Жанр: Любовные романы
Фиктивный брак
...дравствуйте! Когда
приехали?.. Рада вас видеть... где вы остановились?.. — и так далее со
всеми проходящими мимо знакомыми...
Эффектный юноша, которого Пэнси прежде не видела, отделился от своей
компании, чтобы спросить у миссис Форд, не помнит ли она его. Пэнси одарила
его сияющей улыбкой, но промолчала. Молодой человек пролепетал, что приобрел
в Каннах
Спиндрифт
. Пэнси осведомилась, не машина ли это, и ей было
сказано с укоризной, что это яхта.
Яхта?
— рассеянно повторила она, но
смягчила вопрос тем многозначительным взглядом, который мог означать немало
для владельца
Спиндрифта
, замершего в ожидании, пока его обольстительница
повернулась к сыну.
— Мама, неужели ты не узнаешь своего приятеля? По-моему, ты обещала
выпить чаю на этой чертовой яхте, если он ее купит. И сейчас еще не поздно.
Пэнси беспокойно вздохнула, ей не хотелось ничего предпринимать и никуда
двигаться. Найти бы какую-нибудь пещеру, заснуть в ней и не просыпаться,
пока в волосах не забелеют седые прядки, пока не перестанешь вообще
беспокоиться, какого они цвета!
Джеффри подумал:
Бедняжка... она держится молодцом... Но, очевидно, это лето не слишком благоприятно для Фордов...
2
Что же заставило Пэнси Форд оказаться в подобном состоянии духа в этой части
света задолго до окончания лондонского сезона?
Мужчина в этом случае был одним из тех возлюбленных, которые имеют
обыкновение вновь появляться в жизни женщины, но — слишком поздно. Она уже
думает, что навсегда забыла его и все, что с ним связано, — и вдруг он
возвращается. Иногда — во сне, в воспоминаниях. (
До свиданья, детка, не
скучаешь без меня?
) Иногда — воплотившись в мужчину того же типа. (И тогда
избраннику остается только удивляться, услышав, как она вдруг начинает
смеяться, хотя в его словах нет ничего смешного, или увидев, что ее глаза
наполняются слезами там, где плакать совершенно не о чем, или ощутив ее
неожиданно живой ответ на какую-то незначащую, рассеянную его ласку... Его
ли?) Воспоминания, отголоски, сходства...
Но не так вернулся к Пэнси Форд предмет ее девичьей любви. Он явился во
плоти — минимуме плоти, поскольку был из тех худощавых, гибких, закаленных
солдат, у которых не найдешь лишнего грамма веса и которые кажутся
совершенно неотразимыми маленьким, пухленьким, избалованным женщинам. Когда
(вот уже три недели миновало) он выбежал из-под тенистых харлингамских
вязов, чтобы поприветствовать Пэнси Форд, пришедшую с компанией посмотреть
игру в поло, она бледнела и краснела под слоем искусного грима и только
смогла воскликнуть:
Неужели! Ты?
Совсем как девочка, только что со
школьной скамьи, словно в день их первой встречи... Призвав на помощь весь
здравый смысл и светский опыт, накопленный за тридцать трудных лет, она
добавила:
— Как глупо все это. Я думала, что тебя убили на южноафриканской войне!
Ужасно забавно видеть тебя здесь, Джим! Наверное, ты меня уже не помнишь!
— Как я мог забыть — это было как будто вчера на балу в саду!
(Они встретились там в 1890 году!)
— Смешно... Вот мой сын. Джефф, ангел мой, а это человек, в которого я
была когда-то безумно влюблена.
(Ничто так не располагает к доверию, как правда, но кто распознает ее?)
— Влюблена еще до твоего рождения! Джим, какое у тебя звание? Генерал?
Полковник? Полковник Хей-Молине.
— Здравствуйте, сэр.
— Здравствуйте.
Рукопожатия, пять минут болтовни о пони, о великолепной
для Англии
погоде,
о продолжительности отпуска, — и он убежал, чтобы присоединиться к
Друзьям.
Два серо-голубых глаза, разделенные клювом, скелет, одетый чрезвычайно
опытным портным, плюс галстук от Пиффера
— так отразил Джеффри в своей
записной книжке появление полковника индийской армии Хей-Молине, на которого
его мать смотрела таким взглядом, какого сыну не доводилось замечать прежде.
С чего бы это? После нескольких встреч со старым поклонником Пэнси он
надеялся на продолжение.
Мне этот оригинал нравится, — записал
Джеффри. — Хотя у него нет ничего общего с мамочкой, они просто обязаны
сделать друг друга счастливыми, я полагаю. Но разделяет ли мое мнение Хей-
Молине? Трудно сказать
.
Зоркий, внимательный, непоколебимый, он был одним из тех непобедимых, для
которых не существует преграды между окружающим миром и его намерениями. С
женщинами он был естественен:
Дорогая моя! Мое сердце у ваших ног
. Это
сопровождалось значительным взглядом. Было ли это игрой? Или за этим
драматическим жестом страстного влюбленного скрывались подлинные чувства? Он
сказал:
— Ну вот, мой отпуск кончается. Я должен отплывать пятнадцатого, а
сколько мы успели пообщаться с тобой, Пэнси, после всех тех лет, что как
саранча съела? Минутку в Харлингаме. Один танец, один визит в твой
загородный дом, один час на ялике и обед у леди Скрегг. Не так много,
дорогая моя! Ты согласна? Мы должны провести где-нибудь хоть несколько дней
— слышишь!
И Пэнси Форд, которая привыкла одной рукой управлять мужчиной, а другой
вести автомобиль, была застигнута врасплох.
Она смогла лишь, заикаясь, пробормотать: — О, да, неплохая мысль... но...
э... Когда? И тут же спохватилась.
В жизни каждой женщины, сколь бы она ни притворялась, наступает момент,
когда она стремится открыть свое сердце мужчине, платя ему золотом, а не
разменной монетой, чистейшей искренностью, а не привычным кокетством. Увы!
Не всегда тот, кому предназначаются эти сокровища, сознает это. Джентльмены
предпочитают ложь!
Это
когда
должно было исходить от Хей-Молине.
Но он впал в неопределенность. Он что-то мямлил о последней неделе отпуска,
которую, прежде чем сесть на пароход в Марселе, он должен провести со
старыми тетушками на юге Франции, с тетушками, от которых зависит
наследство. Было бы неплохо, если бы Форды смогли встретиться с ним там.
Симпатичное местечко неподалеку от Монте. И, не сказав ничего более
определенного, он улыбнулся.
— Ну, я позвоню или напишу. В общем, сообщу, — он кивнул и
растаял.
И все мужчины, с которыми Пэнси Форд обошлась в свое время жестоко, могли бы
считать себя отомщенными в последующие две недели, ибо Хей-Молине не зашел,
не прислал письма и не позвонил.
Раздраженная, измученная женщина искала убежища в другой, более реальной
привязанности.
— Джефф! Ах, Джефф, меня обманули!
Это было после ночного пикника возле Стоунхенджа, который устраивали самые
блестящие молодые люди Британии — пэры, артисты, художники. О нем много
писали, он заранее сделался предметом причудливых сплетен.
— Дорогая! Правда ли, что все они, едва часы бьют двенадцать, ходят
задом наперед по кругу совершенно голые и несут чашу горячего супа, а
переодетый пастухом дьявол выпивает суп и исполняет сердечное желание
каждого?
Там присутствовала половина Русского балета, имена же остальных можно найти
в справочнике
Как мы живем день за днем
. На этом сборище великий певец
танцевал, танцор пел. Не успели разойтись, а уже было известно, что веселье
удалось на славу.
Но все, начиная с прелюдии — коктейля и кончая завтраком из яичницы с
беконом, все было пустым и тленным для матери романиста. Она не позволила,
чтобы в город ее вез на своем
Бентли
влюбленный юноша; она вверила себя
Джеффри и
Крайслеру
, который он только что купил. Новая игрушка была
сплошь в технических новинках, точно жена нувориша в драгоценностях, и
Джеффри потребовалась целая вечность, чтобы научиться водить ее.
Водители отличаются друг от друга так же сильно, как любовники
, —
гласил афоризм, созданный Джеффри (который неизменно заставлял каждую
женщину считать его безукоризненным любовником, но никого не пытался убедить
в том, что он безукоризненный водитель). И мать всегда была готова помочь
ему сохранить его водительские качества в тайне от человечества. Каким-то
образом она устроила так, что юноша, желавший отвезти ее, отправился с
хорошенькой девушкой, которая намеревалась ехать с Джеффри.
Форды тронулись в путь, и тогда ни с того ни с сего Пэнси Форд разразилась
потоком откровенностей:
— Так мне и надо! За хвастовство, что ни один мужчина не заставит меня
снова страдать. Посмотри на меня! Нет, не смотри, лучше выслушай! Джеффри, я
должна кому-то излить душу!
Двадцать лет назад родители не выплакивали своих любовных неприятностей
взрослым детям, но времена меняются. Не так давно на страницах английской
Тайме
в колонке писем появился жалобный и многозначительный призыв:
Мама, дорогая, вернись же домой. Фред
.
Тридцатью годами раньше мама умоляла бы вернуться домой своего сбившегося с
пути Фреда, обещая все забыть и простить.
Но современный романист Джеффри Форд не находил ничего необычного в том, что
мать попросила выслушать ее сентиментальные страдания. Его мать, чей
праздный образ жизни он наблюдал четверть века.
— Джефф! Я была так молода, когда встретилась с ним! Я была мягкой, как
сургуч, и Джим Молине пришел и приложил печать! Между нами было все, кроме
помолвки! Я надеялась, что он меня любит так же сильно, как я его. Таким он
казался. Однажды... Джефф, могу я рассказать о чем-то очень постыдном?
— Продолжай, дорогая, это же только мне, — сказал ободряюще сын,
который, будучи романистом, не мог не оценить этих воспоминаний. Он
отчетливо представил себе молоденькую девушку эдвардианской эпохи — юную
Пэнси, которая осмелилась на что-то постыдное ради любви...
— Знаешь, было лето, мы носили тогда огромные, как колесо, шляпы с
вуалью...
— С чем?
— Не смейся. Я знаю, это звучит допотопно. Теперь девушки носят более
открытые одежды... кроме того, кожа у них лучше... но в те времена мы носили
вуали. Какие это были вуали! Мне очень шла кремовая с черными крапинками...
Он смотрел, смотрел и тихо так заговорил:
Наверное, я так несчастен из-за
вуали
. Я подумала, что он хочет поцеловать меня, а противная вуаль была
аккуратно приколота и завязана, и, Джеффри, — я порвала ее!.. Ты можешь
представить себе женщину, готовую разорвать что-нибудь из своих вещей? А я
порвала вуаль — у самого рта. Но он только сказал:
Проклятие. Кто-то
идет...
И все... Меня обманули? Меня? Пэнси Бевингтон? Но все это не имеет
никакого значения, когда ты влюблена!
Джеффри издал звук сострадания и так неловко переключил передачу, что
следующие слова матери утонули в рычании мотора:
— Но я чувствовала... чувствовала, что он любит, и ждала, когда же он
скажет об этом. А он просто ушел. Отпуск кончился, и он уехал, не сказав ни
слова, и скоро женился на какой-то ужасной девушке, которую знал с детства!
И что мне оставалось, кроме как
благополучно
выйти замуж и плохо вести
себя всю оставшуюся жизнь?
— Ничего. Конечно. Что тебе оставалось? — согласился утешитель-
сын. Несмотря на собственные неприятности, он был тронут трагедией кокетки.
— Я так и не смогла с этим примириться! Никогда! Я стала безжалостной!
Я превратилась в настоящую бестию по отношению к мужчинам! Я играла в
любовь, как в шахматы! Я относилась к мужчинам словно к мусору, потому что
все они были — не Джим! Не переставала злиться на женщин, которые заводили
себе любовников, каких только хотели! Именно поэтому я вмешалась — я это
сделала! — в твои отношения с этой девушкой, Джой Харрисон.
— Ах, да, но уже все в порядке, — поспешно вставил Джеффри, и
тормоза
Крайслера
мучительно взвизгнули. — Она предпочла более
красивого мужчину, ей уже безразлично.
— А мне не безразлично, на кого я похожа. И вот почему. Есть такая
пословица:
Нецелованный — недобрый!
Это про меня.
— Ну, конечно.
Будучи современным сочинителем и, следовательно, обладая удвоенной дозой
женского чутья в сознании, Джеффри Форд не нашел ничего нелепого в
причислении к нецелованным этой известной светской соблазнительницы, каждый
жест которой, казалось, срывал скальп с мужской головы, а записная книжка
напоминала каталог любовных связей.
— Я понимаю, мама. Все остальное не имело значения.
Я был верен тебе,
Чинара, по-своему верен был
, — процитировал он и спросил, что стало с
миссис Хей-Молине. — Умерла?
— Нет, она ушла от него. Ушла от Джима после трех лет замужества. Не
понимаю почему. Разумеется, он никогда не был, что называется,
хорошим
мужем
. Но она вышла за него. Больше он не женился.
Слегка успокоившись, бедная кокетка вздохнула, припудрила нос и спросила у
утреннего ветерка, что же ей делать теперь, когда Джим опять поступил с ней,
как тогда: уехал, не сказав ни слова.
И тут ее сын предложил поехать им обоим на юг Франции. Внезапно он стал
деловит, строил планы, как сдать внаем Риди-коттедж, запереть мамину
квартиру, ее апартаменты и провести остаток лета, изучая Прованс.
— Я так или иначе хотел поехать туда когда-нибудь, — говорил он
Пэнси. — Почему бы и не сейчас? Подумай об этом, а там уже я позволю
полковнику Молине сказать, что он, очевидно, сожалеет, что у него не было
времени навестить нас, как он намеревался перед отъездом. И сообщу ему, где
я остановился. Не унывай, мамочка, маленькая моя бедняжка!
— Джефф, ангел мой! Ты это делаешь ради меня...
— Чепуха, мне приятно!
А про себя аналитик не преминул задаться вопросом:
Неужели я делаю это из-за сочувствия к мамуле с ее бабьим летом и
единственным мужчиной в мире, переполненном мужчинами? Процентов тридцать,
наверное, в этой моей афере участия к мамочке будет? Остальное — лишь повод
для поездки туда, где я могу случайно встретить Джой!
Минули недели с тех пор, как он получил записку, подписанную
Джой Траверс
,
и обещание написать.
И все это время он терзался мыслью — что за этим стоит? Сначала он узнал о
новой помолвке Джой. Днем позже поступили сведения о браке мисс Джой
Харрисон. Их сообщили общие друзья Фордов и доктора Сэксона Локка.
— Доктор Локк рассказал, что все было очень романтично, —
сплетничали приятели. — Они были тайно влюблены, доктор Траверс и эта
девушка, которая у них работала. Они скрывали свои чувства, но, когда доктор
получил предложение работать на юге Франции, немедленно поженились по
специальному разрешению и буквально сорвались с места. Сэксон Локк был на
высоте. Он утверждал, что никогда не видел более привлекательной невесты;
но, возможно, все настоящие мужчины должны так говорить?
Так судачили друзья, а автор нашумевшей
Ловушки
слушал с улыбкой, пытаясь
скрыть обуревавшие его сомнения.
Была влюблена в кого-то? Долго? Джой? Неужели он настолько не понимал ее? В
памяти всплывал образ зардевшейся фрагонаровской нимфы с широко распахнутыми
глазами, ловившей каждое его слово, каждый взгляд... Джой, которая однажды,
высвободившись из его объятий, вдруг порывисто склонила голову и приникла
губами к его руке — в порыве благодарности, почтения, столь не свойственных
англичанке, скорее характерных для темнокожей рабыни...
Когда он уехал, Джой была совершенно подавлена. Из ее писем к нему на Таити
вставал образ молодой девушки, которая ждет и в ожидании возвращения
любимого шьет свадебный наряд и мечтает о своем гнездышке. Тем не менее, как
он сам написал в одном из своих рассказов:
Ничто не может сравниться с
полнотой и безоглядностью, с какими девушка отдается любви или дружбе, разве
что полнота и безоглядность, с какими она уходит и забывает...
На бумаге эта фраза хороша, думал он. Изящный парадокс.
Ради красного
словца...
Но, выходит, этот парадокс отражает реальность? Выходит, это
справедливо — для полных жизни, страстных, искренних натур? Может быть, он
писал это, неосознанно имея в виду Джой? А что такое этот Траверс, этот
парящий в небе врач
, за которого она выходит замуж?
Я должен его увидеть. Увидеть их вместе. Только тогда я узнаю, что за этим
кроется, и кончится эта мучительная неопределенность, — говорил себе
Джеффри, упаковывая вещи. — Если я увижу собственными глазами, что она
любит другого, пусть мне будет больно, но я, по крайней мере, освобожусь от
душевной тяжести. Я не вернусь с Ривьеры, пока не увижу их. Где-нибудь мы
обязательно встретимся. Но если я пойму, что она несчастлива, что-то
случится... Интересно, что именно? — размышлял Джеффри Форд, романист
(который никогда не отказывал себе в удовольствии понаблюдать за собой со
стороны, как смотрел бы из первого ряда партера постановку собственной
пьесы). — Интересно, при каких обстоятельствах судьбе будет угодно дать
нам возможность встретиться?
АКВАРИУМ О, вслед за голубем так же легко
я хотел бы лететь далеко, далеко!
Румянец на щеке моей горит,
не шелохнувшись, шепот слушаю,
пока он говорит!
Взросление никогда не бывает последовательным, эдаким размеренным. Зачастую
человек, пройдя целый этап в своем развитии, неожиданно останавливается,
топчется на месте, возвращается и, кажется, теряет почву под ногами.
Когда Персиваль Артур Фитцрой вернулся домой незадолго до рассвета после
воздушного крещения, он имел вид и манеры молодого человека лет двадцати.
Но, проспав почти одиннадцать часов, он проснулся прежним оборвышем,
проказником, бесенком с наружностью и ухватками десятилетнего ребенка.
Целых полчаса на одном дыхании он рассказывал дяде о своем потрясающем
приключении. Рекс, серьезный, но не склонный к разбирательству, держался
того, что
да, старина, как выяснилось, все в порядке, но в следующий раз
сообщай нам, пожалуйста, если соберешься выкинуть еще какой-нибудь номер
.
Персиваль Артур, согласно кивая, продолжал свое повествование о
Мотыльке
,
который опустился на большое поле за теннисными кортами, и он, Персиваль
Артур, первым увидел его.
Мотылька
(черно-серебристого, обтекаемой формы) обслуживал молодой
человек, имени которого Персиваль Артур не расслышал и о котором говорил с
почтением
этот пилот
. С ним незаметно пролетел день. Как-то между прочим
этот пилот
сказал:
— Я собираюсь сейчас слетать на Корсику. Это всего полтора часа. Хочешь
со мной? Давай. Забирайся.
Когда Персиваль Артур с победоносным возбуждением и одновременно липким
страхом пробрался на пассажирское место в кабине, его сердце ушло в пятки.
Но потом — райское блаженство!
— Как славно! Ты не представляешь, как славно ощущать себя
летящим, — сказал он, обращаясь к Джой и пытаясь передать ей восторг от
первого полета. — Когда видишь дно залива и кажется, что его можно
переплыть и достичь островов. А волосы трепал ветер!
Он сказал
этому пилоту
, что не имеет значения, когда он (Персиваль Артур)
вернется.
— И это действительно не имело значения, мне было безразлично, что
происходит, пока я путешествую!
И они задержались на Корсике, на острове Красоты, обошли вокруг Аяччо,
увидели дом и комнату, где появился на свет Наполеон (
Похоже, на трех
кроватях одновременно
).
Обошли парадные конюшни, чтобы увидеть великолепных арабских скакунов, потом
этот пилот
повел Персиваля Артура пообедать с какими-то знакомыми
англичанами, которые жили на другом конце города. Затем они полетели
посмотреть красные скалы в Пиана и там поужинали с другими знакомыми
этого
пилота
— с корсиканцами.
— О, превосходный ужин, с грудами risotto и vin rose de Corse, которого
я отведал, — упоительная розовая штука!
Когда возвращались, было темно. Самолет посадили неподалеку от Ниццы на
поле, освещенном лишь несколькими автомобильными фарами, и
этот пилот
(сага мальчика стремительно завершалась), конечно же, хотел доставить его
домой, но как только Персиваль Артур узнал, что
этот пилот
собрался
поужинать с какими-то французами, знакомыми по Ницце, с какими-то леди и
прочее, он, пожелав спокойной ночи и поблагодарив за все, устремился пешком
по Английскому бульвару. Так он проделал весь путь из Ниццы домой (денег при
себе не было), пробрался сквозь ограду
Монрепо
, проник в
Монплезир
и уже
подумал, что сможет попасть домой, не разбудив никого, но тут закричал дядя
Рекс, и, как сказал древний философ, так-то вот!
Эта шальная выходка стала самым важным событием его жизни. По крайней мере,
так ему казалось. Стоит ли убеждать себя, что взрослая жизнь приносит больше
радости, чем в отрочестве, когда каждое чувство обостренно отзывается на
каждое новое наслаждение? Правда, потом за удовольствие приходится
расплачиваться скукой смертной, и человек, сломленный
долгой ничтожностью
жизни
, едва ли может ее вынести.
Теперешние деяния представлялись такими банальными, такими избитыми! До
вчерашнего дня событием считалось бы то, что приятель Персиваля Артура,
граф, уехал с друзьями в Италию, а свою
Альфа-Ромео
и шофера-американца
Манли передал Персивалю Артуру для урока вождения.
— Великолепная практика, — сказал Манли и предложил съездить в
Монако.
— Хочу взглянуть на аквариум — самый большой в Европе, как утверждают.
Лучше бы полетать снова вместо всего этого. Хотя это лучше, чем ничего, как
сказал древний философ. Поедешь со мной, Джой?
Джой опасалась, что не сможет.
— Ну, поедем! Тебе понравился бы наш аквариум и маленькие морские
коньки и как они держались хвостами за разные штучки — помнишь, как ты
ходила со мной в зоопарк после моей операции? Поедем же! Пожалуйста! —
уговаривал Персиваль Артур, взяв девушку за руку просительно, как младший
брат. — Надень новое платье — и едем. Такое белое, славное...
Юноша взглянул на кремовое плиссированное платье Джой с элементами
футуристической абстракции на поясе и карманах, и в его голосе проявились те
изменения, что принесла прошлая ночь:
— Ты никогда теперь не бываешь со мной, Джой. А вечером опять какие-
нибудь ископаемые соберутся пообедать. Могут и в полдень сюда пожаловать!
Джой покачала головой. Она считала, что должна еще закончить работу для
Рекса.
— Не думай об этом. Попроси его хоть раз отпустить тебя. Пусть
перенесет работу ближе к вечеру. Умасли его!
Джой охватило смущение при мысли, что ей придется попросить Рекса о чем-то,
и в то же время робость, которая мешала ей признаться Персивалю Артуру в
своем смущении.
Вот почему она заговорила с Рексом только после ленча. Они стояли с чашками
кофе на балконе, прогретом солнцем, на балконе, который прошлой ночью был
свидетелем их столь тесного единения благодаря общему чувству беспокойства.
— О, поезжай, дорогая моя, непременно, — добродушно промолвил
Рекс, глядя прямо на Джой. Она отвела взгляд, и это удивило его и
обрадовало. Раньше она никогда не смущалась в его присутствии, и Рексу
понравился такой знак развития их отношений.
Поезжай на прогулку. Печатанье подождет, вся эта чепуха не понадобится до
следующей недели.
— Да? Вот и прекрасно. Спасибо, — сказала девушка.
Ее взгляд скользил по плечам мужчины, по изгибу перистого листа пальмы,
устремлялся в бездонно сапфировое небо над его головой — и только избегал
его лица. Пусть Рекс не придал значения тому, что случилось в конце их
ночного бдения, зато Джой ничего не забыла. Она не могла забыть этого нового
Рекса, который доставал носовой платок и вытирал ее мокрые ресницы, бормоча
ласково и доверительно
дорогая
, и — все, что было потом...
Снизу доносился звук не заглушаемого ничем сопрано, выводящего рефрен
вальса:
Это было всего лишь мгновенье безумства,
Это был лишь простой поцелуй...
Невозможно было не заслушаться голосом французской поварихи — голосом
чистым, сладкозвучным, веселым, как звон цикады на холме. Невозможно было не
ловить эти глупые, слащавые слова о любви, о поцелуях или о том и другом
одновременно.
— Я еще раз поговорю с Мелани, — поспешно начала Джой. — Она
забывается.
— Я ничего не имею против. Пусть поет, если ей так уж необходимо.
Мелани перешла к любимой песенке Мери:
Хозяин дома отвернулся. Джой заподозрила, что он хочет скрыть широкую
ухмылку.
Внезапно наступила тишина. Чары развеялись...
— Должно быть, Мери пришла на кухню, — заметила Джой, —
сказать:
Non chantey, Мелани!
— Жаль. Ей бы петь в опере с таким голосом, — откликнулся Рекс
...Закладка в соц.сетях
