Жанр: Любовные романы
Рабыня страсти
... ей не скажем, кроме, пожалуй, того, что это делается
ради ее безопасности. Через несколько дней, когда они с Омой вполне
оправятся, ты приедешь и скажешь ей все, но не сегодня. Тебе необходимо
восстановить силы...
Калиф медленно кивнул:
— Никто не должен знать о ее местонахождении, Хасдай. Для Захры
достаточно будет того, что она исчезла. С Женой я поговорю сам. Ты будешь
добр с Зейнаб?
— Мой господин, я буду всячески почитать ее...
— Воля твоя — можешь почитать ее, но ты должен ее еще и
полюбить! — сказал Абд-аль-Рахман. — Ей необходима любовь, а она
взамен подарит тебе неземное блаженство, друг мой.
К изумлению калифа, Хасдай-ибн-Шапрут мучительно покраснел.
— Мой господин! — сказал он. — Я крайне неопытен в делах
сердечных. Всю свою сознательную жизнь я занимался наукой, стараясь принести
пользу стране моей... Со дня на день ожидаются посланные из Византии. Они
привезут мне для перевода трактат
Де Материа Медика
— и вскоре можно будет
открыть медицинский университет в Кордове. У меня вряд ли останется время на
что-то постороннее... Я буду очень занят работой с переводчиками-греками.
Вот почему я так и не женился, чем по сей день привожу в отчаяние отца.
Слова лекаря позабавили калифа: он понял, что, когда первый порыв печали
минует, Зейнаб вскоре опять захочется любви, а шансы у Хасдая-ибн-Шапрута
устоять против ее волшебных чар весьма невелики...
— Я уверен, ты сделаешь для Зейнаб все. — Абд-аль-Рахман думал про
себя, что она сделает для Хасдая куда большее... — Я отдам распоряжение,
чтобы ее со всем скарбом нынче же перевезли. Потом я навещу госпожу Захру. А
ты будешь сопровождать Зейнаб, друг мой.
Врач низко склонился. Цвет лица его пациента теперь нравился ему куда
больше.
— Но не позволяй госпоже Захре всерьез расстроить тебя, господин мой!
Калиф кивнул и величественным шагом удалился из Двора с Зелеными Колоннами.
Он разрушит все это великолепие, когда она покинет его... Ни одна женщина не
поселится здесь. Подобно Зейнаб, этот прелестный дворик должен остаться лишь
волшебным воспоминанием. Найдя Распорядительницу гарема и старшего евнуха,
он отдал им все приказания касательно Зейнаб.
— Предупреждаю вас обоих: если вы хотя бы словом обмолвитесь кому-
нибудь о том, что слышали от меня, — я прикажу вырвать вам языки! На
что после этого сгодишься ты госпоже Захре, Баллада? А ты, Наср, помни:
господин твой — я, а вовсе не госпожа Захра! Я правлю всей Аль-Андалус — и
гаремом тоже, а не она.
Он оставил их мучиться поисками причин такой его суровости, а сам отправился
в покои первой своей жены. Войдя, он тотчас же приказал прислужницам
удалиться. Они поспешили прочь, потрясенные тем, что он вошел туда, где не
был вот уже многие годы...
Захра подняла глаза — лицо ее было спокойно и бесстрастно.
— Чем могу я служить тебе, мой дорогой господин?
— Я знаю обо всем, что ты сделала, — сурово произнес он. —
Посланная тобой рабыня была схвачена и во всем созналась, прежде чем была
умерщвлена! Ты страшная женщина, Захра.
— Если я и сделала что-то не так, — ласково ответствовала
Захра, — то ты вправе судить меня. — Она улыбнулась.
— Мораима тоже могла умереть!
— У тебя есть еще дочери, — холодно ответила она. Маска словно
слетела с ее лица, теперь глаза у нее были ледяными. Такой он ее никогда не
видел. — Неужели ты думал, что я позволю тебе низложить моего Хакама?
Что я буду спокойно смотреть, как ты сделаешь наследником кого-нибудь из ее
выблядков? Не-ет, раньше я умру! Умру! — визжала она.
— Ну так умри! — жестоко обронил калиф. — Насколько я знаю,
Хакам не замешан в твоих гнусностях, Захра. И ради него, ради всей страны я
не разведусь с тобою. Знаю также: что бы я ни сказал тебе, это ни на йоту не
убедит тебя, безумная ты женщина, в том, что ни Зейнаб, ни малютка не
представляют для тебя угрозы! Чтобы сохранить мир в Аль-Андалус, я велю
отослать женщину, которую люблю, и ее дочь далеко — прочь из Мадинат-аль-
Захра. Я никогда более не увижусь с нею, ибо знаю: если не сделаю этого, то
от тебя не будет ей пощады! Для блага Хакама, для блага Аль-Апдалус я лишил
себя на склоне лет ослепительного счастья, ниспосланного мне Аллахом! А это
величайшая жертва в моей жизни, и я никогда не прощу тебе, Захра, того, что
ты вынудила меня пойти на это!
— О-о-о-о, дорогой мой господин, так ты сделал это ради меня? —
злобное выражение разом исчезло с ее лица.
— Для тебя? Ты не слушаешь меня и не слышишь, Захра! Я ничего не делал
ради тебя, и никогда не сделаю! Я вознес тебя превыше всех прочих, назвал
город в твою честь, а ты, ослепленная эгоизмом и гордостью, разрушила и
убила все чувства, которые у меня к тебе еще оставались! Да если бы ты
вправду любила меня, то желала бы мне счастья! Тебя же заботило только твое
положение. Я не, желаю больше видеть твоего лица! И вот мой приговор: ты
будешь узницей этих покоев и этого сада до конца дней своих! Я вырву твое
отравленное жало! В баню ты станешь ходить по ночам, когда все остальные уже
спят, чтобы не разлагать добронравных наложниц! К тебе будут относиться
почтительно, ты будешь принимать гостей, но твое царствование окончено, жена
моя!
— Ты не можешь... — начала она.
— Не могу? — загремел он. — Женщина, я твой господин и
повелитель! Можешь продолжать сидеть, словно паучиха в своей вызолоченной
сети, истекая ядом, но ты будешь повиноваться мне! — Он резко
повернулся и вышел.
— Наплевать... — прошептала она себе под нос. — Мне все равно! Я
спасла сына от козней этой Зейнаб — и ее здесь нет больше! Я вынесу любое
наказание! Он успокоится... Минет несколько дней — он поостынет и придет ко
мне с каким-нибудь чудесным подарком! Он слишком стар для девиц! Ему нужна
я!
Калиф же прямо от жены направился к сыну и рассказал ему о коварстве Захры.
— Я отослал Зейнаб с Мораимой в безопасное место. Я больше их не
увижу, — объявил он наследнику. — Единство Аль-Андалус превыше
всего и должно оставаться нерушимым, Хакам! Даже если это будет стоить мне
моего счастья... Не сердись на мать, сын мой. Таруб рассказала мне, что
Захра всем сердцем верит, что Зейнаб и дети, которых она могла мне родить,
будут угрозой для тебя. Она почти обезумела. Она искренне считает, что
защищает тебя!
— И ты хочешь, чтобы я взял жену, чтобы создал свой гарем? —
изумился Хакам. — Теперь менее, чем когда-либо, мне этого хочется! Я
предпочту книги...
— Было бы лучше, сын мой, если бы на закате дней твоих было бы кому
наследовать тебе, но если ты не женишься и не зачнешь сына, то прошу: избери
себе наследника тотчас же по восшествии на престол! Не должно быть ни
малейшего сомнения в том, кто после тебя станет править Аль-Андалус. Когда
мой отец, принц Мухаммед, был убит единоутробным своим братом, мой дед эмир
Абдаллах ни секунды не колебался. Он выбрал меня, хотя мне и трех еще не
сравнялось. Он воспитывал меня, любил и учил управлять страной. Так и ты
должен поступить со своим наследником, как дед мой со мною, как я с тобою...
Народ должен знать, что бразды правления в сильных и надежных руках. А
правительство необходимо держать в узде. Не позволяй никогда и никому
править от твоего имени, Хакам. Я всегда свято следовал этому золотому
правилу...
— Я стыжусь того, что натворила моя мать, — тихо произнес
Хакам. — Я знаю, что она меня любит, но поверить не мог, что она
способна на злодейство! — Он взял руку отца и поцеловал ее — жест был
исполнен нежной любви и преданности.
— Материнская любовь — самая сильная из всех, Хакам, — сказал Абд-аль-
Рахман старшему сыну и вдруг крепко обнял его. — Благодарю Аллаха за
то, что ты вырос и стал добрым человеком!
— Ты отсылаешь меня от себя навсегда? — аквамариновые глаза
наполнились слезами. — О-о-о, не прогоняй меня, господин мой!
Абд-аль-Рахман глядел в эти глаза и чувствовал, как грудь его сдавливает
незримый стальной обруч. — Любовь моя, драгоценная моя, я же все тебе
объяснил. У меня не было выбора. Я не мог бы защитить тебя, останься ты в
Мадкпат-аль-Захра.
— Но почему.., почему бы мне не жить в Аль-Рузафе?..
— Захра ненавидит тебя, любовь моя, — с грустью сказал он. —
Она продолжала бы покушаться на твою жизнь и па жизнь ребенка, останься ты
моей наложницей. — Он вздохнул...Нет, она никогда не узнает, что он
собирался сделать ее третьей своей женой — женой, которая стала бы утешением
его старости... Никогда не простит о Захру...
— Л почему ты не отсылаешь ее, Захру? — Зейнаб вдруг
озлилась. — Это она ревнивица — вовсе не я! Неужели ты любишь меня, и
отсылаешь прочь?
— Я не могу публично отвергнуть мою жену и мать моего
наследника, — терпеливо говорил он. — Многие не поняли бы меня.
Подумали бы, что я хочу передать право наследования престола Аль-Андалус
другому сыну. Да я уже все объяснил тебе, Зейнаб... Ты не такова, как
большинство женщин. Ты поймешь. Тебе может не нравиться то, что я говорю
тебе, но ты поймешь, почему я вынужден так поступить. И никогда больше не
смей говорить, что я не люблю тебя! Это не правда! Я люблю и ради этой любви
лишаю себя твоих ласк до конца дней моих. Ради любви.., и ради спасения
жизни твоей и Мораимы!
— Ах, Абд-аль-Рахман, я не вынесу этого! — прошептала она. —
Куда я уеду? А Мораима? Будет ли у девочки отец?
— Как ты могла подумать, что я изгоняю тебя? — выкрикнул
он. — Я подарил тебе тот домик — помнишь, по дороге в Аль-Рузафу?
Вокруг прелестный сад, виноградник... Чудный вид на реку... Все это
принадлежит тебе, Зейнаб. Я не дам тебе свободы: ты наверняка понимаешь, что
в нашем обществе женщина рискует жизнью, если не находится под защитой
семьи. Я отдаю тебя Хасдаю-ибн-Шатфуту. Это твой новый хозяин. Он станет
оберегать тебя и Мораиму.
Она была потрясена. Хасдай-ибн-Шапрут? Этот серьезный медик с удлиненным
отрешенным лицом? Она невольно улыбнулась:
— Он довольно приятный человек, мой господин, но знает ли, как
обращаться с Рабыней Страсти? Или я должна до конца дней своих хранить
целомудрие? — Она вскинула прелестную головку:
— Может, ты собираешься наезжать ко мне тайно? Как бы я этого хотела,
мой господин!
И снова кольнуло в груди у калифа — он с трудом перевел дыхание.
— Ты будешь принадлежать Хасдаю-ибн-Шапруту и душою, и телом, Зейнаб!
Когда мы закончим этот разговор, то расстанемся навсегда.., моя прекрасная,
моя любимая...
— А Мораима? — спросила она. — Ты отказываешься и от нашей
дочки, мой господин?
— Ома станет привозить ее ко мне каждый месяц, — отвечал
калиф. — Я не намерен терять из виду младшее мое дитя. Захра не
причинит Мораиме вреда, когда тебя здесь не будет .. Впрочем, я пообещал
Захре, что никогда более не увижу ее лица. Она узница в своих покоях, но,
опасаюсь, что она все же не уймется. А когда меня не станет, Зейнаб, тогда
не тревожься за нашу дочь: Хакам будет ее покровителем. Ты можешь полагаться
на него, доверять ему, невзирая на то, что он сын Захры. А теперь, моя
любовь, я ухожу... — Он отвернулся от нее, намереваясь удалиться, но Зейнаб
воскликнула:
— Один поцелуй, мой господин!
Он остановился, словно прикованный к месту.
— Ты подарил мне множество прекрасных мгновений, господин мой, но лишь
дважды я просила тебя. В первый раз — подарить мне дитя, и вот теперь молю о
прощальном поцелуе! Неужели ты откажешь мне в этой последней просьбе?
С криком отчаяния он сжал се в своих объятиях. Губы его нашли ее горячий рот
— в последний раз вкусил он ее губ: их сладости, мягкости... В последний раз
вдохнул ее аромат. Отныне всегда, нюхая гардении, будет он вспоминать о ней.
А она чувствовала, как бешено колотится сердце в его груди, и вот ее
сердечко уже бьется с ним в унисон . И вдруг все кончилось. Объятия
разомкнулись, и он вышел, не говоря ни слова.
Но, невзирая на все его утешения, Зейнаб была напугана. Будучи Рабыней
Страсти при калифе, в некоторой степени она была защищена. А что, если Захра
не удовлетворится ее изгнанием из Мадинат-аль-Захра? Что, если у госпожи
длинные руки, и руки эти дотянутся до малышки Мораимы? Зейнаб не любила
калифа, но он был ей безусловно приятен, да к тому же он отец ее дочери...
Она знала, что сделала владыку счастливым. Он сказал, что они больше не
увидятся, что это было бы для него слишком больно... А вдруг его свидания с
Мораимой будут для него столь же болезненны? А без могущественного отца, во
власти которого обеспечить ее будущее, ребенок лишается всего... Зейнаб
горько рыдала.
Прибежала Ома и постаралась чем могла утешить госпожу, но безуспешно.
Ослабленная отравой, в отчаянии от всего происшедшего, Зейнаб без чувств
простерлась на полу...
Когда она очнулась и огляделась, то обнаружила, что лежит в постели.
— Где мы? — спросила она Ому, сидящую подле нее.
— В нашем новом доме, госпожа, — отвечала девушка. — Разве ты
позабыла? Ты упала в обморок, когда... — она запнулась, но, так и не
подобрав подходящих слов утешения, сказала напрямик:
— ..когда калиф покинул тебя. Ты почти целый день была без чувств, моя
госпожа. Врач сказал, что ты вне опасности и со временем сама придешь в
себя. О-о-о, госпожа моя, что случилось? Почему, почему нас увезли из Мадинат-аль-
Захра3 — Помоги мне сесть... — сказала Зейнаб. — Да принеси чего-нибудь
холодненького попить, добрая моя Ома... Я расскажу тебе все, что знаю сама,
но у меня так в горле пересохло...
Ома помогла госпоже приподняться на ложе, обложив ее со всех сторон
подушками, чтобы той было удобнее. Потом принесла ей кубок, наполненный
фруктовым соком, смешанным со снегом, привезенным с близлежащей горной
вершины. И Зейнаб, с жадностью проглотив содержимое, спокойно и связно
объяснила подруге, почему им пришлось переехать на новое место.
— Так это все-таки госпожа Захра! — злобно пробормотала
Ома. — От души желаю ей смерти! Может быть, тогда калиф призовет тебя
снова к себе...
Зейнаб покачала головой:
— Все кончено. Ома. Калиф не дал мне свободы. Он отдал меня Хасдаю-ибн-
Шапруту. Теперь я собственность лекаря. По крайней мере, нас не подарили какому-
нибудь чужеземцу, не продали с молотка... Помнишь, Ома, тот рынок в
Алькасаба Малика — ну, мы с тобой видели, как продают рабов? Нам еще
повезло...
В комнату вошел Хасдай-ибн-Шапрут, вошел без спроса, без стука:
— Ты пришла в себя? — сказал он. — Это хорошо. Как ты
чувствуешь себя, Зейнаб?
Она собралась было гневно упрекнуть врача за то, что он не обратился к ней
надлежащим образом, и, вдруг вспомнила, что теперь она принадлежит ему, а
вовсе не калифу...
— Я хочу пить... — кивком она указала на кубок с холодным соком.
— И нутро твое принимает напиток? Тошнота, вызванная воздействием яда,
уже прошла? — Он некоторое время внимательно вглядывался в нее, затем
взял ее руку и внимательно осмотрел, одновременно считая пульс. Голова его
склонилась на одно плечо, он совершенно ушел в себя.
— Сок мне очень понравился, — сказала она. — Меня не тошнит
больше, мой господин. Я поправляюсь? — Она провела рукой по волосам и
скорчила гримаску. Волосы ее, оказывается, перепутаны и влажны от испарины!
Должно быть, она выглядит сущей кикиморой!
Хасдай рассмеялся:
— Тебе, вне всякого сомнения, гораздо лучше.
— Что так развеселило тебя, господин мой? — вскинулась Зейнаб.
— Я вовсе не хотел тебя обидеть! — оправдывался лекарь. — Но
ты явно озабочена своей внешностью... А это неопровержимое доказательство
того, что женщина поправляется.
— Так ты настолько хорошо знаешь женщин? Наверняка у тебя богатейший
опыт... — с насмешкой бросила Зейнаб.
Хасдай покраснел:
— — Я врач, Зейнаб. Нас учат обращать внимание не только на тело
больного, но непременно и на его состояние духа. Вот сейчас, к примеру, ты
разозлилась...
— Да как же мне не злиться, господин мой? Калиф отослал меня прочь от
себя, отдал другому — и все по вине глупых фантазий полубезумной женщины,
которая пыталась убить и меня, и ребенка, возомнив, что в нас таится угроза
для ее взрослого сына! Неужели ты думаешь, я могу смириться? Или считаешь,
что чувства женщины быстротечны, словно весенний дождь: покапал и прошел?!
Да, господин мой, я вне себя от злости!
— Тогда я оставляю тебя... — врач поднялся.
— Подожди! — властно приказала она. — Ты тоже живешь здесь?
Мой господин калиф сказал, что дарит этот дом мне.
— У меня есть собственный дом, — отвечал Хасдай.
— Почему же я здесь, а не там? Ведь отныне я твоя Рабыня Страсти, мой
господин! Сам понимаешь, что это означает... — тихонько прибавила она.
— Я еврей, Зейнаб. — Он усмехнулся своим мыслям. — Ты ведь не
вполне понимаешь, что это значит? Я из племени Вениаминова, я израэлит... То
есть не мусульманин.
И не христианин также...
— Какое мне дело? — с удивлением спросила она. — Ты ведь
мужчина. Разве мужчины не все одинаковы, Хасдай-ибн-Шапрут? Две руки. Две
ноги. Гениталии... Разве еврей настолько отличен от мусульманина или
христианина? В чем же разница?
— Мы за долгие века стали презираемым народом...
Теперь настала очередь Зейнаб смеяться:
— Но ведь имам говорил мне, что евреи называют себя народом, избранным
Богом! Ежели Господь избрал вас из всех прочих, как же могут люди против вас
ополчиться? Это же полнейший абсурд! И все же ты не ответил на мой вопрос.
Может, у тебя все-таки есть жена? Думаю, калиф не отдал бы меня тебе, если
бы считал, что это в каком-то смысле не правильно или запретно...
— У меня нет жены, — отвечал он. — И тем не менее мы, евреи,
живем, следуя своду определенных законов. Я не могу ввести тебя в свой дом:
по закону Моисееву ты нечиста: во-первых, потому что не еврейка, во-вторых,
потому что наложница...
— Значит, ты будешь наезжать ко мне сюда? —
...Как невероятно
глупо все это
, — думала Зейнаб.
— Ну.., если тебе приятно мое общество, Зейнаб, то я стану тебя
навещать... Ты знаешь, конечно, что если надумаешь выйти в город, то следует
закрыть тщательно лицо. Необходимо также, чтоб тебя сопровождали Наджа и
Ома.
Пригодятся и крытые носилки...
— Так я могу ездить в город? — изумилась она.
— Ты можешь делать все, что заблагорассудится, Зейнаб.
— Ведь теперь я твоя Рабыня Страсти, Хасдай-ибн-Шапрут. Уверена, ты
знаешь, что это означает. Я спрашивала калифа, как должна служить
тебе, — он же отвечал, что я в полной твоей власти. Ты что — находишь
меня недостаточно привлекательной, или, может, другую любишь? — она
выжидательно глядела на него.
Ни одна женщина прежде столь пристально не разглядывала Хасдая. Он
чувствовал себя не в своей тарелке:
— Я.., я нахожу тебя весьма и весьма привлекательной.
— Ну тогда, как только я оправлюсь вполне, приезжай, и я подарю тебе
наслаждение, подобного которому ты не знал прежде, господин мой. — Она
улыбнулась ему чарующей улыбкой. — Ни одна женщина не способна одарить
мужчину таким блаженством .
Он серьезно кивнул — и вышел из комнаты!
— Он стесняется, — хихикнув, сказала Ома. — Мне кажется, ты
его немножечко.., напугала.
— И ему есть чего бояться, — отвечала Зейнаб. — Ведь ему
предстоит соперничать с Каримом-аль-Маликой и с самим Абд-аль-
Рахманом! — она рассмеялась. — Он высок и хорош собою. Прежде я
как-то этого не замечала... Ты обратила внимание на его руки? Они большие, а
ногти самой совершенной формы...
— А мне нравится его рот, — сказала Ома. — У него полные и
чувственные губы. Как и у моего Аллаэддина... — она вздохнула.
— Ох, я же до сих пор не поинтересовалась, как ты себя
чувствуешь! — вдруг воскликнула Зейнаб, казня себя за
черствость. — Прости меня, моя Ома! Тебе ведь тоже лучше, правда?
— О, разумеется, госпожа! Лекарь исправно потчевал меня этой.., этой
териакой — и вылечил за день. Он добр, госпожа. Очень добр. Ты права,
госпожа, нам и вправду посчастливилось...
В последующие несколько дней Зейнаб настолько окрепла, что смогла
самостоятельно вставать с постели, не чувствуя головокружения. Первым делом
она направилась, разумеется же, в баню, где прислуживала ей только Ома. На
новое место вместе с госпожою переехали Наджа и Аида. Было здесь также
несколько женщин средних лет, которые призваны были поддерживать в доме
чистоту и порядок.
— Когда же мне вернут мою Мораиму? — каждый день терзала Зейнаб
Хасдая-ибн-Шапрута. — Я так скучаю по дочери...
— Надобно подыскать для нее кормилицу, — отвечал врач.
— А разве я не могу снова кормить ее сама? У меня ведь есть еще молоко,
пусть его немного, но как только я приложу дочь к груди, оно вновь появится!
Повариха Аида говорит, что так непременно будет! И не нужна никакая
кормилица! Не хочу я!
— И все же у тебя нет выбора. — Хасдай-ибн-Шапрут был на удивление
терпелив. — Понимаю, что ты день ото дня крепнешь. К сожалению, никто
не может с уверенностью сказать, сколько времени понадобится, чтобы организм
совершенно очистился от яда. Возможно, понадобится год, а может, и более...
Посему я как врач не могу позволить тебе кормить дочь грудью. Мораима теперь
в полнейшей безопасности под присмотром племянницы Ревекки в еврейском
квартале.
— Но ведь я ее мать! — Зейнаб вновь рассвирепела. — Она же не
признает меня потом, если ее тотчас же не вернуть мне! Я ведь не какая-
нибудь мавританская наложница — лентяйка и неженка, с радостью избавляющаяся
от дитя! Отдайте мне мою дочь!
— Я найду для нее лучшую кормилицу, — пообещал он. А Зейнаб ни с
того ни с сего вдруг схватила глиняный кувшин и запустила им в изумленного
Хасдая.
— Верни мне сейчас же мое дитя! — завизжала она.
— Ты ведешь себя неразумно, — спокойно отвечал он. Но ему тотчас
же пришлось уворачиваться от нового снаряда, пущенного на этот раз куда
более метко...
— А ты хоть раз вела себя так с калифом? — спросил он
невозмутимо. — Полагаю, подобное поведение весьма нехарактерно для
Рабыни Страсти, Зейнаб. Ты не имеешь права убивать своего господина, ну
разве что ласками на ложе страсти... По крайней мере, так мне
втолковывали. — Его златокарие глаза спокойно глядели на Зейнаб.
— А как ты собираешься это познать, господин мой? — тут же осадила
его Зейнаб. — Ты же ни единого раза не попытался возбудить мою
страсть! — и она выбежала из комнаты, чтобы никто не видел ее горьких
слез.
— Впервые вижу ее такой... — оторопело пробормотала Ома.
— Материнская любовь сильна... — отвечал девушке Хасдай. — Нынче
же, слово даю, подыщу подходящую рабыню в няньки маленькой принцессе! Твоя
госпожа — прекрасная мать.
— Господин мой! — решилась вдруг Ома. — Разрешишь мне
поговорить с тобою начистоту?
Он кивнул, недоумевая, что такого важного может открыть ему эта девочка.
— Ты должен снизойти и к другим насущным надобностям моей хозяйки,
господин. Она слишком молода, чтобы жить без страсти — ведь она создана для
этого! Калиф отдал ее тебе, не сомневаясь, что ты
...Закладка в соц.сетях
