Моя Теодосия

Аннотация

В центре романа — история жизни и любви Тео Бэрр — дочери американского
политика, вице-президента в кабинете Джефферсона. Тео боготворит отца, нежно
привязана к сыну, уважает и ценит мужа, но никак не может привыкнуть к
чуждой ей обстановке американского Юга, где ей приходится жить.

I

В шесть часов утра в поместье Аарона Бэрра Ричмонд-Хилл уже шли суматошные
приготовления к званому обеду, дававшемуся в честь дня рождения Теодосии.
В огромных кухнях усердно трудились слуги под недремлющим оком Пегги; из
маслобойни доносилось ритмичное хлоп-хлоп, вперемежку с далекими звуками —
топотом и ржаньем с конюшен.
Утреннее солнце таяло в дымке, освещая белые колонны фасада. Его лучи
сверкали на поверхности Гудзона, медленно катившего свои воды всего в
нескольких ярдах от дома. Река пестрела белыми парусами шлюпок, шхун и
пакетботов, которые, преодолевая течение, шли наверх к Олбэни.
В полумиле, где-то в Гринвич Виллидж, мычала корова, которую забыли подоить.
Этот звук донесся до Ричмонд-Хилла и разбудил дочь Аарона, Теодосию Бэрр,
которая, открыв глаза, стала оглядываться в поисках источника аромата,
наполнившего белую комнату. Сады были расположены слишком далеко, чтобы сюда
доносился их запах, к тому же в воздухе не было даже самого легкого ветерка.
Охваченная сонной истомой, Теодосия решила, что пахнет розами. Дамастовые
занавески полога были чуть отодвинуты, словно навстречу теплому июню, и она
могла видеть синее небо, не вставая с постели.
Луч света скользнул по постели и окрасил локоны Теодосии в огненно-красный
цвет. В зависимости от освещения они всегда меняли окраску: то темно-
каштановые, то рыжие, но всегда с красноватым отливом.
У тебя волосы цвета портвейна, Тео, — заметил как-то Джон Вандерлин,
работая над очередным из бесчисленного множества ее портретов, заказываемых
отцом.
Тогда ее это очень развеселило, отчасти потому, что в тринадцать лет
комплименты всегда лишь забавляют, — если это можно назвать
комплиментом, — и еще по той причине, что тон и манеры голландца сами
по себе вызывали смех. С тех пор, однако, Вандерлин провел четыре года,
обучаясь живописи во Франции, и вот теперь вернулся, полностью оправдав
надежды отца Теодосии, и стал настоящим художником. Джилберт Стюарт
великолепен во всем, если только вам нравится этот разухабистый стиль в
создании портретов, — заметил как-то Аарон, — но, на мой взгляд,
Вандерлин создаст нечто большее. И, сделав характерный для него широкий
жест, он отправил молодого мазилу за границу.
Джон Вандерлин был определенно способен на большее, чем махать малярной
кистью, с удовольствием думала Тео. На прошлой неделе они ездили встречать
его на пристань Саут-стрит. Когда Вандерлин сошел с брига, который шесть
недель боролся со штормами на пути из Гавра, Тео не сразу узнала его. Он
превратился в настоящего щеголя — в темно-фиолетовом шелковом сюртуке,
тщательно завязанном галстуке, в сверкающих башмаках и с аккуратно
уложенными волосами, раньше частенько представлявшими собой просто нечесаные
лохмы. Вандерлин поцеловал ей руку со всем изяществом французского
придворного, вроде самого Талейрана, произнеся:
— Ах, славная Тео! Вы поистине великолепны! Красивее любой из тех
прекрасных дам, что я встречал во Франции! — его слова звучали с той
ноткой изысканной галантности, которая выдавала человека, повидавшего мир.
Но в его голубых голландских глазах промелькнуло искреннее восхищение.
Аарон благодушно рассмеялся.
— Моя маленькая принцесса превратилась в настоящую красавицу? Надеюсь,
это не вскружит ей голову, иначе все мои теории воспитания девушек пойдут
прахом.
Тео уставилась на отца, который ответил ей одновременно и серьезным, и
подзадоривающим взглядом. Она состроила гримасу, и беспокойная тень в
сверкающих черных глазах Аарона исчезла. Они правильно поняли друг друга.
Любовь и гордость отца словно обдали ее теплой большой волной,
всепоглощающей, неостановимой. И она радостно плавала в этом потоке, и, если
вдруг казалось, что его забота о ее благосостоянии или развитии чрезмерно
усиливалась или становилась в тягость, она просто делала над собой усилие,
чтобы не разочаровать отца. О подобном и мысли быть не могло.
Она старалась радовать отца. Вытянувшись на подушках и положив руки под
голову, Тео вспомнила прочитанную вслух на прошлой неделе тысячу строк
Плавта, которые, равно как и ее вдохновенная интерпретация одного из
менуэтов Габриэля-Мари на новом фортепиано, восхитили его.

— Прекрасно, дорогая, — сказал он с нежной улыбкой,
предназначенной для нее одной. — Теперь ты с чистой совестью можешь
покататься на лошади.
Она покаталась на лошади, но совесть ее была не совсем чиста, потому что
именно тогда ей встретился тот странный юноша, у Бельведер-Таверн на берегу
Ист-Ривер.
Приятные мысли о юноше и предстоящей прогулке вместе с ним были прерваны
боем часов, стоявших на каминной доске. Они пробили семь раз, и Тео в испуге
подскочила. Уже так поздно! Простит ли отец пропущенные ради дня рождения
полтора часа? Ведь ей предстояло разобрать пятьдесят строк Вергилия и
записать в тетрадь для критического ока Аарона.
Тео соскользнула с кровати на вощеный дубовый пол, приятно холодивший ее
крошечные ступни. Бросив на постель сорочку, она повернулась и, наконец,
увидела источник загадочного благоухания.
Большая тростниковая корзина, полная французских роз, стояла рядом с
кроватью. Желтые, как сливочное масло, лепестки обрамляли красную сердцевину
цветов, источавших густой аромат. Тео с радостным криком зарылась в них
лицом, и записка вовсе не нужна была ей, чтобы понять, кто проник в комнату,
пока она спала, знакомые строки все же растрогали ее.
С днем рождения, моя Тео. Валяешься в постели, упуская самые
прекрасные часы дня. Но уж на этот раз я не стал будить тебя, и не стану
тебя укорять. Если поищешь, найдешь в корзинке мой подарок.
Твой любящий отец А. Бэрр.
Записка была точь-в-точь в духе Аарона, дышащая любовью, с долей нравоучения
и загадочности.
Тео нетерпеливо порылась в дебрях зеленых стеблей. Отец никогда не забывал
устроить ей особенный сюрприз на день рождения. И, наконец, она нащупала
пальцами это — серебряную шкатулочку, привязанную к стеблю одного из
цветков. Когда Тео открыла коробочку, у нее захватило дух.
На черном бархате сверкало изящное ожерелье из бриллиантов и топазов,
выточенных в форме бутонов роз. Держа подарок в дрожащих руках, Тео поднесла
его к свету.
— Милый папа! — прошептала она. Желтый и белый, ее любимые цвета,
и розы, ее любимые цветы, — все это составляло узор ослепительной
красоты.
Ожерелье было восхитительным, ничего подобного Тео не видела ни у леди Кита
Дьюер, ни у миссис Гамильтон. Должно быть, Аарон заказал Вандерлину привезти
его из Франции. Нью-йоркские ювелиры вряд ли способны на такое. И как же это
похоже на него: устроить целую церемонию из вручения маленького подарка! Его
подарок превращался для окружающих в дар, наделенный своей драматической
историей. Временами он становился так изобретателен — так удивительно
изобретателен.
Тео вздохнула, прижав ожерелье к щеке. Теперь кредиторы усилят нажим, но
это, казалось, нисколько не волновало отца. Будучи в Ричмонд-Хилле, он давал
им неосторожные обещания и иногда платил по счетам. Но во время его поездок
в Олбэни Тео пыталась сама управиться с хозяйством. На содержание поместья
уходили тысячи долларов: на великолепный винный погреб, на конюшни, на уход
за садом, на плату двадцати слугам, и черным, и белым. Тру, Пегги, Алексис и
Том были рабами, однако остальные должны были получать свои восемь долларов
в месяц.
Она пыталась сократить расходы, но Аарон проверял ее. Сам он ел мало и
скудно, но его гости — а ведь обеда без гостей не бывает — должны были быть
накормлены на славу.
Ну, впрочем, они с этим справятся. Кроме того, впереди открывалась
великая... великолепная возможность!..
Аарон редко обсуждал с Тео свои политические планы, как, впрочем, и с
другими. Он полагал, что от нее требуется лишь царить за столом, очаровывая
всех, кого он решит пригласить.
— Политика не к лицу женщинам, — сказал он как-то ей. Его пухлый
подвижный рот скривился в задорной улыбке, и одна бровь взвилась
вверх. — Более того, милая моя, ты слишком юна и нежна для всех
перипетий этой игры.
Но теперь она, как и множество людей во всех шестнадцати штатах, знала, что
с приближением майских выборов в Нью-Йорк-сити влиятельность ее отца
увеличилась во сто крат, а во время осенних выборов Аарон имел шанс обойти
президента Адамса.
Первая леди страны! — при этой мысли у Тео учащенно забилось сердце. Не
удержавшись от насмешки над собой, она все же подошла к зеркалу в раме из
вишневого дерева, висевшему над ее туалетным столиком, и сбросила с себя
длинный муслиновый халат. Оставшись в одной прозрачной сорочке, она надела
на шею ожерелье. Нижняя часть его достигала выпуклостей ее маленьких грудей,
оттеняя молочную белизну кожи, по которой рассыпались темно-рыжие волосы.
Одной рукой Тео приподняла волосы, другой расстегнула сорочку. Смеясь одними
глазами своей игре, она элегантно поклонилась маленькой фигурке в зеркале.

— Здравствуйте, госпожа президентша.
Дверь комнаты внезапно распахнулась, и Тео обернулась, услыхав вопль ужаса.
— Боже мой, моя дорогая, ты сегодня утром совсем сошла с ума!
Натали Делаж, сводная сестра Тео, стояла на пороге, округленными глазами
взирая на скандальное зрелище полураздетой девушки в ожерелье. Натали,
продукт старого режима, бежавшая от революции во Франции, была ярой
противницей неприличий.
Тео со смехом подхватила халат.
— Я пока не сошла с ума, Натали, но сейчас июнь и мой день рождения, и
смотри-ка, что мне подарил папа. Ну разве он не самый умный из всех мужчин?
Француженка изучала ожерелье.
— Чудесно, — согласилась она. — Прекрасный подарок. Ты будешь
блистать на приеме.
Тео принялась причесывать свою непокорную шевелюру.
— Я надеюсь. На мне будет платье из индийского муслина с золотой
вышивкой, то, что так нравится папе. Оно будет хорошо смотреться с его
подарком. Я очень надеюсь, что папа будет доволен.
Натали издала слабый стон, с некоторой досадой глядя на собеседницу. Ведь
она была еще ребенком — эта Теодосия во всем, кроме умственного развития.
Голова-то у нее работала очень даже хорошо. Своей образованностью мисс Бэрр
была знаменита от Филадельфии до Олбэни.
Но ее чувства, подумала Натали, то, что касается флирта, любви, волнующего
умения выбирать и ускользать, — все это было пока недостаточно развито.
Даже ее тело, несмотря на правильные формы, еще не созрело, на взгляд
француженки. Тео сильно выросла за прошедший год, у нее появилась живость и
очарование. Появились и несколько поклонников, но отношение девушки к ним
было каким-то странным. Она, судя по всему, не подозревала о тех изменениях,
которые с ней произошли.
Натали со вздохом опустилась на софу, набитую конским волосом.
— Послушай, милая, мне нужно серьезно поговорить с тобой. Теперь тебе
уже семнадцать, ты — женщина. Ненормально всегда думать понравится ли это
папе?. Должен быть кто-то моложе твоего отца, кто заставил бы твои глаза
сиять так же. Твой отец чудесный человек, несомненно, но ты больше не
девочка. Ты красива и остроумна, говоришь на трех языках, играешь на арфе,
фортепиано, пишешь письма и эссе, словно Монтень, и к чему все это? Для
того, чтобы обрадовать папу!
Отложив щетку, Тео уныло замотала головой. Все это она не раз слышала.
— Если мне встретится человек, достойный того, чтобы его радовать, я
сделаю, как ты говоришь, — она улыбнулась. — Ну, пожалуйста,
Натали. Не занимайся сегодня проповедями, и не смотри так угрюмо. Еще есть
время подумать о замужестве, если я вообще должна выходить замуж.
— О небо! — воскликнула шокированная Натали. — Разумеется,
должна. Представь, остаться навсегда девой, без положения, просто дочерью
своего отца! Ты неразумна, моя дорогая, а раз у тебя нет матери, чтобы
говорить тебе все это, то вместо нее скажу я.
Тео растроганно взглянула на нее. Добрая Натали! В свои неполные двадцать
лет она была заботлива, как наседка. Она не забыла щедрость, проявленную
Бэррами, когда пять лет назад Аарон открыл двери своего дома перед нищей
маленькой эмигранткой.
— Натали, позвони, пожалуйста, — сказала Тео, отвернувшись к
зеркалу. — Я хочу, чтобы Дина причесала меня.
Натали подняла было руку к звонку, но снова опустила ее.
— Я сама сделаю тебе прическу, малышка. Дина занята на кухне вместе с
другими слугами. О-ла-ла! Там все так заняты подготовкой к празднику.
— Надеюсь, отец уже позавтракал?
Натали рассмеялась.
— Давно. Он не мог дождаться, пока оседлают Селима, и тут же стрелой
понесся в город. Думаю, как всегда, в таверну Брома Мартлинга.
— О, да, — к этим из Таммани, — рассеянно произнесла
Тео. — У него много дел с ними... Скажи, если я заколю волосы выше, вот
здесь, я стану казаться выше и старше?
Они принялись обсуждать этот вопрос, пока Тео не достала из пахнущего
лавандой кофра костюм для верховой езды.
Натали нахмурилась.
— Ты и сегодня будешь кататься верхом? В такую жару?
— Ну и что же, что жарко. Галоп на Минерве охладит меня. Кроме
того... — она сделала паузу, подняв бровь и не подозревая, что в этот
момент подражает отцу, и весело округлила глаза, — вот ты так хочешь,
чтобы я была романтической девушкой, ну так слушай, — и она с видом
заговорщика зашептала: — В роще на острове я встречусь с одним очень
красивым молодым человеком!
— Тео! — воскликнула Натали, но тут же рассмеялась. — Ты
невозможна. Что за молодой человек? Кто вас познакомил? Ну-ка, все
выкладывай!

Тео весело взвизгнула, неожиданно и выразительно засмеявшись. Прежде чем
ответить, она расправила серую шелковую юбку и поправила на себе шляпку с
плюмажем.
— Никто нас и не знакомил, — сказала она беззаботным тоном. —
Просто повстречались. И хотя я в этом не уверена, но, по-моему, это младший
брат доктора Питера Ирвинга.
Отвесив пораженной Натали немного дерзкий поклон, она вышла из комнаты и
стала спускаться вниз, оставив француженку стоять с прижатыми к ушам
ладонями.

Закладка в соц.сетях