Моя Теодосия

Аннотация

В центре романа — история жизни и любви Тео Бэрр — дочери американского политика, вице-президента в кабинете Джефферсона. Тео боготворит отца, нежно привязана к сыну, уважает и ценит мужа, но никак не может привыкнуть к чуждой ей обстановке американского Юга, где ей приходится жить.

I

В шесть часов утра в поместье Аарона Бэрра Ричмонд-Хилл уже шли суматошные приготовления к званому обеду, дававшемуся в честь дня рождения Теодосии. В огромных кухнях усердно трудились слуги под недремлющим оком Пегги; из маслобойни доносилось ритмичное хлоп-хлоп, вперемежку с далекими звуками — топотом и ржаньем с конюшен. Утреннее солнце таяло в дымке, освещая белые колонны фасада. Его лучи сверкали на поверхности Гудзона, медленно катившего свои воды всего в нескольких ярдах от дома. Река пестрела белыми парусами шлюпок, шхун и пакетботов, которые, преодолевая течение, шли наверх к Олбэни. В полумиле, где-то в Гринвич Виллидж, мычала корова, которую забыли подоить. Этот звук донесся до Ричмонд-Хилла и разбудил дочь Аарона, Теодосию Бэрр, которая, открыв глаза, стала оглядываться в поисках источника аромата, наполнившего белую комнату. Сады были расположены слишком далеко, чтобы сюда доносился их запах, к тому же в воздухе не было даже самого легкого ветерка. Охваченная сонной истомой, Теодосия решила, что пахнет розами. Дамастовые занавески полога были чуть отодвинуты, словно навстречу теплому июню, и она могла видеть синее небо, не вставая с постели. Луч света скользнул по постели и окрасил локоны Теодосии в огненно-красный цвет. В зависимости от освещения они всегда меняли окраску: то темно- каштановые, то рыжие, но всегда с красноватым отливом. У тебя волосы цвета портвейна, Тео, — заметил как-то Джон Вандерлин, работая над очередным из бесчисленного множества ее портретов, заказываемых отцом. Тогда ее это очень развеселило, отчасти потому, что в тринадцать лет комплименты всегда лишь забавляют, — если это можно назвать комплиментом, — и еще по той причине, что тон и манеры голландца сами по себе вызывали смех. С тех пор, однако, Вандерлин провел четыре года, обучаясь живописи во Франции, и вот теперь вернулся, полностью оправдав надежды отца Теодосии, и стал настоящим художником. Джилберт Стюарт великолепен во всем, если только вам нравится этот разухабистый стиль в создании портретов, — заметил как-то Аарон, — но, на мой взгляд, Вандерлин создаст нечто большее. И, сделав характерный для него широкий жест, он отправил молодого мазилу за границу. Джон Вандерлин был определенно способен на большее, чем махать малярной кистью, с удовольствием думала Тео. На прошлой неделе они ездили встречать его на пристань Саут-стрит. Когда Вандерлин сошел с брига, который шесть недель боролся со штормами на пути из Гавра, Тео не сразу узнала его. Он превратился в настоящего щеголя — в темно-фиолетовом шелковом сюртуке, тщательно завязанном галстуке, в сверкающих башмаках и с аккуратно уложенными волосами, раньше частенько представлявшими собой просто нечесаные лохмы. Вандерлин поцеловал ей руку со всем изяществом французского придворного, вроде самого Талейрана, произнеся: — Ах, славная Тео! Вы поистине великолепны! Красивее любой из тех прекрасных дам, что я встречал во Франции! — его слова звучали с той ноткой изысканной галантности, которая выдавала человека, повидавшего мир. Но в его голубых голландских глазах промелькнуло искреннее восхищение. Аарон благодушно рассмеялся. — Моя маленькая принцесса превратилась в настоящую красавицу? Надеюсь, это не вскружит ей голову, иначе все мои теории воспитания девушек пойдут прахом. Тео уставилась на отца, который ответил ей одновременно и серьезным, и подзадоривающим взглядом. Она состроила гримасу, и беспокойная тень в сверкающих черных глазах Аарона исчезла. Они правильно поняли друг друга. Любовь и гордость отца словно обдали ее теплой большой волной, всепоглощающей, неостановимой. И она радостно плавала в этом потоке, и, если вдруг казалось, что его забота о ее благосостоянии или развитии чрезмерно усиливалась или становилась в тягость, она просто делала над собой усилие, чтобы не разочаровать отца. О подобном и мысли быть не могло. Она старалась радовать отца. Вытянувшись на подушках и положив руки под голову, Тео вспомнила прочитанную вслух на прошлой неделе тысячу строк Плавта, которые, равно как и ее вдохновенная интерпретация одного из менуэтов Габриэля-Мари на новом фортепиано, восхитили его. — Прекрасно, дорогая, — сказал он с нежной улыбкой, предназначенной для нее одной. — Теперь ты с чистой совестью можешь покататься на лошади. Она покаталась на лошади, но совесть ее была не совсем чиста, потому что именно тогда ей встретился тот странный юноша, у Бельведер-Таверн на берегу Ист-Ривер. Приятные мысли о юноше и предстоящей прогулке вместе с ним были прерваны боем часов, стоявших на каминной доске. Они пробили семь раз, и Тео в испуге подскочила. Уже так поздно! Простит ли отец пропущенные ради дня рождения полтора часа? Ведь ей предстояло разобрать пятьдесят строк Вергилия и записать в тетрадь для критического ока Аарона. Тео соскользнула с кровати на вощеный дубовый пол, приятно холодивший ее крошечные ступни. Бросив на постель сорочку, она повернулась и, наконец, увидела источник загадочного благоухания. Большая тростниковая корзина, полная французских роз, стояла рядом с кроватью. Желтые, как сливочное масло, лепестки обрамляли красную сердцевину цветов, источавших густой аромат. Тео с радостным криком зарылась в них лицом, и записка вовсе не нужна была ей, чтобы понять, кто проник в комнату, пока она спала, знакомые строки все же растрогали ее. С днем рождения, моя Тео. Валяешься в постели, упуская самые прекрасные часы дня. Но уж на этот раз я не стал будить тебя, и не стану тебя укорять. Если поищешь, найдешь в корзинке мой подарок. Твой любящий отец А. Бэрр. Записка была точь-в-точь в духе Аарона, дышащая любовью, с долей нравоучения и загадочности. Тео нетерпеливо порылась в дебрях зеленых стеблей. Отец никогда не забывал устроить ей особенный сюрприз на день рождения. И, наконец, она нащупала пальцами это — серебряную шкатулочку, привязанную к стеблю одного из цветков. Когда Тео открыла коробочку, у нее захватило дух. На черном бархате сверкало изящное ожерелье из бриллиантов и топазов, выточенных в форме бутонов роз. Держа подарок в дрожащих руках, Тео поднесла его к свету. — Милый папа! — прошептала она. Желтый и белый, ее любимые цвета, и розы, ее любимые цветы, — все это составляло узор ослепительной красоты. Ожерелье было восхитительным, ничего подобного Тео не видела ни у леди Кита Дьюер, ни у миссис Гамильтон. Должно быть, Аарон заказал Вандерлину привезти его из Франции. Нью-йоркские ювелиры вряд ли способны на такое. И как же это похоже на него: устроить целую церемонию из вручения маленького подарка! Его подарок превращался для окружающих в дар, наделенный своей драматической историей. Временами он становился так изобретателен — так удивительно изобретателен. Тео вздохнула, прижав ожерелье к щеке. Теперь кредиторы усилят нажим, но это, казалось, нисколько не волновало отца. Будучи в Ричмонд-Хилле, он давал им неосторожные обещания и иногда платил по счетам. Но во время его поездок в Олбэни Тео пыталась сама управиться с хозяйством. На содержание поместья уходили тысячи долларов: на великолепный винный погреб, на конюшни, на уход за садом, на плату двадцати слугам, и черным, и белым. Тру, Пегги, Алексис и Том были рабами, однако остальные должны были получать свои восемь долларов в месяц. Она пыталась сократить расходы, но Аарон проверял ее. Сам он ел мало и скудно, но его гости — а ведь обеда без гостей не бывает — должны были быть накормлены на славу. Ну, впрочем, они с этим справятся. Кроме того, впереди открывалась великая... великолепная возможность!.. Аарон редко обсуждал с Тео свои политические планы, как, впрочем, и с другими. Он полагал, что от нее требуется лишь царить за столом, очаровывая всех, кого он решит пригласить. — Политика не к лицу женщинам, — сказал он как-то ей. Его пухлый подвижный рот скривился в задорной улыбке, и одна бровь взвилась вверх. — Более того, милая моя, ты слишком юна и нежна для всех перипетий этой игры. Но теперь она, как и множество людей во всех шестнадцати штатах, знала, что с приближением майских выборов в Нью-Йорк-сити влиятельность ее отца увеличилась во сто крат, а во время осенних выборов Аарон имел шанс обойти президента Адамса. Первая леди страны! — при этой мысли у Тео учащенно забилось сердце. Не удержавшись от насмешки над собой, она все же подошла к зеркалу в раме из вишневого дерева, висевшему над ее туалетным столиком, и сбросила с себя длинный муслиновый халат. Оставшись в одной прозрачной сорочке, она надела на шею ожерелье. Нижняя часть его достигала выпуклостей ее маленьких грудей, оттеняя молочную белизну кожи, по которой рассыпались темно-рыжие волосы. Одной рукой Тео приподняла волосы, другой расстегнула сорочку. Смеясь одними глазами своей игре, она элегантно поклонилась маленькой фигурке в зеркале. — Здравствуйте, госпожа президентша. Дверь комнаты внезапно распахнулась, и Тео обернулась, услыхав вопль ужаса. — Боже мой, моя дорогая, ты сегодня утром совсем сошла с ума! Натали Делаж, сводная сестра Тео, стояла на пороге, округленными глазами взирая на скандальное зрелище полураздетой девушки в ожерелье. Натали, продукт старого режима, бежавшая от революции во Франции, была ярой противницей неприличий. Тео со смехом подхватила халат. — Я пока не сошла с ума, Натали, но сейчас июнь и мой день рождения, и смотри-ка, что мне подарил папа. Ну разве он не самый умный из всех мужчин? Француженка изучала ожерелье. — Чудесно, — согласилась она. — Прекрасный подарок. Ты будешь блистать на приеме. Тео принялась причесывать свою непокорную шевелюру. — Я надеюсь. На мне будет платье из индийского муслина с золотой вышивкой, то, что так нравится папе. Оно будет хорошо смотреться с его подарком. Я очень надеюсь, что папа будет доволен. Натали издала слабый стон, с некоторой досадой глядя на собеседницу. Ведь она была еще ребенком — эта Теодосия во всем, кроме умственного развития. Голова-то у нее работала очень даже хорошо. Своей образованностью мисс Бэрр была знаменита от Филадельфии до Олбэни. Но ее чувства, подумала Натали, то, что касается флирта, любви, волнующего умения выбирать и ускользать, — все это было пока недостаточно развито. Даже ее тело, несмотря на правильные формы, еще не созрело, на взгляд француженки. Тео сильно выросла за прошедший год, у нее появилась живость и очарование. Появились и несколько поклонников, но отношение девушки к ним было каким-то странным. Она, судя по всему, не подозревала о тех изменениях, которые с ней произошли. Натали со вздохом опустилась на софу, набитую конским волосом. — Послушай, милая, мне нужно серьезно поговорить с тобой. Теперь тебе уже семнадцать, ты — женщина. Ненормально всегда думать понравится ли это папе?. Должен быть кто-то моложе твоего отца, кто заставил бы твои глаза сиять так же. Твой отец чудесный человек, несомненно, но ты больше не девочка. Ты красива и остроумна, говоришь на трех языках, играешь на арфе, фортепиано, пишешь письма и эссе, словно Монтень, и к чему все это? Для того, чтобы обрадовать папу! Отложив щетку, Тео уныло замотала головой. Все это она не раз слышала. — Если мне встретится человек, достойный того, чтобы его радовать, я сделаю, как ты говоришь, — она улыбнулась. — Ну, пожалуйста, Натали. Не занимайся сегодня проповедями, и не смотри так угрюмо. Еще есть время подумать о замужестве, если я вообще должна выходить замуж. — О небо! — воскликнула шокированная Натали. — Разумеется, должна. Представь, остаться навсегда девой, без положения, просто дочерью своего отца! Ты неразумна, моя дорогая, а раз у тебя нет матери, чтобы говорить тебе все это, то вместо нее скажу я. Тео растроганно взглянула на нее. Добрая Натали! В свои неполные двадцать лет она была заботлива, как наседка. Она не забыла щедрость, проявленную Бэррами, когда пять лет назад Аарон открыл двери своего дома перед нищей маленькой эмигранткой. — Натали, позвони, пожалуйста, — сказала Тео, отвернувшись к зеркалу. — Я хочу, чтобы Дина причесала меня. Натали подняла было руку к звонку, но снова опустила ее. — Я сама сделаю тебе прическу, малышка. Дина занята на кухне вместе с другими слугами. О-ла-ла! Там все так заняты подготовкой к празднику. — Надеюсь, отец уже позавтракал? Натали рассмеялась. — Давно. Он не мог дождаться, пока оседлают Селима, и тут же стрелой понесся в город. Думаю, как всегда, в таверну Брома Мартлинга. — О, да, — к этим из Таммани, — рассеянно произнесла Тео. — У него много дел с ними... Скажи, если я заколю волосы выше, вот здесь, я стану казаться выше и старше? Они принялись обсуждать этот вопрос, пока Тео не достала из пахнущего лавандой кофра костюм для верховой езды. Натали нахмурилась. — Ты и сегодня будешь кататься верхом? В такую жару? — Ну и что же, что жарко. Галоп на Минерве охладит меня. Кроме того... — она сделала паузу, подняв бровь и не подозревая, что в этот момент подражает отцу, и весело округлила глаза, — вот ты так хочешь, чтобы я была романтической девушкой, ну так слушай, — и она с видом заговорщика зашептала: — В роще на острове я встречусь с одним очень красивым молодым человеком! — Тео! — воскликнула Натали, но тут же рассмеялась. — Ты невозможна. Что за молодой человек? Кто вас познакомил? Ну-ка, все выкладывай! Тео весело взвизгнула, неожиданно и выразительно засмеявшись. Прежде чем ответить, она расправила серую шелковую юбку и поправила на себе шляпку с плюмажем. — Никто нас и не знакомил, — сказала она беззаботным тоном. — Просто повстречались. И хотя я в этом не уверена, но, по-моему, это младший брат доктора Питера Ирвинга. Отвесив пораженной Натали немного дерзкий поклон, она вышла из комнаты и стала спускаться вниз, оставив француженку стоять с прижатыми к ушам ладонями.

Закладка в соц.сетях