Жанр: Любовные романы
Красотки из Бель-Эйр
...трели на мир.
Жаклин окончательно и бесповоротно решила, что Уинтер уродлива.
Уродливая, мрачная и серьезная девочка, а теперь еще задает вопросы об отце!
— Твой папочка... — вздохнула Жаклин, вспомнив, как налетело на
нее замужество — словно огромная непрошеная волна на песочный замок. Как же
она ненавидела Лоренса Карлайла за то, что он ее бросил! Надо было отдать
ему Уинтер, несмотря на то что... Но Лоренс хотел забрать Уинтер, а Жаклин
была полна решимости наказать его всеми доступными способами.
— Где он?
— В Англии.
— А как его зовут? Чем он занимается? — Уинтер требовала ответа с
нехарактерной для нее смелостью. У нее есть папа!
— Его зовут Лоренс Карлайл, — ответила Жаклин, удивляясь
собственному терпению. Ей было немного одиноко. Она только что закончила
сниматься в фильме
Все розы — красные
и, насколько могла судить, завершила
и роман со своим возлюбленным по экрану. Жаклин ощущала знакомое неприятное
чувство возвращения в реальный мир. Возможно, разговор с дочерью несколько
отвлечет ее. Не помешает и еще один коктейль. — Он занят в кино.
— Как ты?
— Нет, он режиссер и продюсер.
Уинтер наморщила лоб, услышав незнакомые и значительные на слух слова. У
Жаклин не было настроения объяснять, но и оставаться одной тоже не хотелось.
— Я тебе покажу.
Жаклин и Уинтер находились в укромном уголке — на кухне, выдержанной в
деревенском стиле и отделанной в темно-красных, кремовых и сероватых тонах.
Жаклин встала и, секунду поколебавшись, решительно направилась к дальнему
буфету и достала оттуда ключ. Долила в стакан джина и апельсинового сока и
сделала Уинтер знак следовать за собой. Они прошли через гостиную в задний
коридор, ведущий в комнату, где, как, знала Уинтер, для нее не было ничего
интересного. Это была комната, изобилующая нишами, со стенами персикового
цвета. Мягкие, как подушка, стулья и диваны были повернуты к украшенной
фреской стене. Как-то Уинтер полдня разглядывала выцветшую итальянскую
фреску, но не смогла понять, что на ней изображено.
Жаклин щелкнула переключателем на ближайшей стене, и фреска раздвинулась,
явив огромный экран. Затем Жаклин открыла встроенную в стену серую панель,
вставила ключ и повернула его, отключив особую систему безопасности,
установленную Лоренсом, чтобы защитить невосполнимое собрание фильмов,
хранящееся в шкафах, расставленных вдоль стен персикового цвета.
В своем роде образец подлинного искусства, система безопасности охватывала
весь дом, но в просмотровой комнате была установлена дополнительная защита.
Некоторые из пленок были оригиналами, редкими студийными копиями — часть из
них была куплена, часть выменяна, часть украдена. Лоренс купил фильмотеку
Бена Сэмюэлса одновременно с поместьем, покупка была оформлена отдельно и
обошлась ему очень дорого.
Жаклин влюбилась в дом, из окон которого открывался великолепный вид на Лос-
Анджелес и океан, в просторные комнаты, хрустальные люстры и мраморные полы.
Лоренс влюбился в уютные внутренние садики, сонные пруды, в которых плавали
золотые рыбки, и редкостные сокровища, сокрытые в фильмотеке.
Коллекция фильмов Бена Сэмюэлса уже была лучшей в мире, но Лоренс сделал ее
еще лучше. Он пополнил ее копиями всех своих фильмов и всех фильмов Жаклин,
покупал современных классиков, в знак уважения перед золотой эрой. При
разводе Лоренс предложил Жаклин огромные деньги за фильмотеку, но она
отклонила все его предложения, потому что знала, что значат для него его
драгоценные пленки. Все козыри были у Жаклин, а Лоренсу отчаянно хотелось
освободиться от нее. Бешенство Жаклин и отчаяние Лоренса означали, что он
отдаст ей все, что она хочет... все, кроме себя.
С уходом Лоренса Жаклин ни разу не зашла в просмотровую комнату. Теперь она
прошла вдоль когда-то знакомых стен, открыла шкаф и достала бобины с
Марракешем
— удостоенным
Оскара
совместным произведением Жаклин Уинтер и
Лоренса Карлайла. Уинтер последовала за матерью в проекционную, где
смотрела, как после нескольких неудачных попыток Жаклин вставила бобину и
запустила проектор. Затем села рядом с матерью на мягкий стул перед большим
экраном.
Когда первая часть закончилась, Жаклин коротко объяснила Уинтер, как
вставить следующую, и исчезла, чтобы сделать себе новый коктейль. Маленькие
руки Уинтер быстро справились с проектором, и она бросилась назад на свой
стул и стала с нетерпением ждать возвращения Жаклин, чтобы можно было
продолжить волшебство.
— Какая ты чудесная, мамочка, — прошептала Уинтер, когда
закончилась последняя часть
Марракеша
. — И этот фильм сделал мой
папа?
Жаклин кивнула.
— Почему он в Англии? —
Где это — Англия? Мы можем туда поехать?
— А когда он вернется домой?
— Он никогда не вернется домой.
— Почему? Он нас не любит? —
Он меня не любит? Меня никто не
любит, так почему он должен?
— Да, Уинтер, он нас не любит, — мрачно произнесла Жаклин, сердито
глядя в пустой стакан, словно он содержал пустые воспоминания. Наконец она
поднялась. — Идем.
— Нет! Давай посмотрим еще раз.
— Нет.
— Ну пожалуйста!
— Я сказала — нет.
— А есть другие фильмы, мамочка?
Она была такой храброй, но такой отчаявшейся. Впервые в жизни Уинтер
почувствовала себя в безопасности. В этом зачарованном месте, где можно было
увидеть ожившие миры ее фантазий, она чувствовала себя в безопасности. И
счастливой.
— Что ж, — заколебалась Жаклин, — можно посмотреть что-нибудь
еще.
Все утро и весь день они провели, смотря фильмы, которые Жаклин нравились в
детстве, —
Волшебник из страны Оз
,
Унесенные ветром
. К концу дня
Уинтер поняла, что будет актрисой.
Раньше Уинтер жила в мире фантазий. Ее воображение было живым и творческим,
но это было гораздо лучше.
Теперь Уинтер узнала про страну Оз и могла быть Дороти, узнала про Тару и
могла стать Скарлетт.
Уинтер была Дороти. Она пела японским золотым рыбкам, которые лениво плавали
в пруду в тихом садике позади нежилого крыла дома. Уинтер весело пела рыбкам
о землях за радугой и о желтой кирпичной дороге. Разноцветные невозмутимые
рыбки были ее зрителями. Уинтер играла для них, разговаривала с ними, и они
ели из ее маленьких рук. Она дала им имена. Черный стал Тотошкой,
серебристый — Железным Дровосеком, белый — Белиндой, желтый — Трусливым
Львом, а пестрый — пугалом Страшилой.
Уинтер была и Дороти, и Скарлетт, и сотней других чудесных персонажей, с
которыми познакомилась во время долгих счастливых часов, проведенных в
просмотровой комнате после того, как убедила Жаклин показать ей, как
обращаться с системой безопасности, и пообещала быть очень осторожной с
сокровищами фильмотеки.
Уинтер довела все роли до совершенства. Об этом никто не знал. Никто ее не
видел. А если бы кто-нибудь и увидел, если бы ее зрителем стал кто-нибудь,
помимо золотых рыбок, он бы понял то, что уже поняла Уинтер: она была
одаренной актрисой. Уинтер знала, но никому не сказала, потому что по-
прежнему была застенчивой и молчаливой. Застенчивость увлекала ее все дальше
в мечты, она была одержима ими.
Она собиралась стать актрисой — она была актрисой, — но было и кое-что
еще! Она собиралась сниматься в фильмах отца, чтобы он мог гордиться ею!
Мой папа полюбит меня, даже если никто больше не полюбит
.
Никто не любил Уинтер. В дорогих частных школах Швейцарии, в Женеве и
Цюрихе, где она провела большую часть своей жизни начиная с восьми лет,
Уинтер наконец поняла почему. Другие девочки разглядывали ее, посмеивались и
показывали на нее пальцем. В их юных глазах читались неприязнь и презрение,
вдогонку слышался жестокий шепот:
тихоня
,
странная
,
кожа да кости
,
уродина
,
драная кошка
,
чокнутая
.
Злобные выпады причиняли Уинтер нестерпимую боль. Она сквозь слезы смотрела
на девочек и жалела, что у нее не хватает смелости сказать:
Но ведь я —
Дороти, я — Скарлетт! Они же нравятся вам. Я могу в них превратиться! Я могу
быть, какой вы захотите!
Уинтер могла, но никто не давал ей такой возможности из-за ее внешности —
девочка была бледной, неуклюжей и серьезной. Никто не слушал ее, но это не
имело значения, потому что у нее не хватало смелости заговорить.
А потом все изменилось.
Где-то между перелетом из Лос-Анджелеса в Цюрих, вскоре после своего
четырнадцатого дня рождения в январе, и возвращением из привилегированного
швейцарского пансиона в мае Уинтер Элизабет Карлайл превратилась в
красавицу. Уинтер об этом не знала. Она никогда не смотрела на себя в
зеркало. А если девочки в школе и заметили, то были потрясены до немоты.
Уинтер узнала об этом по дороге домой, от незнакомца. Незнакомец был молодым
человеком, хотя Уинтер он показался очень взрослым. Он остановился рядом,
когда она копалась в книгах в магазинчике в лондонском аэропорту Хитроу. И
наконец просто сказал:
— Я никогда не видел такого красивого создания.
Симпатичный обладатель искренних карих глаз и английского акцента, он ничего
не хотел от Уинтер, кроме как сообщить, что находит ее красивой. Уинтер
слабо улыбнулась его словам. Он улыбнулся в ответ и ушел. А Уинтер пошла в
дамскую комнату и обнаружила, что он прав.
Гадкий утенок стал лебедем, неуклюжесть сменилась грацией, худоба — мягкой
чувственностью, бледная, просвечивающая кожа сделалась кремовой, тонкие
секущиеся волосы превратились в черный бархат, потрескавшиеся губы сделались
пухлыми и красными, а слишком большие глаза стали гипнотическими, чарующими,
манящими.
Она была красива, как Скарлетт О'Хара.
Во время полета домой Уинтер не много думала о своей красоте и очень много —
о мужчине в лондонском аэропорту. А вдруг это был папа? Уинтер знала, что
это не так. Она изучила Лоренса Карлайла, тщательно заполняя альбомы для
наклеивания вырезок статьями о нем и его фотографиями. Уинтер снова и снова
смотрела все его фильмы. Читала детективы, написанные его женой — ее
мачехой! — и часами изучала редкую драгоценную фотографию, найденную в
журнале, — фотография Лоренса с двумя маленькими сыновьями, ее сводными
братьями. Уинтер пыталась найти сходство, но ее отец был так красив, а
розовощекие сводные братья казались уверенными и счастливыми.
Молодой человек в Хитроу не был Лоренсом Карлайлом, но, как и отец, он был
англичанином. И сказал ей, что она красавица. Может, это было чудесное
знамение.
Все вдруг полюбили ее. Ей улыбались незнакомые люди и прежде всегда
враждебно настроенная их экономка, и ее мать. Жаклин была довольна, но к
радости примешивалась горечь. Она завидовала юной красоте Уинтер, но была
счастлива, что наконец-то ее дочь выглядит как надо. Жаклин приняла Уинтер в
свои объятия — духовно, не физически, — беря ее в набеги на магазины,
расположенные на Родео-драйв, и на ленчи в Охотничий клуб Бель-Эйр, в
Поло-
Лондж
,
Бенито
и
Эрмитаж
.
Казалось, больше уже никого не волновало, что Уинтер была тихой и
застенчивой. Теперь она была красивой и очаровательной, и этого достаточно.
Но Уинтер это волновало. Ей хотелось выговориться! Ее так долго никто не
слышал. Застенчивость не исчезла, но красота придавала ей уверенности.
Поначалу ее слова были серьезными. Она хотела, пыталась разделить с кем-
нибудь боль и страх, которые так долго сидели внутри нее. Она словно вышла
из многолетней комы.
Что случилось? Где я? Меня мучили жуткие кошмары...
Уинтер хотела спросить — почему, почему, почему? Но когда спрашивала, и
Жаклин, и экономка, и подростки, плескавшиеся в бассейне в клубе,
отстранялись от нее, внезапно испытывая неловкость и снова проникаясь к ней
неприязнью.
Пожалуйста, полюбите меня!
Уинтер погрузилась в размышления. Когда она снова заговорила, ее голос
зазвучал мягко и ласково, слова оказались чарующими и озорными, манеры
сделались дразнящими и живыми. Все полюбили Уинтер, и она чувствовала себя
чудесно. Она говорила яркие, умные слова, которые были частью ее, так же как
и тайные, скрытые слова, которые она не произносила вслух. Но для пущего
эффекта Уинтер свободно заимствовала у своих героинь, которых она так хорошо
знала, — кокетство у Скарлетт, мечтательность у Дороти, страсть у Лары,
самоуверенность у Фанни, волю у Элизы, мягкую пленительность — у них всех.
Уинтер была актрисой. Она создала удивительную, обольстительную и чарующую
личность, соответствующую ее потрясающей, вызывающей красоте. Она соткала
живой ковер чувств и настроений, но всегда была уверенной, эффектной и
всегда держала себя под контролем.
Приятнее быть любимой — много, много приятнее, — но Уинтер жила в
страхе, что одинокая, напуганная девочка, которая по-прежнему обитала в ее
сердце, будет обнаружена и ее снова подвергнут остракизму. Уинтер не питала
к той девочке ненависти... это была она сама, но иногда ей до боли хотелось
кому-нибудь рассказать о ней, о том, какая она одинокая и напуганная, какие
у нее чудесные мечты, как сильно она хочет увидеть своего отца.
Когда Уинтер исполнилось пятнадцать лет, она оставила далеко позади свою
мать по части самостоятельности и зрелости. Она уже давно перестала
надеяться, что Жаклин когда-нибудь полюбит ее, но, осознав всю глубину
отчаяния матери, Уинтер сменила гнев на сочувствие. Казалось чудом, что
карьера Жаклин не пострадала. Она каждый год снималась в больших фильмах и,
кроме награды за
Марракеш
, четыре раза выдвигалась на
Оскара
в номинации
Лучшая женская роль
, получив в итоге одну из статуэток. Жаклин Уинтер
имела удивительный успех. Ее работа принесла ей огромное богатство, но оно
бледнело по сравнению с состоянием, заключенным в драгоценностях и подарках,
которыми осыпали Жаклин домогавшиеся ее богатые и могущественные мужчины.
Жаклин слишком много и слишком часто пила, принимала много лекарств. Ее
жизнь между съемками была пустой и никчемной. Она больше не вышла замуж,
несмотря на постоянные предложения. Уинтер не могла припомнить, чтобы ее
мать хоть раз искренне рассмеялась, это всегда был смех талантливой актрисы.
Жаклин добавляла вечеринкам Голливуда ослепительного сияния, но, вернувшись
домой, часто испытывала беспокойство, чувство неприкаянности и нежелание
оставаться в одиночестве.
И именно тогда, когда солнце нового дня выглядывало из-за гор Сан-Бернардино
и бросало золотистые лучи на залив Лос-Анджелеса, Жаклин и Уинтер
становились подругами. Они тогда не были матерью и дочерью, они больше
походили на двух девочек, которые единственные не заснули в сонном царстве и
решительно сопротивляются сну, разговаривая начистоту, потому что слишком
устали, чтобы притворяться.
Материнские советы Жаклин проистекали из ее собственных ошибок. Она ни разу
не призналась Уинтер, что совершила ошибку, не обращая внимания на свою
маленькую дочь, но Уинтер убедила себя, что увидела сожаление в затуманенных
алкоголем глазах матери. Жаклин сосредоточилась на своих ошибках с мужчинами
и своей глупой вере, что ее потрясающая красота неувядаема и не требует
заботы.
— Держись подальше от солнца, Уинтер. О, я вижу, ты уже об этом
знаешь, — добавила Жаклин с улыбкой, словно только что сделала важное
открытие. Стояла середина августа, а кожа Уинтер по-прежнему была цвета
свежих сливок.
Первые четырнадцать лет своей жизни Уинтер прожила в затемненном мире
просмотровой комнаты у себя дома и кинотеатров Цюриха и Женевы. Она покидала
эти заколдованные пещеры, чтобы воссоздать свои фантазии в тенистом саду у
пруда или в спартанской спальне в Швейцарии. До переменившего всю ее жизнь
четырнадцатого лета она никогда не уходила на несколько миль от дома, гуляя
по белым песчаным пляжам, не проводила целые дни, беззаботно веселясь и
плескаясь в бассейне.
В то памятное лето, когда она стала красивой и придумала себе подходящий
характер, Уинтер большую часть времени провела в бассейне клуба. Но к этому
моменту она стала Скарлетт. Она носила элегантные широкополые соломенные
шляпы, потягивала лимонад в тени розового зонта, хлопала длинными темными
ресницами и мурлыкала с мягким южным выговором, что ей необходимо защищать
свою нежную кожу от летнего солнца. Уинтер держала свой двор в тени у
бассейна — Скарлетт, принимающая армию конфедератов на веранде в Таре.
Молодые люди были сражены, а девушки вовсю пытались ей подражать, но
неудачно. Прекрасная белая кожа Уинтер была соблазнительна и естественна,
другие же девушки без загара выглядели просто бледными, анемичными и
нездоровыми.
— Я держусь подальше от солнца, мама.
— И не кури.
— Я не курю.
— И, — Жаклин неловко улыбнулась, отсалютовав полупустым стаканом
джина, — тебе, вероятно, не следует пить.
Не пью. И не буду. И не стану принимать наркотики
. Эти обещания Уинтер
дала себе несколько лет назад, видя жизнь матери, разрушенную лекарствами и
алкоголем. Она тихо добавила:
— И тебе тоже.
— Но я уже пью. — Жаклин криво усмехнулась и неуклюже пожала
плечами, что означало:
Уже поздно
. И тихо продолжала, говоря сердцем: —
Будь осторожна с мужчинами, Уинтер. Они тебя захотят. Еще как захотят! Бери
их, наслаждайся ими на своих условиях, но все время будь начеку. И никогда
не подпускай их слишком близко.
Уинтер серьезно кивнула. Она уже поняла это, но данное правило было
приложимо ко всем, не только к мужчинам. От нее все чего-то хотели. Мужчины
хотели ее, а девушки хотели сближения, чтобы купаться в лучах ее сияния, и
надеялись, что она может как-то их одарить — осыпать сказочной пыльцой,
поделиться частицей волшебства. Все хотели получать. И никто не хотел
давать. И хотели ее, только если она была очаровательна и красива. Никто не
желал слышать о ее страхах или секретах.
Уинтер хотела бы рассказать Жаклин, что мечтает стать актрисой —
Как ты,
мама!
— и воссоединиться со своим отцом. Уинтер не знала, почему Лоренс их
покинул и почему ни разу не попытался повидаться с ней за все эти годы, но
она слышала горечь в голосе Жаклин, когда та говорила о нем, и догадалась —
и молилась об этом, — что все дело в отношениях между ее матерью и
отцом, а к ней это не имеет никакого отношения. Он нас не любит, сказала ей
Жаклин. Но Уинтер была такой маленькой! Наверняка Лоренс уехал не из-за нее.
Нет, сказала себе она. Лоренс уехал из-за Жаклин. Теперь Уинтер может
поехать к нему, но это значит покинуть Жаклин. Об этом Уинтер и не
помышляла.
Когда-нибудь она его найдет... они найдут друг друга... и ее папа полюбит
ее... даже если она расскажет ему о застенчивой, напуганной девочке, которая
до сих пор живет внутри нее.
Предложение покончить с обучением в Швейцарии поступило от матери, и Уинтер
с благодарностью согласилась. Последние два года она проучилась в средней
школе Бель-Эйр, живя дома и посещая Уэстлейкскую школу для девочек в Норт-
Фаринге.
Появление Уинтер в первый день учебного года исторгло вздох изумления и
восхищения у ее одноклассниц. Они знали ее по клубному бассейну, летним
танцам под звездным небом и хождению под парусом на остров Санта-Каталина.
Она была их кумиром, их идеалом, о зависти не было и речи, потому что Уинтер
была недосягаема.
Все девочки чего-нибудь хотели от нее, лучика ее сияния, все, кроме Эллисон
Фитцджеральд. Уинтер и Эллисон жили в Бель-Эйр с рождения, но до появления
Уинтер в Уэстлейке ни разу не встречались. До этого дня в жизни Эллисон
Фитцджеральд и Уинтер Карлайл не было ничего общего.
Уинтер жила в темном коконе, пока не превратилась в бабочку. Потом, пока
Уинтер все лето днем нежилась в тени возле клубного бассейна, Эллисон ездила
верхом. По вечерам, когда в свете луны Уинтер разыгрывала из себя озорную
соблазнительницу, Эллисон уже спала, потому что тренировки начинались на
рассвете. И к тому моменту, когда Уинтер решила расстаться с
невинностью, — ей было шестнадцать, а ему двадцать два, — Эллисон
все так же краснела от смущения, когда к ней обращались мальчики, и
чувствовала себя на вершине счастья, когда скакала по зеленым холмам и ее
рыжевато-золотистые волосы развевались на ветру.
Эллисон тепло и по-дружески относилась к новой однокласснице. У нее не было
желания греться в ее сияющих лучах, не было потребности в отраженной славе.
У Эллисон были своя аура, нимб любви и счастья, возникший благодаря любящим
родителям и золотым мечтам, и сердце, которое уверенно билось с надеждой и
радостью. Эллисон ничего не нужно было от Уинтер, но она с готовностью
впустила ее в свою жизнь, разделив с ней своих ласковых, любящих родителей и
свои мечты и ничего не ожидая взамен.
Эллисон стала подругой Уинтер, ее лучшей подругой, ее единственной подругой.
Уинтер не рассказала Эллисон о своих секретах, но верила, что может это
сделать и Эллисон все равно останется ее подругой.
В канун восемнадцатилетия Уинтер — перед Новым годом — Жаклин подарила
дочери серебристо-голубой
мерседес-спортс-купе
и роскошные серьги с
сапфирами.
— Автомобиль тебе нужен, и я хочу, чтобы ты носила эти серьги. Лоренс
подарил их мне, когда у меня начались схватки, ровно восемнадцать лет назад
в эти же минуты. Он сказал, что они точно такого же цвета, как мои
глаза. — Голос Жаклин, ушедшей в приятные воспоминания, звучал мягко и
негромко.
— Точно такого.
— Я подумала, что тебе будет приятно получить их. — Жаклин
неуверенно пожала плечами. — Я никогда их не носила. В сейфе лежит еще
и ожерелье.
— Спасибо. Мама, спасибо тебе!
— С Новым годом и с днем рождения.
Жаклин быстро дотронулась до Уинтер — редкое, нежное, почти любящее
прикосновение — и отбыла на новогодний вечер. Уинтер была слишком потрясена,
чтобы как-то отреагировать, и когда бросилась к двери, чтобы обнять мать,
поблагодарить ее, поплакать, Жаклин уже уехала.
И больше Уинтер ее не видела. Перед рассветом автомобиль Жаклин сорвался со
скалы на Малхолланд-драйв. Уровень алкоголя в крови Жаклин зашкаливал. Ее
смерть была признана несчастным случаем, но Уинтер задавала себе вопрос, не
продумала ли ее мать все это заранее, не потому ли она подарила ей эти
серьги, без слов восстановив связь с Лоренсом после многих лет горького
молчания. Уинтер не могла не думать о том, что ее мать сознательно прощалась
с ней.
Это Жаклин. Меня или нет дома, или нельзя беспокоить для ответа. Если вы
звоните, чтобы предложить роль, которой обеспечен Оскар
— статуэтка, а не
еще одна номинация, — оставьте сообщение. В противном случае...
Уинтер снова и снова прослушивала запись на автоответчике матери. У нее были
фильмы Жаклин, но то были роли. А вот посылающая к черту запись на
автоответчике была настоящей Жаклин. Уинтер боялась стереть ее, но в конце
концов перестала прослушивать и, тщательно завернув, положила в сейф рядом
со шкатулками, полными драгоценностей.
Эллисон, Патриция и Шон Фитцджеральды хотели, чтобы Уинтер поселилась у них,
вошла в их любящую семью, но Уинтер отказалась. Она рассчитала всю
проживавшую в доме прислугу и осталась одна, скорбя и поджидая отца.
Уинтер думала, что Лоренс Карлайл приедет на похороны Жаклин. Там собрался
весь Голливуд, все возлюбленные Жаклин, все, за исключением Лоренса. Это
очень опечалило Уинтер, но и подарило надежду. Это доказывало, что все эти
годы Лоренс не давал о себе знать из-за чего-то, связанного с Жаклин.
Три месяца спустя после смерти матери Уинтер сидела у себя в гостиной вместе
с Лео Стайлсом, старшим партнером юридической фирмы, занимающейся ее
имуществом, и вникала в ошеломляющие подробности своего огромного
наследства. Сам дом, без обстановки, был скромно оценен в восемь миллионов.
Затем следовали пять оригиналов импрессионистов, включая две работы Моне;
большой сейф в спальне, заполненный бархатными футлярами, в которых лежали
украшения из драгоценных камней — от Тиффани, Уинстона и Картье; бесценная
фильмотека; два
Оскара
Жаклин; доход с мудро вложенных в ценные бумаги
заработанных миллионов, так и не потраченный, потому что всегда находились
любовники, готовые обеспечить Жаклин; дорогая мебель; и трастовый фонд для
Уинтер, учрежденный Лоренсом Карлайлом.
— Трастовый фонд? —
От папы?
— Да. С момента развода он ежегодно вносил значительные суммы, —
объяснил Лео Стайлс. — Ну а поскольку ваша мать всегда была способна
вас
...Закладка в соц.сетях
