Жанр: Любовные романы
Гончие Гавриила
...еси реакции, любви и остаточного действия паров гашиша. Единственное, что
прочно задержалось в голове, это причудливый кошмар из вытаращенных глаз,
копыт, топочущих как дождь, и запаха коз, когда (это рассказал Чарльз) мы
разбудили спящее стадо, и из какого-то невидимого угла вырвался фавн,
возбужденный роскошным зрелищем огня, и предложил практическую помощь в
доставке нас в деревню.
Именно он провел нас по пустынной улице к дому у дальнего конца, стоящему
немного обособленно под яблонями. Света не было, но женщина не спала и
полуиспуганно поглядывала из приоткрытой двери на дымящиеся руины вдалеке.
Мальчик прокричал ей приветствие, потом вылил поток слов, очевидно,
объяснение. Я остекленела от усталости, меня не волновали слова и события,
так что если бы только удалось вырваться из мокрой грязной одежды, легла бы
и заснула прямо на месте.
Рука Чарльза почти несла меня по крутым грубым ступеням террасы. Должно
быть, он устал не меньше меня. Помню, ему пришлось собираться с мыслями,
прежде чем заговорить с женщиной по-арабски. Через несколько минут после
разговора, который откуда-то из темноты поддерживал наш фавн, нас впустили в
дом. Там за занавесом, разделяющим единственную комнату, я разделась при
желтом свете маленькой, неровно горящей свечи, завернулась в какую-то
хлопчатобумажную ткань, которая была извлечена из ящика в углу и пахла
чистотой, легла на кровать на одеяла, которые пахли совсем по-другому, и
почти немедленно заснула. Последнее, что я помню, — голос кузена, мягко
и медленно говорящий по-арабски. Как я потом выяснила, он ждал, пока муж
этой женщины вернется с пожара.
Итак, все объяснилось. Генри Графтон мертв, умер от выстрела вполне
милосердно. Летман исчез в высоком Ливане. Я больше не слышала о нем, да и
не волновалась, что с ним случилось. Он пропал, тень без лица, ночной
охотник на коне с гончими Гавриила, такая же жертва эгоистической жадности
Графтона, как и бедная Халида. Тело девушки нашли. Какой-то каприз пожара
оставил подземные коридоры почти нетронутыми, в том числе и содержимое
комнаты. Полицейские приехали утром и обнаружили, что запасы товара
таинственно уменьшились, но все еще заслуживают расследования.
Потом пришла наша очередь. Утром мы ответили на первый шквал вопросов, а
теперь полицейские отправились на плато, где руины дворца торчали, как
гнилые зубы, и лениво дымились. С высоты, где мы сидели, видно было
мерцающее озеро, спокойное, похожее на бриллиант, и все так же обрамленное
зеленью. На плато и в руинах происходила непрекращающаяся суета, будто труп
облепили личинки.
Я поежилась.
— Интересно, ей приятно было бы знать, что мы тут были?
— Судя по тому, что я помню о старушке, ее бы восхитило то, что свой
дворец она прихватила с собой. И она хохотала бы, как одержимая, глядя как
мы с тобой плещемся в озере с крысами и мышами. Ну, по крайней мере, эти ее
гончие очень расцветили конец легенды. И еще говорят о погребальных кострах.
Теперь никто в Ливане ее не забудет.
— Тем более, что в каждом местном доме будет пара сувениров, —
сказала я сухо. — А твои собственные гончие Гавриила? Если комната не
сгорела, они еще там.
— Вряд ли они переживут это. — Он кивнул на происходящую ниже нас
сцену. — В любом случае, будь я проклят, если начну конкурировать с
этими шакалами и начну рыться в руинах. Когда-нибудь найду пару таких же и
куплю в ее честь и память. Ну так...
Несколько детей, слишком маленьких, чтобы ходить в школу или заниматься
грабежом, пробежали мимо, пиная консервную банку, и остановились поиграть в
грязи под стеной кладбища. Вокруг вертелись несколько тощих собак.
Трехлетний мальчик бросил камень в самую маленькую, она спряталась за
грязную ржавую канистру. Грязный белый петух спикировал на ободранную
коричневую курицу.
— Любовь везде, — сказал Чарльз. — Что напомнило мне, любовь
моя Кристи...
О чем это ему напомнило, я никогда не узнала и никогда не спрашивала. В
облаке дыма, скрипя тормозами, туристический автобус остановился в
пятидесяти ярдах от нас. Водитель повернулся на сиденье и начал показывать
на руины Дар Ибрагима, прежде чем успел заглушить мотор и открыть дверь.
Пассажиры выскочили наружу. Англичане, все между собой знакомые, говорили,
смеялись, двигались маленькими группами к краю равнины и любовались
дымящимися развалинами. Щелкали камеры. Водитель излагал версию ночной
истории. Легенда развивалась.
Мы с Чарльзом сидели тихо. Дети отступали от незнакомцев, пока не столпились
прямо за нашей спиной. Маленькая собачка, чья длинная шерсть свалялась и
испачкалась и превратила ее в подобие увядающей хризантемы, выбралась из-за
канистры и смотрела яркими живыми глазами на печенье, которое ела одна из
женщин. Ее приятельница, могучая женщина в джерсовом костюме, опустила
камеру и огляделась.
— Жаль, что деревня такая неаппетитная, — сказала она замечательно
уравновешенным голосом типичного представителя среднего класса. — Хотя
мечеть довольно миленькая. Интересно, они не будут возражать, если я
сфотографирую?
— Предложи им что-нибудь.
— Да не стоит того. Помнишь, какой ужасный был тот мужчина в Баальбеке,
старикан с верблюдом? Этот тип выглядит так, будто может проявить себя
крайне неприятно. Посмотри, как уставился.
— Бездельники они все. Странно, что он не работает в поле, чтобы
содержать своих детей. Посмотри на них всех, вряд ли между ними год разницы.
Впечатляет. А он был бы довольно симпатичным, будь он почище.
Только когда Чарльз шевельнулся рядом со мной, я поняла, что это говорят о
нем. Вообще-то он был абсолютно чистым, но не брился два дня и до сих пор
оставался в своих дешевых штанах с дурацким золотым поясом, а рубашка скорее
показывала, чем скрывала его загорелое тело. Мое платье, высохнув, стало
казаться еще грязнее, а голые ноги были исцарапаны и покрыты ссадинами.
Купание в озере ничуть не добавило красоты босоножкам. Красный головной
убор, который откопал мне Чарльз, скрывал остатки очень западной прически, а
огромный рубин бабушки Ха выглядел на моей руке дешевой подделкой. Я
почувствовала, что челюсть у меня отвисает, но Чарльз прошептал:
— Не надо все портить.
Женщины собирались уходить.
— Да все равно это не стоит того, — сказала та, что
похудее. — Нам замечательно повезло, что мы все это увидели. Как, ты
говоришь, называется это место? — Она засунула в рот остатки печенья и
вытерла пальцы платком. Дети выглядели разочарованными, а уши маленькой
собачки обвисли, но женщина даже не заметила. Автобус отъехал, дети бросили
несколько камней ему вслед и решили опять заняться собачкой, но Чарльз
щелкнул пальцами и сказал что-то по-арабски, и она прибежала и спряталась у
его ног.
— Они, безусловно, правы. Ты бездельник, это правильное слово. Сидишь и
смеешься. Нет, чтобы выпросить что-нибудь. Нам бы пригодилось немного денег.
Если полиция нас не подвезет в конце концов...
— Тогда пойдем пешком, и ты будешь брести за мной хвостом со всеми
своими детьми. Эй, вон еще машина. Как ты думаешь, еще полицейские? Может
быть, это за нами, должно быть, большое начальство, на такой-то машине.
— Похоже на такси. Как ты думаешь, они согласятся отвезти нас в кредит,
если сказать, что мы остановились в
Фениции
.
— Ни малейшего шанса. Судя по их виду, они не позволят нам засунуть
туда даже одну ногу.
— Ну не знаю, ты был бы довольно симпатичным, будь ты почище.
— Боже мой. — Чарльз начал было подниматься, но опять свалился к
стене. В дальнем конце деревни сияющий автомобиль остановился у кучи
полицейских машин. Водитель отворил дверь и наружу выбрался высокий мужчина
в несомненно английском костюме, несомненно уверенный в себе во всех
отношениях. — Отец!
— Папочка! — закричала я одновременно.
— Это мой папа, а не твой, — сказал Чарльз. — Когда я
позвонил домой из Дамаска, он, должно быть, решил...
— Нет, это мой папа. Я звонила из Бейрута, и он успел на последний
вечерний самолет. Думаешь я не узнаю собственного папу?
— Спорим? Привет, отец!
— Здравствуй, папа!
Пришелец опознал нас своими дальнозоркими глазами даже на таком расстоянии.
Он не спеша направился в нашу сторону.
— Даешь двадцать к одному? — шепнул Чарльз мне в ухо.
— Н-нет. — Кем бы он ни был, он пришел. Абсурдно и по-детски
чувствовать такой прилив облегчения и удовольствия.
Он остановился перед нами и стал нас рассматривать. Если он чувствовал то же
самое, то очень хорошо это скрывал.
— Мои бедные дети. Очень рад вас видеть. Не скажу, что с облегчением
вижу, как вы замечательно прошли через все преграды, потому что вы никогда
не выглядели ужаснее, но скорее всего ничего такого, что не могла бы
исправить ванна, не произошло? Нет? — Он посмотрел над нашими головами
на Дар Ибрагим. — Вот, значит, это место. — Он наблюдал
происходящее примерно полминуты без комментариев, потом опять повернулся к
нам. — Хорошо, можете рассказать все позже. Сейчас я отвезу вас в
Бейрут и засуну в эти ванны, прежде чем делать что бы то ни было еще. Я
договорился с полицией, вы можете ехать, они встретятся с вами позже.
— Полагаю, ты знаешь, что случилось? — спросил Чарльз.
— В общем виде. В Бейруте только об этом и говорят. Полагаю вы, молодые
идиоты, залезли в чужие мерзости по самую шею. Какого дьявола ты впутал в
это Кристи, Чарльз?
— Нечестно, нечестно, — сказал Чарльз безо всякого пыла. —
Глупая девушка сама влипла, а я ее спас. Подожди, пока эту историю услышит
ее папа. Я требую триумфальной встречи и половину королевства. Между прочим,
мог бы разрешить наш спор и сказать, что это всего лишь ты.
Он улыбнулся мне, приподняв одну бровь.
— Между прочим, мне совсем не хочется в данный момент на кого-то из вас
претендовать.
Кузен отслонился от стены.
— Придется претендовать на обоих. Один из нас просит твоего
благословения, а другой приветствия, напутствия или что там полагается, сам
выбирай.
— Так? Очень рад, дорогие мои. — Он обнял нас обеими
руками. — Поздравляю, мальчик, мы начали думать, что ты никогда этого
не сделаешь. Ты, конечно, заслуживал чего-нибудь похуже. — И он
поцеловал нас обоих по очереди.
Кузен улыбнулся мне:
— Ну как?
— Ты выиграл, конечно, как всегда. Дядя Чез, очень рада тебя
видеть. — Я крепко его обняла. — Спасибо, что приехал. А папа не
смог?
— Боюсь, что нет. Прислал меня, как своего представителя. У вас
несколько поношенный вид, дети, вы уверены, что все с вами в порядке?
— Да, честно! И Чарльз правда за мной присматривал. Настоящая
героическая история, подожди, пока услышишь!
— Кажется сейчас самый подходящий момент, чтобы сообщить тебе, что
Порш
я потерял, — сказал Чарльз.
— Это я понял. Он в гостинице.
— Эффективный же ты, дьявол, — сказал его сын восхищенно. —
Как ты это сделал?
— Его привел водитель Кристи.
— Хамид! — закричала я. — Слава Богу! Что с ним произошло?
— Человек, который увел машину Чарльза, был несколько небрежен и слетел
с дороги на повороте. Нет, Чарльз, все в порядке, пара царапин, она просто
слетела в кювет и застряла там. Хамид был прямо у нее на хвосте и сумел
уложить человека, прежде чем он понял, что случилось. Скоро сможешь его
поблагодарить, он здесь, привез меня сюда.
— Это его такси? Они все так похожи, я не узнала. Это прекрасно! А мы
можем уже отправиться?
— А почему нет? — Он посмотрел еще раз на Дар Ибрагим. Наступила
тишина. Дети давно покинули нас и разговаривали с Хамидом, маленькая
собачка, вдохновленная спокойствием, выбралась из-за ног Чарльза и подошла к
ногам дяди. В конце концов тот повернулся к нам. — Ну... Вот и конец
длинной истории. Когда оба отдохнете, расскажете ее мне, а Чарльз попозже
может даже вернуться, когда немного успокоится. Пока вам определенно лучше
все забыть и положиться на меня... — Он протянул мне руку. — Иди сюда,
ребенок, ты выглядишь устало... Что, ради Бога... — Собираясь уходить, он
почти споткнулся о маленькую собачку, бесформенную и грязную, которая
разлеглась рядом с ним в пыли. Из-под спутанной челки смотрел веселый глаз.
Хвост вертелся, как безумный. — Это не ваша?
— Да нет, это одна из несчастных деревенских собак.
— Тогда вас не очень расстроит, если мы ее разочаруем? Боюсь, что мы не
можем... Что такое?
Чарльз, наклонившись, чтобы отодвинуть собаку, издал неожиданно громкое
восклицание.
— Хотите верьте, хотите нет, но у нее есть ошейник. — Я заглянула
ему через плечо, а он распутывал над ошейником грязную шерсть. — И
жетон. Его жизнь имеет в себе какой-то отблеск достоинства... Да, что-то
написано. Если там есть адрес, он, наверняка, потерялся, бедняга, и может
быть, мы сумеем его вернуть. Любая собака в ошейнике в этой стране должна
быть представителем аристокра... — Он замер, как умер.
— Представителем кого?
Потом я увидела, что выгравировано на ошейнике.
Самсон
.
Чарльз поднял голову.
— Он узнал наши голоса. — Его голос стал таким невыразительным,
что я поняла, как сильно он тронут. — Он узнал нас, меня и отца. Да уж,
неплохой отблеск достоинства. Должно быть, убежал после ее смерти, или эта
свинья просто выгнала его помирать голодной смертью.
— Значит, в конце концов, ты знаешь собаку?
— Вот уж точно. — Чарльз поднял маленькое животное и засунул под
мышку. — Надо будет узнать насчет карантина в
Фениции
, это, наверное,
придется.
— Карантина? Неужели ты собираешься взять эту живую метелку домой?
— Ничего и не метелка. Помнишь Самсона? Это свадебный подарок мне от
бабушки Харриет. Мой личный гончий Гавриила. Мы не можем здесь его оставить,
он член семьи.
Улыбающийся Хамид встретил нас у двери машины. Я устроилась на заднем
сиденье между двумя мужчинами. Чарльз обнял меня, и я опустила ему голову на
плечо. Мы с маленькой собачкой заснули задолго до того, как машина проехала
первую милю в сторону Бейрута.
Закладка в соц.сетях
