Жанр: Любовные романы
Практическая магия
...инять его попытки как должное. Он боялся, что публикации в местной прессе
привлекут к нему ненужное внимание и слухи докатятся до Нью-Йорка.
Когда Квентин приезжал в город, незнакомые ему люди оставляли на его
ветровом стекле приятные, нарисованные от руки, открытки и собственные
фотографии на фоне Медведицы. Да благословит господь вас и Урсулу за то,
что вы делаете доброе дело, — писали жители Тайбервилла.
Почитатели его таланта стали приезжать на ферму так часто, что Квентин
теперь скрывался в лесу, стоило ему только заслышать шум мотора. Артур
следовал за ним по пятам. Посетители оставляли ему записки, прикалывая их к
брезенту армейской палатки. А затем старые друзья и соседи Пауэллов
потянулись на ферму с металлом для новой скульптуры. Они несли старые оси от
машин, сломанные инструменты, проржавевшую кухонную утварь. Каждый подарок
сопровождался какой-нибудь занимательной историей.
Артур и Эсме долго разглядывали растущую на пастбище груду железа, иногда
часами сидя перед ней по-турецки. Квентин смотрел на все это со все
нарастающей тревогой. Ему становилось не по себе. Когда он изучал
скульптуру, созданную отцом, он, разумеется, видел, что ребра собраны из
старого железа. Но все же каждое ребро было вырезано, ему была придана
форма, и все составные части создавали уникальный ансамбль. В металлической
конструкции жила душа.
Как папе удалось создать из таких разных вещей столь однородное целое?
Квентин разложил все принесенные вещи вокруг Медведицы и своей палатки. Он
что-то откладывал, что-то разрезал, потом раскладывал по кучкам, потом снова
перекладывал. Словно ученый, колдующий над созданием Франкенштейна, или
палеонтолог, воссоздающий скелет животного, которого никто из живущих ныне
никогда не видел, Квентин пытался найти среди лома фрагменты будущего
друга для мамы-медведицы. Он даже притащил на площадку мой разбитый во
время урагана автомобиль.
Затем он принялся делать наброски. Квентин все время что-то рисовал в
большом блокноте, но никому не показывал. Оказываясь поблизости от него, я
изо всех сил старалась удержаться и не подсмотреть. Так как он редко теперь
заходил в дом, а то, что я приносила, ел стоя, моя гордость не слишком часто
подвергалась испытаниям.
— Мы должны отправиться на охоту за другими частями медведя, —
объявил Артур. Он взял Эсме за руку, и они отправились через лес к доктору
Вашингтону. Час спустя я последовала за ними. Меня мучило любопытство.
— Они сидят в амбаре и рассматривают ящик с гвоздями, —
торжественно сообщил мне доктор Вашингтон.
— Может быть, Квентин сможет сделать дикобраза.
Старик рассмеялся. Я заглянула в амбар и увидела Артура и Эсме, склонившихся
над ржавыми гвоздями.
— Позже я зайду еще и проверю, чем они заняты, — сказала я. —
Вы так добры к моему брату, и я очень ценю все то, что вы для него сделали.
— Артур пытается найти свою дорогу в этом мире без отца, медленно, но
верно, как Квентин и как ты. С ним все будет в порядке.
Но я сомневалась.
Квентин вскочил среди ночи. Ему приснился отец с окровавленными руками. Он
решил встать и развести костер, надеясь, что его свет и тепло прогонят
воспоминания о прошлом, но этого не произошло. Железная Медведица,
освещенная красноватым огнем, отбрасывала длинные тени на траву. Я окружен
призраками, — думал Квентин, глядя на груды старого железа, заполонившие
его лагерь, на них играли отблески пламени. Казалось, некоторые вещи
шевелятся или смотрят на него пустыми глазницами, как всегда это делала
Железная Медведица. Чего ты ждешь? Я тебя знаю, — говорила она
ему. — Ты принадлежишь мне. Пока во мне ты видишь себя, будет так.
Скульптура, созданная его отцом, наконец заговорила с ним. Квентин всегда
этого боялся. Он залил костер, отпил виски и просидел остаток ночи в
темноте, бросая вызов теням прошлого и будущего.
Больше Квентин не мог откладывать. Он должен был создать скульптуру.
Я проснулась на рассвете от бешеного биения сердца. Я всегда спала с
открытым окном, даже осенью, когда воздух становился очень холодным. Из-за
закрытых ставень доносилось какое-то странное шуршание. Я подошла
посмотреть, догадываясь, что это Квентин принялся за работу.
И оказалась права.
Квентин копал на пастбище яму для основания своей будущей скульптуры. Он с
точностью хирурга вбил колышки, аккуратно натянул между ними веревку,
отмерив участок 12 на 12 футов. Линии были идеально параллельными, только
что выструганные колышки белели на фоне травы. Рядом с ним стояла глубокая
металлическая тачка, в которой змеей свернулся садовый шланг. Вблизи лежали
мешки с цементом. Квентин не забыл принести уровень и отвес. Каждая деталь
должна быть идеальной.
Я натянула на себя кое-какую одежду, заглянула на всякий случай в комнату
Артура и отправилась вниз варить кофе. Бельчата Артура подросли, их шерстка
стала рыжевато-коричневой, и они весело скакали вокруг меня, таская орешки
из миски.
Когда кофе был готов, я налила две чашки и пошла к Квентину. Белки
отправились следом за мной, встретив Хаммера бесстрашным верещанием. Вся
троица выстроилась впереди меня, и мы образовали торжественную процессию.
— Доброе утро, — окликнула я Квентина. — Могу я тебе помочь?
Я хорошо умею обращаться с раствором. Я помогала папе делать первое
основание, хотя, если честно, его познания в инженерном деле были куда
меньше твоих.
— Ты не можешь помочь мне. — Квентин продолжал копать.
Мне не понравилось его упорство.
— Как насчет чашечки кофе? А потом небольшой перерыв, чтобы съесть пару
лепешек?
— Нет, я должен закончить эту часть работы. Мне не нужны зрители. Я
хочу залить фундамент до того, как появится первый посетитель. — Он
поднял голову, чтобы взглянуть на меня, и я едва не охнула.
Квентин выглядел ужасно. Он едва взялся за фундамент, и одно только это
довело его до подобного состояния. Открылись врата, которые сын Ричарда
Рикони старался никогда не открывать. Квентин, не глядя, воткнул лопату в
землю, и она перерезала туго натянутую бечевку. Ее концы взлетели в воздух.
Он громко, непристойно выругался, что совсем не было на него похоже. Белки
кинулись прочь. Хаммер взвыл. А я стояла и смотрела на него, изучая эту
темную сторону его личности. Я увидела столько боли, что сама едва сдержала
стон.
— Ты не обязан заниматься этим в одиночку, — сказала я. — Ты
обо всем можешь поговорить со мной. Клянусь тебе, я ни с кем не стану
обсуждать то, что ты мне расскажешь.
— Это не твои проблемы.
— Нет, мои. Это касается моей семьи и ее будущего, так же, как и
твоего. И если ты мне не веришь, значит, между нами нет ничего, даже дружбы.
— Значит, между нами ничего нет, — легко согласился Квентин.
Его ответ поразил меня до глубины души. Я постояла молча какое-то время,
пытаясь прийти в себя, потом развернулась и ушла в дом.
Два дня спустя Артур вбежал в кухню. Я готовила ленч.
— Он сделал лапу! — крикнул мне брат. — Первую лапу!
Я отправилась посмотреть. Квентин стоял над цементным основанием со
сварочной горелкой в руке. Он поднял защитный козырек, и я увидела его лицо
с потеками пота на потемневших от гари щеках. На основании стояла
напоминающая медвежью лапу металлическая конструкция.
— Оно живое, — пробормотал Квентин.
Я не стала предлагать свою помощь, хотя Квентин выглядел с каждым днем все
хуже и хуже.
— Ленч готов, если ты проголодался, — сказала я и ушла, оставив
Квентина наедине с его собственным горем.
Ты хотел, чтобы она отдалилась от тебя, и ты этого добился, — резюмировал
про себя Квентин с мрачным удовлетворением. Он устало взглянул на железную
лапу перед ним. Теперь это может начать преследовать меня, как преследовало
когда-то папу. Увидим, кто выживет.
С этого дня Квентин приобщился душой и телом к таинству одинокой работы
своего отца. Никто не мог помочь ему, и никто не должен был вставать у него
на пути. Он методично, настойчиво собирал детали для скульптуры, что-то
резал, что-то сваривал, и она постепенно росла.
Но вдруг Квентин решил, что сделанные им лапы никуда не годятся. Он все
разрезал. Второй Медведь исчез, оставив после себя только бетонное
основание, политое потом Квентина, и несколько железных штырей, к которым он
должен будет прикрепить следующее творение.
— Куда ушел Второй Медведь? — спросил Артур.
— Обратно на медвежьи небеса, — подсказала Эсме.
Артур очень был этим обеспокоен. Второй Медведь, как он его называл, не
успел поговорить с ним, и Артур не знал, подходящий это друг для мамы-
медведицы или нет. Но одно он знал наверняка: Квентин даже не дал Второму
Медведю шанса.
ГЛАВА 22
Я попросила Лизу помочь мне записать истории доктора Вашингтона, так как
выяснила, что навыки, оставшиеся от ее прошлой жизни, помогают ей печатать с
почти сверхзвуковой скоростью. Мы на целый день заперлись в доме и по
очереди печатали на моем компьютере. Мне нравилось, что она рядом. Лиза
догадалась, что наши отношения с Квентином разладились, но она не донимала
меня вопросами. Ее экстравагантные белокурые волосы и странная одежда —
мешковатые комбинезоны и свитера невероятных оттенков — стали для меня
привычными и успокаивающими.
Во время перерыва я не увидела ее в гостиной и отправилась на поиски. Звать
было бесполезно, потому что Лиза, погруженная в свои мысли, ничего не
слышала. Я заглянула в папину спальню. Она стояла у его кровати, склонив
голову. Я попятилась, не желая мешать ей, но половица скрипнула, и Лиза
повернула ко мне голову. Ее лицо было залито слезами. Она быстро вытерла их.
— Извини меня.
Подозрение, мучившее меня много месяцев, стало реальностью.
— Вы с ним спали? — спросила я.
Лиза кивнула.
Во мне закипело какое-то совершенно нерациональное чувство. Черт побери, я
прошу только каплю спокойствия в моем собственном доме.
— И как долго это продолжалось?
— Больше двух лет.
— Папа должен был сказать мне. Я имела право знать. — На самом
деле такого права у меня не было, но за меня говорили гнев и боль.
— Томас хотел рассказать тебе. Мы оба хотели. Но ты меня не знала, не
знала ничего о моей жизни. Ты бы не одобрила. Он не хотел еще больше
оттолкнуть тебя.
— Это не оправдание, — я повысила голос. — Я имею право
знать, кто трахается с моим отцом в постели моей матери!
Лицо Лизы побелело.
— Урсула, прошу тебя...
Но я уже неслась вниз по лестнице. У двери я схватила плащ и легкий рюкзак с
блокнотами и карандашами, который часто брала с собой во время прогулок. Я
должна была убежать от картин, которые услужливо рисовало мне воображение:
Лиза и мой отец...
Я сидела на берегу Медвежьего ручья на мягкой подушке из опавшей листвы, а
тоненький ручеек журчал между корнями дерева и гладкими валунами. Квентин
нашел меня там и сел рядом. Я держала блокнот на коленях, изображая
творческую активность, но он легко мог догадаться, что я просто сидела и
плакала.
— Все боятся, что тебя съест медведь, — шутливо укорил он меня.
— Здесь давным-давно никто не видел медведей. И потом черные
американские медведи не едят людей.
— Но я сказал всем, что проверю, как ты.
— Как там Лиза?
— Огорчена и волнуется за тебя.
Я смотрела на пустынный голый лес, где зеленели только вечнозеленые лавры и
мохнатые ели.
— Я плохо обошлась с ней. Теперь я успокоилась. Это просто шок. Я
узнала, что она делила с отцом ту самую постель, где я родилась.
— Тебе не надо ничего объяснять. Я настоящий эксперт по плохому
обращению с людьми... Иногда меня тоже заклинивает.
— Послушай, Квентин, ты не обязан ничего...
— Я ненавидел образ жизни моего отца. Он не жил дома с того времени,
как мне исполнилось восемь. Моя мать посвятила свою жизнь тому, чтобы
поддерживать его амбиции. Его работа стала смыслом ее существования. Нам
всегда не хватало денег. А когда отец приезжал на выходные домой, он не
замечал, насколько тяжело и плохо мы живем.
Я глубоко вздохнула.
— Мое детство похоже на твое. Разница лишь в том, что мой отец не уехал
из дома в погоне за своими мечтами. Он охотился за ними прямо здесь. —
Я посмотрела на лежащий у меня на коленях блокнот. — Полагаю, что и я
ничуть не лучше отца. Я все время мечтаю. Прихожу сюда и рисую дом, который,
вероятно, никогда не построю. Но я могу его себе представить. — Я
махнула рукой за спину. — Он должен обязательно стоять там, наверху,
чтобы оттуда было видно это место.
— Ты позволишь мне посмотреть твои рисунки?
— Только не смейся. — Я протянула ему блокнот, и Квентин медленно
открыл его.
Он долго рассматривал мой наивный карандашный набросок красивого дома с
просторным крыльцом-верандой и большими окнами, немного старомодного, но
уютного и располагающего к себе.
— Он будет отлично выглядеть с фундаментом из грубого камня и крышей из
дранки. — Ему явно понравился мой дом. — А это что такое? —
Он указал на то место, где я написала большими буквами ВИД НА МОРЕ.
— Здесь должно быть окно, из которого виден Медвежий ручей. Ты знаешь,
ручей впадает в реку, а река — в море. Вот и получается вид на море. —
Я почувствовала, как к моим щекам приливало тепло.
— Мне нравится. И я знаю, где взять подходящее окно. У меня есть такое
на складе. Оно с виллы на берегу океана. Овальное с матовой окантовкой от
Тиффани.
Я невесело рассмеялась.
— Полагаю, оно будет стоить больше, чем все строительство.
— Думай шире, Роза.
Молчание. Я уставилась на него.
— Роза?
Квентин уже пожалел о своих словах.
— Моя мать собрала достаточно информации, чтобы заинтересоваться тобой.
Я подкинул ей имя, чтобы она могла это обсуждать. Извини.
— Ничего. Мне... оно мне нравится. Все в порядке.
Он снова принялся рассматривать наброски.
— Если хочешь, я могу сделать для тебя чертежи.
— Правда?
— Я же инженер по гражданскому строительству. Это архитектура без
излишеств.
Однажды утром Квентин соберется, уедет в Нью-Йорк и ни разу не оглянется, но
нам обоим нравилось делать вид, что мы будем поддерживать связь.
— Я подумаю над твоим предложением, — ответила я.
Он разломил веточку, которую крутил в пальцах, и зажал обе половинки в
ладони.
— Тяни. Если вытянешь короткую, значит, мы оба получим то, чего хотим.
Я потянула. У него осталась вторая половинка.
— Короткая, — улыбнулся Квентин. — Мы выиграем.
Я отбросила обломок ветки в сторону.
— Никогда не верь в дерево. Оно гниет.
— Я верю в тебя. Ты знаешь, чего хочешь. Ты держишь в руках рай и
знаешь об этом. Если тебе придется просить, одалживать деньги, убить,
украсть, ты его не выпустишь из рук. Сегодня Лиза разрушила твое
представление о доме, но это все-таки твой дом.
Холодный осенний воздух, лепет ручья, мох и опавшая листва, присутствие
Квентина, его слова, вырвавшиеся из глубины души, наполнили меня надеждой.
— Иногда мне кажется, что тебе самому здесь нравится.
Какое-то время мы сидели молча, его серебристые глаза впились в мое лицо, но
я не отвела взгляда.
— Ты веришь в это за нас обоих, — негромко произнес
Квентин. — Мне нравится твоя вера.
— Пожалуйста, поговори со мной, — попросила Лиза, встретившая меня
на крыльце.
Я повесила рюкзак на вешалку.
— Все в порядке. Вы просто застали меня врасплох. Мне жаль, если я
обидела вас.
— Никто не может занять место твоей матери, Урсула. Твой отец знал об
этом. Мы с ним никогда не заговаривали о браке. Я ни на что не претендую, но
я любила его — и до сих пор люблю, — и верю, что он тоже любил меня.
Теперь я тоже считаю эту ферму своим домом.
Я промолчала. Папе следовало включить Лизу в свое завещание, чтобы я знала,
чего он от меня хочет.
Если бы отцы могли предусмотреть все, о чем их детям захочется узнать,
услышать. Дорогая дочь, здесь ты найдешь необходимые инструкции, которые я
давно собирался передать тебе. Я также предусмотрел все ситуации, которые
нам не удалось с тобой обсудить. Так что ты можешь жить дальше и не будешь
больше сожалеть о том, что нам не удалось поговорить хотя бы еще один раз.
Лиза с тревогой смотрела на меня.
— Томас так и не смог простить себя за то, что случилось с твоей
матерью. Я не заняла ее место. Она была всегда здесь, с нами. Я знала это.
Я села на качели, висящие на крыльце, Лиза пристроилась рядом.
— Твой отец так любил тебя. Он понимал твои чувства.
— Я не могла изменить его. И мне не следовало даже пытаться. Если вы
можете любить человека только после того, как он изменится в соответствии с
вашими вкусами, то зачем вы вообще полюбили его?
— Этот вопрос всегда задаешь себе, правда? — Лиза
запнулась. — Когда я встретила Томаса, я сразу поняла, что он честен с
самим собой. Ни показной доброты, ни фальшивой гордости. Хочешь верь, хочешь
нет, но он был самой чистой душой, которую мне довелось увидеть. Я так долго
находилась рядом с огнем, что теперь боюсь и небольших ожогов. У меня есть
свои шрамы. — На ее милом лице пролегли жесткие складки. — Томас
был единственным мужчиной, который не оставлял после себя уродливые
отметины.
— Ваш дом здесь, Лиза. И так будет всегда. Я уверена, что папа хотел
именно этого. И я тоже этого хочу.
Слезы потекли по ее лицу. Она вытерла их и уставилась прямо перед собой, оперевшись руками о колени.
— Я должна рассказать тебе правду о себе.
— В этом нет никакой необходимости...
— Я приехала из Нового Орлеана. В молодости я развлекала гостей на
вечеринках и принимала наркотики. Никто не назвал бы меня тогда хорошим
человеком. Дважды я выходила замуж, и оба раза за богатых мужчин, которые
плохо со мной обращались. И я позволяла им это. От второго мужа я родила
ребенка, но во время беременности я пила и принимала наркотики, поэтому
ребенок умер вскоре после рождения. Это изменило меня. Я бросила все. Даже
имя изменила. Я пыталась стать другой.
После паузы я все же спросила:
— Как давно это было?
— Десять лет назад.
— А мой отец знал о вашем прошлом?
— Да, я ничего от него не скрыла. Томас сказал... — голос Лизы
дрогнул и сорвался, — он сказал, что этот слой на холсте моей жизни я
давно уже закрасила новыми красками. Пережитое сделало тебя такой, какая ты
сейчас, — эти слова я никогда не забуду, — и такую я тебя люблю.
— Лиза замялась. — Спасибо, что ты дала шанс мне, Освальду и
Ледбеттерам.
Мы немного посидели молча, погружаясь в тишину. Я все еще думала о Квентине,
и где-то в глубине души у меня зародилось неприятное ощущение. Если бы мы
только могли сказать людям, которые нам дороги, что в них привлекает нас и
что они ошибаются, предполагая самое плохое. Если бы они только выслушали
нас...
— Ты рада, что я тебе все рассказала? — спросила Лиза. — Или
ты бы предпочла и дальше теряться в догадках?
— Я уже все знала о вас.
— Что ты имеешь в виду? — На ее лице появилось встревоженное
выражение.
Я встала.
— Вы вторая женщина, которую любил мой отец. Он был очень разборчивым
человеком и нечасто дарил свою любовь. Только это и имеет значение.
Блаженное выражение на ее лице было красноречивее любого спасибо.
На следующий день я постучала в дверь квартиры Освальда, выкрашенную в ярко-
розовый цвет. Пытаясь найти опору в окружающих людях, я рисковала.
Освальд держался столь же настороженно, как и я. Мы сели друг против друга
на плоском лежбище, покрытом пестрым покрывалом под одной из его картин,
огромной обнаженной женщиной на кукурузном поле. Кукурузные початки явно
напоминали члены. Я сделала вид, что ничего не замечаю.
— У меня есть для вас рукопись, — обратилась я к Освальду, держа в
руках аккуратно отпечатанные страницы с историями доктора Вашингтона, и
объяснила, о чем идет речь. — Я хочу, чтобы вы прочитали это и сказали,
сможете ли сделать иллюстрации. Вы можете начать с нескольких набросков,
чтобы посмотреть, найдем ли мы общий язык.
Освальд как будто потерял дар речи.
— О черт, я попытаюсь, — наконец выпалил он.
Я предполагала, что он нарисует младенцев, бросающихся на монстров с острым
распятием в руках. Но на следующий день Освальд принес мне стопку рисунков,
на которых очаровательные темнокожие ребятишки играли на красивой ферме
доктора Вашингтона. Когда я показала ему и квартирантам наброски, все
переглянулись. Подобно прекрасной бабочке, вылупляющейся из невзрачного
кокона, нам предстал новый, неожиданный Освальд.
Мир менялся у меня на глазах.
Артур решил, что пришла пора поделиться его секретом с Эсме и посмотреть,
одобрит ли она. Был теплый день после Дня благодарения, и они сидели у ручья
на толстом бревне, подбрасывая ногами опавшие листья. Между ними лежало
старенькое кухонное полотенце, в которое Лиза завернула немного печенья для
их прогулки в горах. Эсме игриво посматривала на Артура, понимая, что как
только они оба протянут руку за последним печеньем, они обязательно коснутся
друг друга.
Вдруг она услышала тяжелые ритмичные шаги и испуганно посмотрела на Артура.
— Это мое сердце бьется ради тебя, — произнес он с усердием
плохого актера. Квентин говорил ему, что если он не может придумать, что
сказать, то надо произнести эти слова. Возбужденный предстоящим признанием,
Артур встал, не испытывая страха. Ни одно животное в этом лесу не могло его
напугать или испугаться его. Он знал из легенд, кто населяет ущелье
Медвежьего ручья.
Высокое вечнозеленое лавровое дерево отчаянно закачалось. И без всякого
предупреждения на них вышли огромная черная медведица с медвежонком.
Маленькие глазки обоих сверлили Артура. Он взял печенье из трясущейся руки
Эсме, подошел к медведям без всякого страха, разломил лакомство пополам и
положил перед ними на камень. Животные торопливо съели угощение. Медведица
весила несколько сотен фунтов и легко могла искалечить Артура, но вместо
этого она лизнула ему руку. Он почесал ее за ухом, а потом погладил и
медвежонка.
Артур вернулся к изумленной Эсме и сел рядом с ней на бревно.
— Это бабушка Энни и ее малыш, — спокойно объяснил он. — Она
его нашла. — Для него медведи-духи и настоящие медведи ничем не
отличались друг от друга. Все были членами семьи Пауэллов. — Ты
боишься? — спросил он Эсме.
Она доверчиво подняла на него глаза.
— Нет, если ты говоришь, что все в порядке.
Грудь Артура раздулась от гордости. Он опустился на подушку из листьев, и
девушка села рядом с ним. Он обнял ее, и они поцеловались.
— Вот так прогоняют злых эльфов, — сказал Артур. — Плохие
эльфы забрали маму-медведицу. Мы не можем отдать им бабушку Энни и ее сына.
Эсме посмотрела на медведицу и медвежонка.
— Что ты имеешь в виду? Что может с ними случиться?
— Я не знаю точно, но с медведями всегда случается что-то плохое, если
они оказываются рядом с людьми. И с Железной Медведицей, и с обычными
медведями тоже. Мы должны придумать, как их спасти.
Эсме радостно закивала.
— Я помогу. — И они склонили друг к другу головы.
Итак, медведи вернулись на Медвежий ручей или никогда не уходили оттуда.
Осень сменила самая холодная зима в этих местах за последние десять лет,
наполненная более серьезными переменами, чем обычные зимы. Я искала в ночном
небе своих тезок — Большую и Малую Медведиц. Созвездия меняли
местоположение, и столько дорог, позабытых или приснившихся в самом страшном
сне, начали соединяться в одну.
Наступил декабрь. Второй Медведь вновь обрел сначала лапы, потом конечности
целиком, затем снова исчез. Квентин становился все молчаливее и злее,
раздражаясь с каждым днем все больше.
Артур тоже нес вахту, слоняясь поблизости, когда Квентин работал, и жадно
впитывая
...Закладка в соц.сетях
