Жанр: Любовные романы
Возвращенный рай
... слова
троица
, понятно? Створки закрываются как ставни на окнах.
Когда-то их использовали как предметы алтаря, поскольку там изображались
религиозные сцены в ярких сверкающих цветах, покрытые позолотой. Наш же
триптих был особым — он показывал сцены из жизни Орлеанской девы. Теперь,
наверное, фон Райнгард, где бы он ни окопался, наслаждается им.
Единственное, на что я уповаю, — что эта вещь принесет ему несчастье.
Мне почему-то думается, что она приносит грабителям смерть.
— Как так, дедушка?
— Вот что я услышал от своего отца. О нашем триптихе существует
предание. Говорят, сам папа римский освятил его для владения семьей Савиньи
в их часовне. Дважды триптих выкрадывали и дважды преступники кончали
насильственной смертью, а триптих возвращался к нам. Первый раз он был
украден бродягой, которому у нас предоставили кров. Два дня спустя грабителя
нашли в лесу, он попал в капкан, поставленный на зверя и погиб. Второй раз
это случилось во время революции. Подражая тому, что происходило в Париже,
банда крестьян-мародеров выкрала его. Но эту банду настигли войска, верные
барону. Всех бандитов перебили. Тому, у кого находилась эта вещь,
располосовали горло, а триптих возвратили в замок. Неплохо было б, если бы
история повторилась и триптих навлек проклятие на укравшего его человека,
как это уже дважды случалось. — Он печально улыбнулся. — Я просто
старик с причудами. Ты ведь так думаешь обо мне, Ги?
— Нет, сэр, — Ги помотал головой, встряхнув свои густые черные
локоны. — Я думаю... думаю...
— Что же ты думаешь?
— Что это замечательная история.
И эти слова были чистой правдой. Романтическая история, которую рассказал
дедушка, возбудила воображение Ги, — по его венам будто пробежали
огненные искры. И в тот вечер, в постели, закутанный в мягкое пуховое
стеганое одеяло, он задумался обо всем этом снова. Триптих, который висел
когда-то в алтаре старой часовни Савиньи и который может навлечь проклятье
на того, кто незаконно завладеет им. Триптих, который когда-нибудь
непременно вернется в замок на свое место.
Конечно, спустя некоторое время очарование и возбуждение, рожденные этой
историей, поблекли. Триптих не вернулся в замок, и хотя дедушка продолжал
рассказывать ужасные истории и оплакивать утрату и двух своих сыновей, и их
наследства — о которых он, по мнению Ги, горевал в одинаковой
степени, — он больше не вспоминал про проклятие.
Потом Ги забыл об этом на многие годы. Фон Райнгард исчез, и сокровища
вместе с ним, и на этом все как будто бы кончилось. Изредка, когда охотники
за богатством обнаруживали очередного нацистского преступника, спрятавшегося
в какой-нибудь отдаленной части света, Ги вспоминал про фон Райнгарда и
гадал, удастся ли его выследить тоже. Но потом события войны, нацистской
оккупации и всего, что она принесла с собой для его семьи, отошли в его
сознании на второй план.
Однако теперь, в кровати, он не мог заснуть, рассматривая маленькое пятно
отраженного неонового света на потолке, и опять задумался обо всей этой
истории.
Возможно ли, что встреченный Биллом немец — фон Райнгард, живущий под чужим
именем? Может ли триптих, который тот описал, быть тем самым, который
выкрали когда-то вместе с другими сокровищами из Шато де Савиньи?
То ли от усталости, которая погрузила его в забытье, то ли оттого, что он
выпил две большие порции виски на пустой желудок, Ги почти что согласился с
мыслью, что так оно и есть.
2
Кэтрин де Савиньи смотрела на сына, сидевшего в ее любимом кресле с большими
подлокотниками по другую сторону камина, и опять спрашивала себя, почему он
пришел навестить ее именно сегодня.
И дело не в том, что он редко приходил к ней — да, он это делал нерегулярно,
работа профессионального пилота не позволяла внести в эти посещения хоть какую-
то систему. Но все-таки ему удавалось посетить ее десяток раз в году, иногда
даже остаться в спаленке под карнизом, которая была его с самого раннего
детства. Он часто звонил внезапно и говорил, что окажется поблизости или что
у него выдалась пара свободных дней, и он заедет, если это не помешает ее
планам. Это радовало Кэтрин — ей нравилось думать, что Ги все еще относится
к Розовому коттеджу как к своему дому, и ее охватывала лихорадочная
деятельность, чтобы все подготовить к его приходу, который совершенно
изменял ее будничную жизнь. Начинала готовить его любимые блюда, заботилась
о том, чтобы в шкафу появлялся графинчик с мягким виски, а на кровати —
свежезастеленные простыни. Даже если надо было раньше обычного закрыть
небольшой антикварный магазинчик, которым она владела в городке, она без
колебаний шла на это. Магазинчик никуда не денется и завтра, а Ги может
уехать. Мало того, что по работе он может в любой момент умчаться на другой
край света, над ним еще всегда висела тень семейства Савиньи. Барону,
дедушке Ги, уже за восемьдесят, и хотя он еще крепкий старик, но тоже не
вечен. В недалеком будущем он может умереть, и, когда это случится, Ги
станет очередным бароном со всеми вытекающими отсюда последствиями. Он
оставит работу и уедет во Францию, она уверена в этом — у Ги такое же
чувство ответственности по отношению к баронским обязанностям, которым
обладал его отец, и Кэтрин никогда не расхолаживала его в этом. Напротив.
Она всегда старалась позаботиться о том, чтобы Ги как можно теснее был
связан с родственниками по отцовской линии и чтобы он рос, точно зная, что
от него потребуется, когда наступит время.
Ей было нелегко отдавать им сына — ведь он был для нее всем, что у нее
осталось в жизни, и иногда у нее возникало сильное желание, образно говоря,
поднять разводной мост, чтобы навсегда оставить его в Англии, только для
себя одной. Но она знала, что не имеет права так поступать. Де Савиньи
достаточно натерпелись, и жестоко лишить их еще и внука. Кроме того, она
чувствовала свою ответственность перед покойным мужем, который, конечно бы,
желал, чтобы передача наследства сыну прошла без осложнений.
Боже милостивый, как он похож на отца! — думала теперь Кэтрин, глядя на
сына. Вылитый отец. В мягком свете единственной лампы и в отблесках от огня
в камине, едва освещавших комнату, его вполне можно было принять за Шарля,
который сел в кресло напротив нее. Черные волосы, смуглая кожа лица, орлиный
нос; весь крепкий и жилистый под мешковатым джемпером и брюках из саржи.
Весь облик в точности напоминал Шарля, как будто он ожил и воскрес.
Впрочем, характером Ги заметно отличался от Шарля. Ги сильнее, более
раскован, вел себя естественнее и непринужденнее. Он не отличался отцовским
честолюбием и не считал это достоинством. В характере Ги многое было от
Кэтрин. Внутренняя убежденность и непринужденность в общении он взял от нее,
равно как и такие черты, как упрямство и нежелание признать себя
побежденным. И она также надеялась, что научила его не бояться уступать и
принимать любовь — хотя, пока что, надо признать, еще совсем нет признаков
того, что он нашел счастье с какой-либо женщиной. А как раз этого Кэтрин
желала для сына больше всего.
Быть может, именно поэтому он и пришел сегодня, подумала она, и в душе ее
вспыхнула робкая надежда. Может, он сообщит ей наконец, что решил попросить
у Венди руки, но если быть до конца честной, она уже не верила в это. Он
слишком цепко держался за свою свободу, и все говорило за то, что последует
какое-то иное признание, а не это долгожданное известие. Конечно, если в его
жизни появился б кто-нибудь важный для него, она давно почувствовала бы это.
Впрочем, что-то необычное случилось, она была уверена в этом с того момента,
когда он позвонил и сказал, что заедет. Одна вещь делала Ги похожим на отца
— он весь как на ладони, во всяком случае, для нее. Она знала, всегда
чувствовала, когда он что-либо скрывал. Именно так он вел себя и сейчас.
Она поднялась со стула, все еще стройная женщина, с короткой прической, в
коричневом спортивном обтягивающем джемпере, который подчеркивал талию, и
длинной твидовой юбке, мягко ниспадавшей с бедер, отчего она выглядела выше
своих пяти футов четырех дюймов. Ей нравились длинные юбки, и она радовалась
тому, что это сейчас снова в моде. Ей было очень приятно, когда края юбки
нежно ластились к ее ногам, к тому же, в коттедже, несмотря на все старания,
и в середине зимы погуливали холодные сквозняки. Она подошла к корзине с
поленьями, взяла полено, бросило его в камин и придержала кочергой до тех
пор, пока его не обхватило пламя. На ее лице заиграли огненные блики. И в
пятьдесят три года ее лицо было совершенно гладким, без морщин. Она
выпрямилась, облокотилась локтем на полочку над камином и в упор посмотрела
на сына.
— Не считаешь ли ты, Ги, что пришло время сказать мне, ради чего ты
пришел?
Она заметила, как слегка прищурились его глаза — совсем чуть-чуть, так что
посторонний, кто меньше его знал, и не заметил бы ничего — и окончательно
убедилась в своей правоте.
— У тебя неприятности? — спросила она.
— Ну, нет. Ничего похожего. Просто захотелось поговорить с тобой. Не
знаю, с чего и начать.
— Почему бы не с начала? Я тебя не съем. И меня не так просто испугать.
Я долго жила и слишком много видела.
Он мягко улыбнулся. Жизнь матери здесь, в сонном городке Хэмпшира, с ее
антикварным магазинчиком и садиком, за которым она так заботливо ухаживала,
очень отличались от жизни в большом городе с его сумасшедшим темпом. Но он
не мог представить, чтобы мать смогла жить иначе. Большую часть жизни,
размышлял он, она была отгорожена от суровых реальностей. Рожденная в любви
и нежности, в довольно обеспеченной семье, она недолго побыла замужем за
человеком из богатой, уважаемой семьи с родословной в сотни лет, а теперь
проживает в мягком коконе почти сельского бытия. Она воспитала его одна,
практически без посторонней помощи, это верно, и он знал, что сделать это
было не так-то легко. Но при таком существовании только с большой натяжкой
можно сказать, что человек
видел жизнь
. Через что бы ни проходила Кэтрин,
это практически не отражалось на ней. И если не считать эпизодические взрывы
отчаянного гнева, который быстро проходил, Ги даже не помнил, чтобы она
теряла самообладание.
За исключением случаев, когда они затрагивали именно эту тему.
— Потому что тебе обычно не хочется говорить об этом, — ответил
он.
Она вся сжалась. Он понял это по неестественной прямоте ее спины, по тому
как ее рука с прекрасно ухоженными, хотя и нелакированными ногтями, сжала
полочку над камином.
— Хочу поговорить о войне, — продолжал он, чувствуя большую
неловкость оттого, что расстраивал ее, но иначе нельзя: он должен
высказаться.
— С какой стати? — Ее голос слегка дрожал, но в нем ощущалось и
упрямство, которое так хорошо было ему знакомо. — Война давно прошла и
закончилась, Ги. С чего ты решил заговорить о ней сейчас?
— Потому что для меня она не прошла. Произошло кое-что такое, в чем мне
хочется разобраться, но, зная твое отношение ко всему этому, я решил ничего
не предпринимать, не посоветовавшись с тобой. К тому же, мне потребуется
твоя помощь.
— О чем ты говоришь, Ги?
Он помедлил. Легкого пути здесь не существовало.
— Не исключено, что я обнаружил Отто фон Райнгарда.
Он услышал ее резкий вдох и быстро заговорил:
— Послушай, знаю, что это расстраивает тебя, но, как я сказал,
возможно, я могу узнать, где он находится. Его так и не задержали, верно? Он
не понес наказания за свои преступления. Он все еще жив. Поэтому, думаю,
наступило время расквитаться с ним, правда?
Она стала нервно теребить тоненькую золотую цепочку, которая опускалась на
коричневый шерстяной джемпер. Ги никогда еще не видел ее такой возбужденной.
— Я слышал о немце, который живет в изгнании, — продолжал
он. — Немец, дом которого набит сокровищами, по описанию весьма схожими
с теми, что пропали из замка. Дедушка не раз рассказывал мне обо всем, что
было разграблено. В частности там был триптих...
— В мире масса триптихов. Почему ты полагаешь, что это именно тот
самый?
— Не знаю. Может оказаться, что и не тот. — Ему не хотелось
вдаваться в детали. — Ты права, эту догадку еще надо подтвердить. Но
все равно, обнаружился немец примерно нужного возраста, который живет в
роскоши на отдаленном островке в Карибском море, с кучей того, что похоже на
награбленные французские сокровища... Хочу навести справки. Этот человек
может и не быть фон Райнгардом. Триптих и другие сокровища могут оказаться
не из украденных в Савиньи вещей, но если мне не удастся вернуть свое
имущество, то, возможно, я помогу сделать это кому-то другому.
Наступило продолжительное молчание, которое нарушалось лишь потрескиванием
дров да тиканьем антикварных часов на полочке камина.
Ги было не по себе, он посмотрел по сторонам, потом опять на мать. Кэтрин
очень побледнела.
— Дело в том, — заметил он, — что мне нужны некоторые детали.
Ты ведь видела фон Райнгарда. Для начала мне хотелось бы знать, как он
выглядит.
— Дорогой мой Ги, прошло тридцать лет с тех пор, как я видела его. С
тех пор он изменился, даже если он не сделал пластическую операцию, а,
насколько я знаю, многие из них этим воспользовались. Можешь представить,
как за тридцать лет изменился человек?!
— Тебя тридцать лет не изменили. Я видел твои свадебные фотографии и
запомнил тебя еще ребенком, и мне кажется, что ты нисколько не изменилась.
Кэтрин нервно рассмеялась.
— Чепуха. Конечно, я тоже изменилась.
— Естественно, постарела. Но тебя узнаешь безошибочно.
— Ты так говоришь, потому что регулярно видишь меня — в течение многих
лет. Перемены накапливаются постепенно, по крохам, и человек их просто
впитывает. Твои французские старики и тетушка Селестина нашли бы, что я
сильно изменилась, уверяю тебя. Как сказал бы и любой, кто не видел меня
долгое время. То же относится и к фон Райнгарду. Думаю, что на улице я
пройду мимо и не узнаю его.
Но в ее голосе опять послышалась легкая дрожь, из чего Ги заключил, что она
говорит не всю правду. Высокомерие этого человека не могло измениться, как и
холодные глаза на красивом арийском лице... теперь она вспомнила их.
Тридцать лет или триста, она не забудет тех глаз.
— Не считаешь ли ты, что его надо привлечь к суду? — резко спросил
Ги. — Почему преступления должны сходить с рук палачам? И жить на
дивиденды от своей жестокости? Коль он был столь жесток, то должен понести
наказание.
— Не сомневаюсь, что его ждет возмездие, — спокойно произнесла
Кэтрин. — Если не в земной жизни, то в загробной. Я могла бы
успокоиться и на этом.
— Как ты можешь такое говорить? — В голосе Ги было разочарование.
— Фон Райнгард сеял зло; он в каком-то смысле отравлял всех окружавших
его, все вокруг. Он не отказался бы от этого и сейчас.
— Но ему не удалось бы ничего подобного, окажись он в тюремной камере.
— Не скажи. Есть люди, которые растлевают в любой обстановке. Фон
Райнгард относится к их числу. И я имею в виду не только его личные
действия, Ги. Ему как-то удается навлекать на людей несчастья. Нет, честно
говоря, я предпочитаю не ворошить прошлого. Мне удалось заставить себя
забыть о нем. Почему бы и тебе не сделать того же?
— Потому что, в отличие от тебя, я хочу предать суду человека,
виновного в смерти моего отца, а кроме того, хочу также вернуть фамильные
драгоценности. Мама, не хочу обижать тебя. Не хочу будить воспоминания,
которые для тебя мучительны. Но я обязан это сделать ради памяти отца, разве
непонятно? Обязан сделать это ради моего рода.
— Снова род Савиньи, — произнесла она устало, и он подумал, что
мать неожиданно стала выглядеть старше своих лет, хотя только что выглядела
заметно моложе. — Ах, Ги, какой все это большой вопрос!
— Что ты имеешь в виду?
Она помолчала, потом пожала плечами.
— Семейная гордыня и долг. Ты говоришь словно твой отец. Думается, что
твой дед вбил это в тебя так же, как когда-то и в твоего отца. Знаю, что ты
волен продолжать семейную линию Савиньи. Я сделала все возможное, чтобы
облегчить тебе эту задачу, хотя, видит Бог, не этого хотела б для тебя. Мы
жили в Англии, но я постаралась создать такие условия, чтобы ты усвоил их
образ жизни и стал достоин титула и родового имени. Я примирилась с мыслью,
что однажды потеряю тебя ради них...
— Ерунда, — прервал он. — Тебе совсем нет надобности терять
меня!
— Примирилась с мыслью, что твое место будет там, как это было бы,
останься в живых твой отец, — продолжала она, не слушая его. — Но
об одном хочу просить тебя, Ги. Не отдавайся чувству мести ради мести.
Никому добра это не принесет, а зла натворит много.
— Значит, ты не станешь помогать мне?
Она посмотрела на него долгим и пристальным взглядом. Ему показалось, что он
увидел вспышку того прежнего знакомого огня в ее глазах, на ее лице застыла
решимость.
— Ты прав. Я не стану помогать тебе. Я пойду дальше. Я очень редко
обращалась к тебе с просьбами. Старалась не лезть в твою жизнь, не надоедать
тебе советами. Но сейчас хочу обратиться к тебе с просьбой. Если ты с
уважением относишься к моим чувствам, забудь обо всем этом. Пожалуйста. Не
вороши прошлого.
Он взглянул на нее, видя ее боль, стараясь смягчить ее и зная, что сделать
этого он не в силах. Он обязан идти до конца ради погибшего, ради семьи.
— Очень жаль. Прости, если это расстраивает тебя. Но я должен выяснить,
действительно ли тот человек фон Райнгард.
— Понимаю. — Она громко вздохнула. — Мне бы хотелось, чтобы
ты этого не делал, Ги; но я понимаю тебя. — Она сделала паузу, переводя
дыхание. — Не хочешь ли выпить? Я припасла в графинчике хорошего виски
Гленфилдиш.
— Да, с удовольствием.
— Сказать по правде, — заметила Кэтрин, — мне стопочка тоже
не помешает.
Когда он ушел, она села и смотрела на пламя до тех пор, пока не погасли
последние угольки.
Она думала, что все кончено, но оказалось, нет. Нет, она подозревала, что
это не кончится никогда, но научилась жить с этим. А теперь все начнется
сначала. Промчалось тридцать лет, она живет теперь новой жизнью, которую
сама создала для себя и для Ги в этом тихом городишке Хэмпшира. Жизнь,
которая вначале вращалась вокруг него, а потом вокруг других занятий,
которые целиком ее поглощали — небольшого магазинчика, дома и садика. Жизнь,
которая удалась ей, несмотря на все невзгоды. Не такой она представляла себе
свою жизнь. Но она получилась не столь уж плохой. С покорным чувством людей,
которые претерпели адские муки, пережив за несколько коротких лет больше,
чем другие за долгую жизнь, она приняла все это с благодарностью. У нее был
Ги. Она его вырастила, на что почти не надеялась в те черные дни. Вела
независимый образ жизни, что ценила превыше всего. Хранила воспоминания как
о дорогих ее сердцу событиях, так и о горестных, но отодвинула их на задний
план.
А теперь, неожиданно, пропасть готова была разверзнуться опять, засовы на
дверях в прошлое, которые она так прочно задвинула, заскрипели в поржавевших
пазах.
Этот человек, этот немец, о котором говорил Ги, может, конечно, оказаться и
не фон Райнгардом. Есть шанс, что это не он. И все же Кэтрин охватил
суеверный ужас, потому что этот человек мог быть им.
Людоеды не умирают, а только засыпают. Если Ги действительно найдет его и
привлечет к суду, то все всплывет наружу, все тайны, которые она так
старательно охраняла. Ну, что же, теперь уже ничего нельзя поделать. Ей
осталось лишь надеяться и молиться.
Последние угольки вспыхнули и погасли. Кэтрин зябко поежилась, когда отошла
от все еще горячего камина, собрала пустые стаканы и отнесла их помыть на
небольшую кухоньку. Но сегодня она не в состоянии делать что-либо.
Она прошла мимо зеркала в крошечном зальчике, в деревянной рамке, слегка
поцарапанного, купленного на одном из мелких аукционов, которые ей так
нравятся. Это зеркало хорошо вписалось в интерьер. Навстречу ей в зеркале
прыгнуло ее отражение, и на минуту Кэтрин показалось, что она смотрит не на
саму себя, женщину пятидесяти трех лет, а на девочку, которой когда-то была.
Как будто Ги сказал истинную правду, и она совсем не изменилась. Неяркое
освещение в зале чудесным образом скрыло следы морщинок и складок, проблески
седины, от чего начинали терять блеск золотисто-коричневые пряди на висках.
Вдруг, в этот момент, она увидела себя такой, какой была много лет назад.
Как странно, подумала она, на ней почти не осталось следов того, через что
ей пришлось пройти. Но, конечно, ей повезло. Другим нет.
Ах, Ги, Ги, зачем тебе ворошить это? — шептала она, обращаясь к своему
отражению. Но женщина в зеркале не ответила ей, не прибавив ничего к тому,
что она знала сама.
Пусть делает, что считает нужным, для себя, для отца и для рода Савиньи. Он
не дает себе отчета, что спускает с цепи демонов. Он окажет медвежью услугу
близким людям — и живым, и мертвым. Она твердо решила никогда не
рассказывать ему всей неприглядной правды, но в настоящее время предпринять
больше ничего не может. Впрочем, еще ничего не ясно. В конце концов тот
человек может оказаться и не фон Райнгардом, а если это так, то она зря
отказалась бы от своего молчания.
Кэтрин отчаянно надеялась, что тот человек не фон Райнгард.
Фары его машины прорезали темноту тоннеля, когда Ги съезжал с узких дорожек
на автостраду по пути в Бристоль.
Он ехал медленнее обычного, голова его была забита другим, а быстрая езда
даже на этих спокойных дорогах требовала предельной собранности.
Реакция матери не очень-то отличалась от того, что он и ожидал — почему
вдруг она станет менять свои привычки и начнет сейчас обсуждать с ним такие
вещи, которые прежде решительно отказывалась затрагивать? Но все же он был
разочарован. Зная о ее ненависти к нацистам, и в частности, к этому
конкретному фашисту, он надеялся, что она отбросит привычную сдержанность,
едва прослышит о возможности предать наконец-то суду фон Райнгарда за его
преступления. Понятно, думал Ги, ей бы хотелось, чтобы восторжествовала
справедливость. Не освободит ли это ее от теней прошлого? Но, похоже, она
этого не хочет. Даже перспектива отмщения не побудила ее выдать свои тайны.
Ну, что же, во всяком случае, он о своих намерениях сказал ей — что он
согласится заменить Билла на его прежней работе в Карибском регионе, если
ему ее предложат, и сам уже посмотрит, что это за немец. Он не стал бы
начинать ничего подобного, не сказав ей. Не важно, одобряет она его
намерения или нет. Характеру Ги было присуще действовать в открытую, ничего
не утаивая. Он надеялся на ее помощь — видит Бог, такая помощь нужна ему —
но она отказалась. Так что, ему, чтобы установить личность немца, придется
собирать улики и вещественные доказательства в другом месте. Он был уверен,
что дедушка поведет себя совсем иначе. Ги поедет во Францию и переговорит со
своими французскими сородичами. Он в любом случае собирался так поступить.
Отказ Кэтрин помочь просто делал это более необходимым, вот и все.
Но почему она так ревниво охраняет тайны прошлого? Он этого не понимал. И
никогда не мог понять. В других случаях она была такой же открытой и
чистосердечной, как и он, и не пыталась укрываться от неприятных вещей и
суровой действительности. Просто для нее эта область была закрыта на замок
и, кажется, ничто не заставит ее приоткрыть дверь.
Ги тяжело вздохнул. Ему не хотелось расстраивать мать, но решение свое он
принял и теперь не успокоится, пока не выяснит, является ли немец, о котором
рассказал ему Билл, действительно Отто фон Райнгардом. Так что теперь все
другие соображения следует отбросить.
Лучи скупого зимнего солнца пробивались сквозь голые ветви тополей,
окружающих замок, согревая бледные каменные стены и тускло-красную крышу.
Солнце освещало три ряда незакрытых ставнями окон и отбрасывало нечеткие
тени от двух башенок, которые сторожили старинное здание, родовой дом де
Савиньи, бывший центром деревни того же названия.
Барон Гийом де Савиньи сидел в кабинете на первом этаже за своим массивным
письменным столом, поднимал голову от бухгалтерских книг, разложенных перед
ним, чувствуя, как льющиеся через оконное стекло рассеянные солнечны
...Закладка в соц.сетях
