоря, что он поступает правильно, что
другого он сделать не может и что, в любом случае, все не важно, за
исключением того, что она любит его и что они вместе. Мысленным взором он
видел ее густые светлые волосы, которые каскадом ниспадали на плечи, когда
она вынимала заколки из прически, пышные груди, в которых он мог зарыться
лицом, будто снова стал грудным ребенком и без нее не мог существовать. Это
было всегда так — с первого момента их встречи, — ему хотелось утонуть
в ее дебелой желанной плоти и позволить ей изгнать всех демонов, которые
преследовали его. Регина стала для него не только любовницей: она была для
него и отцом, и матерью и ребенком. Он боготворил ее. Она научила его
любовным ласкам и играм, отличающимся от заурядного совокупления. Она
хвалила его усилия и успехи. Она успокаивала его, подбадривала, когда дела
складывались плохо. Иногда заставляла даже смеяться. Единственное, в чем она
отказала ему наотрез — бросить своего мужа.
— Я не могу сделать этого, милый, не проси меня, — говорила она,
нежно гладя его руку.
— Почему же нет? Почему нет, Регина? Или ты не любишь меня? — Он
произнес это с вызовом, но он просто хотел, чтобы она еще раз подтвердила
это.
— Конечно, люблю. Но одно не имеет отношения к другому. Я — жена Клода.
Я не могу бросить его и детей. Этого не надо. Они бы страдали.
— А как же я? Разве мне ты не причиняешь боль?
— Может быть, немножко. Но никуда не денешься. Да и не так уж плохо
обстоит дело, правда? Мы можем быть вместе так часто, как ты захочешь.
— Нет, не можем. Я хочу быть с тобой постоянно. Она рассмеялась. Он
видел, как поднимаются и опускаются ее великолепные груди и так сильно желал
близости с ней, что готов был просто умереть.
— Нет, Шарль, ты не хочешь этого, — возразила она. — Я скоро
надоем тебе.
— Не надоешь! Я никогда не устану от тебя, дорогая Регина. Я хотел бы
стать частью тебя, чтобы ходить с тобой повсюду вместе, быть с тобою каждый
миг. И мы бы всегда оставались в объятиях друг друга, в интимной близости —
в ванной, возле обеденного стола, когда ты что-то штопаешь, повсюду...
везде!
— Будь благоразумным, Шарль, умоляю тебя, — притворно бранила она
его, но он знал, что слышать такие слова ей приятно. — Я не могу пойти
на это. Ты не должен просить меня. К тому же, я не подойду тебе как жена.
Одно дело иметь любовницу, которая замужем, и совсем другое дело — узаконить
наши отношения. Подумай о скандале, который возникнет из-за этого. Твой отец
страшно расстроится.
— Мне наплевать. — Около нее он делался отважным. — Если бы
ты стала моей, я бы не обратил внимания на то, что он думает об этом.
— Ничего подобного. Кроме того, тебе следует думать и о наследнике рода
де Савиньи. А у меня детей больше не будет. Когда я родила Гилберта, доктор
совершенно ясно сказал об этом. Я сильно болела. Мне заявили, что
беременность мне противопоказана. Нет, ты должен найти девушку, которая
станет тебе подходящей женой, Шарль, и родит сыновей, которые продолжат ваш
род.
Он умолял ее, даже всплакнул, но она осталась неколебимой, и в конце концов
он признал разумность ее слов. Возможно, размышлял он, я воспользуюсь лучшим
и в том, и в другом. Династическая линия была для него важна: он обязан
продолжить род, — но одинаково важно было для него сохранить и Регину.
Вопрос заключался в том, чтобы найти нужную девушку.
Когда он познакомился с Кэтрин, то подумал, что она и является такой
девушкой. Достаточно крепкая, чтобы родить ему сыновей; достаточно молодая,
чтобы приспособиться к его привычкам и не доставлять неприятностей;
достаточно влюбленная в него, чтобы он чувствовал себя хозяином положения;
достаточно красивая, чтобы он мог гордиться ею.
Регина думала так же. Она активно поощряла сближение. Теперь задним умом он
понял, что та считала Кэтрин слишком наивной и неопытной, не видя в ней
серьезную угрозу. Она думала, что Шарль, возможно, будет ложиться с Кэтрин
после интимной близости с нею, с Региной, и сравнение будет не в пользу
Кэтрин. В первые дни у молодой жены было к нему много интимных вопросов,
любовница давала Шарлю советы и подбадривала его. Если бы Кэтрин об этом
узнала, то была бы поражена.
Но она ничего не подозревала — по крайней мере, он так думал, — и
вначале такой ход казался довольно удачным. Пока все не пошло наперекосяк.
Муж Регины, богатый виноторговец, решил перевести главную контору в Париж.
Регина с детьми поехали вместе с ними. Понятно, что в Шаранте у них остался
дом, и они приезжали туда по уик-эндам и праздникам, но все уже было не то.
А потом пришла война. Падение Франции застало Регину в Париже. Она и теперь
находилась там. Новые правила затрудняли поездки, даже переписка оказалась
ограниченной.
Он не видел ее уже больше года и с безутешным отчаянием жаждал встречи. С
течением времени, когда недели перерастали в месяцы, это желание не
ослабевало, а нарастало.
Если бы она была здесь! — думал он в отчаянье. Если бы только он мог
пойти к ней, положить голову на ее полное плечо и рассказать о своих
неприятностях. Но ее не было. Ему придется выпутываться одному.
— Еще вина, Шарль?
Слегка вздрогнув, он сообразил, что Гийом обращается к нему. Он посмотрел на
свой бокал, почти полный.
— Нет, пожалуй, не надо. Спасибо, папа.
— Это очень хорошее вино. Нет сомнений, что вы, французы, умеете его
делать.
Эти слова произнес фон Райнгард. Шарль посмотрел на него, оценивая про себя
нового коменданта округа.
Физически он представлял собой прекрасный образец арийского мужчины, гораздо
более привлекательного наместника третьего рейха, чем Бухлер, его
предшественник. Бухлер — обыкновенный человек, среднего роста, фон Райнгард
— высокий, крепкого сложения. У Бухлера были редкие, мышиного цвета волосы,
у фон Райнгарда — густая и светлая шевелюра. Он и выглядел гораздо
привлекательнее Бухлера, черты его лица были почти красивы. Но в его облике
было что-то неприятное для Шарля, и недоверие к нему шло дальше простой
неприязни к человеку, соотечественники которого унизили твоих сограждан. В
манерах Бухлера было что-то почти заискивающее— и это по-своему тоже
раздражало, — странное раболепное уважение к аристократии страны, над
которой он обрел власть, желание быть принятым. Фон Райнгард был совсем
другим. В нем присутствовало высокомерие, которое проглядывало в каждом
деланно ленивом движении, и Шарль признал в этом не только надменность
завоевателя. Это шло из глубины его натуры. Он подозревал, что фон Райнгард
сам происходит из привилегированной семьи и потому совершенно не испытывает
трепета перед да Савиньи. Было и что-то еще, чего никак поначалу не мог
уловить Шарль. Он подумал, что, может быть, это безжалостность. Конечно,
дело не только в шраме, протянувшемся от уголка глаза до рта, что придавало
ему пугающий вид. Что-то еще. В этих необычной голубизны глазах светилась
жестокость, а резкие складки у рта говорили о непреклонной воле.
Шарль все это приметил и попытался обдумать свои тревоги. Ясно, что этот
человек — не Бухлер. Им надо постараться не досаждать ему. Шарль
почувствовал, что тот может быть опасным.
Однако в данный момент немец разыгрывал из себя понимающего гостя, хваля
барона за отличное вино.
— Рад, что оно вам понравилось, — ответил Гийом. — Думаю, что
наш коньяк понравится вам еще больше. И надеюсь, вы позволите нам продолжать
производство, начатое еще при моем деде.
— Конечно. Пока вы готовы делиться с нами, проблем не возникнет. —
Он произнес это любезным тоном, который все-таки не скрыл явную угрозу,
содержащуюся в словах. И Шарль знал, что тот имел в виду не одну-две бутылки
для себя и своих офицеров в Шато-Франсуа, где располагался их штаб, но и
крупные поставки для высшего начальства в Германии.
— Мы бы не хотели, чтобы уклад жизни здесь менялся без крайней
необходимости, — умиротворенно продолжал Райнгард. — Мы надеемся,
что сможем жить рядом друг с другом без желчных выпадов. Я не хочу
неприятностей и уверен, что и вы тоже.
— Неприятностей не желает никто, — ответил Гийом. — Народ,
живущий здесь, хочет просто продолжать нормальную жизнь. Генерал Бухлер
убедился в этом, и я уверен, что убедитесь в этом и вы. Голубые глаза слегка
прищурились.
— Я, конечно, надеюсь на это. Хотя, боюсь, что у округа есть проблемы.
Всегда находятся люди, которые ведут себя глупо, которые слишком тупы, чтобы
принять существующий порядок вещей... каким он пребудет и дальше. Генерал
Бухлер отличный человек, но иногда проявлял определенную слепоту. Если тут
появятся бузотеры, то, поверьте, я их найду, и они будут наказаны самым
строгим образом.
Шарль почувствовал холодок беспокойства. Он очень хорошо знал, что имел в
виду фон Райнгард, когда говорил о
самом строгом наказании
. Когда здесь
впервые появились немцы, то два простых парня из соседней деревни в целях
саботажа пытались перерезать телефонные провода. Их поймали и расстреляли.
Даже когда провинности были более невинны, виновные наказывались не менее
жестоко. Их пытали, а потом расстреливали или увозили неизвестно куда.
Как отец заметил, таких происшествий пока что в Савиньи не было, что
объяснялось во многом тем, что деревенские жители следовали примеру семьи де
Савиньи и ублажали врагов. Но почти неизбежно в будущем какой-нибудь
отчаянный парень выкинет что-нибудь необычное. А когда это
произойдет, — Шарль убежден, — фон Райнгард поступит безжалостно.
В отличие от Бухлера этот человек горел желанием возвеличить свою отчизну, и
он с доскональной точностью потребует, чтобы все, оказавшиеся в его
подчинении, строго придерживались предписаний. Более того, думал Шарль, ему
доставит удовольствие добиться подчинения, употребив насилие.
— Однако приятно сознавать, — продолжал фон Райнгард, — что
вы меня поддерживаете. Уверен, что ваше влияние окажется очень полезным для
поддержания спокойствия. С вашей стороны также очень любезно, что вы
пригласили меня на обед, предоставили возможность посетить этот
очаровательный замок и в непринужденной обстановке познакомиться с членами
вашей семьи. — Он по очереди обвел всех взглядом, улыбаясь чуть ли не
по-королевски, потом его глаза чуть-чуть сузились. — Надеюсь,
познакомиться также наконец и с вашей невесткой. Она англичанка, не так ли?
— Катрин родилась в Англии, но получила французское гражданство, —
быстро сказал Гийом. — Уверен, она скоро подойдет, не так ли, Шарль?
Шарль опять испытал что-то близкое к панике.
— Она не очень хорошо чувствовала себя с утра, папа. У нее болела
голова. Не знаю, присоединится ли она к нам.
— Действительно? — Голос фон Райнгарда прозвучал очень мягко, но
нельзя было не распознать сокрытые в нем жесткие нотки. — Очень жаль.
Надеюсь, не я являюсь причиной
недомогания
.
Наступило неловкое молчание. Казалось, что даже вековые стены замка затаили
дыхание.
Потом как артистка, дожидавшаяся своего выхода в нужный момент, Кэтрин
открыла дверь и вошла в салон.
— Слава Богу, что ты передумала и спустилась, — шепнул ей
Шарль. — Ты знаешь, он заметил и ему это не понравилось.
— Вот как, — холодно произнесла Кэтрин.
Они находились в спальне на своей половине. Вечер прошел без осложнений. Фон
Райнгард держал себя приветливо, а де Савиньи проявили себя радушными
хозяевами, хотя Кристиан вел себя тише обычного, а Кэтрин почти не
разговаривала. Гийом держался дипломатически, а Луиза — как очаровательная
хозяйка. Обед хоть не был верхом совершенства, отличаясь от кухни довоенного
времени, тем не менее был прекрасно продуман и приготовлен. Кухарка Анжелина
сотворила чудеса из овощей, выращенных в садах имения, а также порадовала
всех своими необыкновенными соусами, пусть в них теперь и не было столько
сметаны, как в прежние дни. Как и предсказывал Гийом, фон Райнгард высоко
оценил коньяк
Шато де Савиньи
. Возникло лишь несколько неловких моментов:
некоторое замешательство в разговорах, что можно было истолковать по-
разному, но и это удалось сгладить, и только почти откровенные
предупреждения фон Райнгарда оставили неприятный осадок.
— Насколько я понимаю, несколько дней назад был сбит вражеский самолет
приблизительно в тридцати милях отсюда, — заметил он как бы между
прочим. — Если пилот окажется поблизости, то я искренне надеюсь, что в
этой общине не найдется дураков, которые помогут ему.
— Может быть, он погиб? — прямо спросил Гийом.
— Мы так не считаем. Во всяком случае, среди обломков не было найдено
трупа.
— Ну, он долго не смог бы протянуть на открытых полях. Стояла сырая и страшно холодная погода.
— Это верно. И все же если кто-то его прячет, то мы скоро узнаем об
этом. И тогда уж расправимся с виновниками. Мы не можем позволить, чтобы
такого рода действия оставались безнаказанными.
— Несчастный, — пробормотала Луиза. — Как ужасно, если его
ранили, и он оказался голодный и холодный в чужой стране.
Фон Райнгард посмотрел на нее почти равнодушно— Луиза могла сказать и не
такое, и ей все сходило с рук. Но его ответ кривотолков не вызывал.
— Вы не должны думать о нем как о человеке, похожем на ваших сыновей,
мадам, — он не таков. Он враг. Надеюсь, вы не испытываете соблазна
помочь ему.
— О, нет. Конечно, нет, — ответила Луиза, очаровательно улыбаясь.
Шарль с беспокойством посмотрел на Кэтрин, опасаясь ее реакции.
Но Кэтрин не сказала ничего. По напряжению мускулов на ее лице и по тому,
как она сложила руки на коленях, так что ногти впились в кожу, он понял, что
она заставила себя смолчать, и был благодарен ей за это. Но он все равно
беспокоился, не произнесет ли она что-либо непростительно опрометчивое, и
поэтому чувствовал себя в большом напряжении.
Теперь, в шелковой пижаме, он откинулся на подушки, наблюдая, как готовится
ко сну Кэтрин.
Она сидела возле трюмо, одетая в скрывающее всю ее стройную фигуру переливчато-
голубое кимоно, которое он купил ей еще до войны на Востоке. Но он видел под
одеждой напряженность плеч, и волосы она расчесывала чересчур резкими
взмахами.
— Ты поступила правильно, Катрин, — сказал он. — Как и все
мы. Ничего другого сделать нельзя.
Она не ответила. Он попытался заговорить снова.
— Нам надо быть благоразумными, моя дорогая. Знаю, тебе это не
нравится. Но что хорошего, если еще больше прольется французской крови?
Жизнь должна продолжаться.
Она опять не ответила, и он почувствовал, как в нем нарастает раздражение.
Как смеет она сидеть и не обращать на него внимания? Господи, она же ведь
его жена! Он имеет право на уважение. Он хотел сказать что-то особенное, а
вместо этого услышал свой брюзжащий голос.
— Как папа уговорил тебя прийти? Меня ты и слушать не хотела.
Кэтрин пристукнула расческой с ручкой из слоновой кости по туалетному
столику и повернулась.
— Он не уговорил меня. Я пришла, потому что сама решила так сделать.
— Ах, вот как? Тогда объясни, какое же соображение заставило тебя так
поступить?
— Я поняла, что у меня нет выбора... Я могу действительно поставить
жизнь Ги в опасность, если не соглашусь принять участие в этой
отвратительной игре, которую ведет твоя семья. Он мой сын, наполовину
англичанин... а англичане, по крайней мере, не прекратили борьбу. Мы все еще
воюем со свиньями типа фон Райнгарда, что делает нас уязвимыми. Я не
беспокоюсь за себя — в самом деле, не беспокоюсь, Шарль. Лично я скорее
умру, чем стану раболепствовать перед нацистами, как, похоже, готовы делать
вы. Но Ги совсем ребенок. Я не могу им рисковать.
— Хорошо. Рад, что ты образумилась.
— Не рано ли ты радуешься? Я не уверена, что образумилась в твоем
понимании. Да, я боюсь за него, и поэтому согласилась на эту омерзительную
сделку. Но не стану прикидываться, что горжусь своим поступком. А ты
гордишься им, Шарль? Ты гордишься капитуляцией Франции?
— Я делаю то, что нужно, — ужаленный, отпарировал он. — Я
стараюсь спасти людей, защитить имущество.
— О! Да, драгоценное наследство! Что же от него осталось? Расскажи мне!
Ты распластался на земле, позволяешь этим мерзавцам топтать себя и меня
заставляешь поступать так же. И позволь сказать тебе, Шарль, что я нахожу
твое поведение непростительным.
Он смотрел на нее и чувствовал, как в нем закипает гнев. Да, она бесила его,
особенно когда разговаривала таким образом, и он страстно хотел услышать
лесть Регины, почувствовать ее успокаивающие ласки. Но в Кэтрин, когда она
злилась, было что-то сногсшибательно привлекательное, — карие глаза
начинали метать золотистый огонь, напрягались мышцы, вздымалась грудь.
Почему женские груди были для него так неотразимы? Неужели это эффект от
обратного? Его собственная мать была маленькой женщиной, даже в расцвете
своей красоты, плоской как мальчик, по моде двадцатых годов. Нет, это
относилось к событиям еще задолго до Регины, оно опережало даже его первые
острые ощущения в классных борделях Парижа, где он впервые познавал
удовольствия секса и угар страсти.
— Ты знала, когда выходила за меня, что выходишь замуж за наследника
рода, в котором принято соблюдать традиции, — произнес он, недовольный,
что позволил задеть себя таким образом. — Тогда казалось, что тебя это
вполне устраивает.
— Неужели?! Может быть, потому что в то время я была слишком наивной, с
романтическими представлениями. Я была глупенькой, ибо считала, что ваши
традиции, как ты именуешь, включают и чувства собственного достоинства и
чести. И не думала, что эти традиции разрешают вести себя низко, ронять
достоинство, спасать свою шкуру.
— Это несправедливо, Катрин. Мы пытаемся спасти не только собственные
шкуры... здесь речь идет о всем образе жизни.
— Который настолько прогнил, что вряд ли заслуживает, чтобы его
оберегали.
Он вздохнул.
— Какой толк говорить обо всем этом, верно? Ты просто не в состоянии
понять, что своими действиями мы стараемся оградить местных жителей, которые
зависят от нас. Сегодня вечером ты решилась поступиться своими принципами
ради Ги, потому что он твой сын. Неужели непонятно, что мы так же относимся
к людям, которые работают на нас и живут в нашем поместье? Они для семьи де
Савиньи священное достояние, так же, как Ги, для тебя.
— Нет, — возразила она. — Я этого не понимаю. Знаю одно — я
чувствую себя мерзко и стыжусь себя.
Она поднялась, сбросила кимоно и повесила его на спинку стула. На ней
осталась лишь ночная рубашка с кружевами. Прохладный воздух нетопленной
спальни коснулся ее голых рук, и она быстренько нырнула в постель, скользнув
меж простынями и натянув до подбородка большое пуховое стеганое одеяло.
— Катрин... ты замерзла. — Шарль протянул к ней руку, провел
ладонью по ее груди. — Иди сюда, я согрею тебя.
Она отдернулась от его прикосновения. В первые дни после женитьбы она любила
свернуться клубочком возле него на их большой кровати, любила тепло от
близости двух тел, прижавшихся друг к другу, любила чувство единения с
мужчиной, который представлялся ей олицетворением всех ее мечтаний,
романтическим героем во плоти. Верила, что и он в свою очередь любит ее,
желает физической близости с ней. Это являлось для нее источником восторгов,
рождало мягкость и желание, давало ощущение женской пленительности. Между
ними существовали различия, о которых она знала, но она была абсолютно
уверена в том, что между ними возникла достаточно глубокая любовь, способная
преодолеть препятствия и сгладить различия, зависевшие от национальности,
воспитания и культуры.
Теперь она убедилась, что это не так, и ее терзало разочарование.
Она нетерпеливо отпрянула от его ищущей руки.
— Отстань, Шарль, не надо.
— Катрин...
— Таким путем мы не решим проблемы. Во всяком случае, я не смогу это
сделать.
— Очень хорошо. Как хочешь. — Он отвернулся от нее, больше
обиженный ее отказом, чем хотел себе признаться.
— Я не нарочно. Просто так получилось, — горько произнесла она.
Шарль предпочел не отзываться. Он укрылся с головой пуховым одеялом и вскоре
начал похрапывать. К Кэтрин сон не шел. Она лежала, все еще дрожа, под
ледяными простынями, боясь шевельнуться и принять более удобное положение, и
думала, смогут ли они с Шарлем опять вернуть согласие. Она сомневалась.
Трещина между ними оказалась слишком глубокой, а разочарование —
губительным. И все же она связала с ним свою жизнь. Он ее муж и отец ее
сына. Ги — член семьи де Савиньи, нравится ей это или нет.
Что же мне
...Закладка в соц.сетях
