Жанр: Любовные романы
Курорт
...ялась:
— Наверное, так.
Он продолжал уже более свободно:
— Его тут пригласили на свидание, понимаешь? Она милая, но, по-моему,
он боится. Ну и попросил меня пойти с ним.
— Ой, какой он трогательный!
— Это точно. Ну, типа, он нормальный, честно. Но получается, я вроде
как делаю ему одолжение, снисхожу до него.
Не флиртуй, не флиртуй. Никакого намека на заинтересованность. Можно даже
подпустить серьезности.
— И какая же роль у меня в этом сценарии? Если его и смутил ее
агрессивный тон, то он этого не показал.
— Не знаю. Наверное, просто погуляем, а? Выпьем кофе. Как угодно. Ну,
просто чтобы он видел, что я тоже с дамой, и все такое...
Дама? Будто она старуха. Она посмотрела в открытое, симпатичное лицо парня,
в его глаза, потемневшие в ожидании отказа. Может, в его просьбе и не было
никакого скрытого мотива. Может, он на самом деле искренне хотел подружиться
с ней. Да и чего там думать — она в любом случае была не против. Чему быть,
того не миновать.
— Могу ли я узнать личность моего сопровождающего?
— Чего?
— Пусть я зануда, но я была бы счастлива узнать твое имя.
Он шлепнул себя по лбу и смущенно хохотнул.
— Блин!
Она засмеялась.
— Извини! Я Мэтт.
Он протянул ей руку, все еще качая головой.
— Прости. Я такой придурок.
— Принято. И, э-э-э, не хочешь ли ты узнать мое имя? Или ты
предпочитаешь мисс Икс?
Он снова с улыбкой шлепнул себя по лбу.
— Я Хилари. И я думаю, что с удовольствием выпью с тобой чашку кофе,
Мэтт. Спасибо за приглашение.
В его глазах заплясали счастливые искорки.
— Отлично! Просто здорово! Ну, я обещаю, что не буду приставать, и все
такое. Черт! Извини! Ну ты понимаешь...
Она удивленно покачала головой.
— Не успела я подумать, как ты меня опередил.
— Точно. Давай я тебя встречу в Айо примерно в восемь?
— Отлично.
— Хорошо. Тогда я пойду.
Он слегка кивнул и ушел. И только тогда ее мысли вернулись к Шону. Она
знала, что это нечестно по отношению к нему. Зато она была честна с собой.
— Не поступай так со мной, чувак!
— Я делаю тебе одолжение!
— Ты предатель!
— Это почему?
— Ты дезертир! Ты бросаешь меня в трудную минуту!
— Я тебе, мудаку, помогаю!
— Ты просто ублюдок! Я вычеркиваю тебя из своего завещания!
Мэтт смотрел на Пастернака, пунцового и трясущегося от злости, как
квашня, — и не мог не любить его. Он подошел к нему и обнял.
— Все будет нормально, старик. Увидишь.
— Ай! Осторожнее, я обгорел!
Шон пробирался через выбоины, возвращаясь к курорту, когда проехавшая мимо
него секунду назад
сузуки витара
снова появилась рядом с ним. Это была
Мэгги.
— Не говори, сама угадаю! Ты ходил на немецкий курорт, чтобы подсыпать им в мюсли слабительное?
Открытая машина, распущенные волосы, темные очки — она выглядела потрясающе.
На губах играла все та же лукавая улыбка всезнайки.
И опять, как и в прошлый раз, с лягушками, он не смог ей соврать:
— Нет. Последние четыре-пять часов я добирался общественным транспортом
из Антекеры, где меня бросила моя злобная непредсказуемая жена.
Обрати он внимание, заметил бы тень разочарования на ее лице, но она тут же
оправилась:
— Что ты ей сделал? Навалил джема в трусы? Он затрясся от смеха.
Запрокинув голову, он громко хохотал, представив нелепую картину, как Хилари
обнаруживает липкий джем в своих трусиках.
— Если бы ты только знала, как это смешно!
Она была довольна собой, довольна, что рассмешила его. Она поколебалась,
видя, что он приходит в себя.
— Похоже, тебе это было нужно.
— А? Да нет — все не так плохо. Я потащил ее смотреть церкви, а ей
хотелось поваляться на пляже. В следующий раз поеду один.
Тон был беспечным, но тревога в глазах и дрогнувшее лицо выдавали его. Она
почувствовала, как ее переполняет симпатия к этому большому грустному
человеку, и ей захотелось как-нибудь помочь ему.
Он храбро улыбнулся.
— Ну что ж, приятно было пообщаться.
— Мне тоже.
Он снова пошел вниз по холму. Он крикнула вслед:
— Слушай! Завтра моя группа едет во дворец Альгамбры, если тебе это
интересно.
— Правда?
— Правда.
Он глянул на отблески солнца, тающие на волнах.
— На самом деле я спросил из вежливости. Вряд ли есть что-нибудь хуже
целого автобуса отдыхающих, едущих
отметиться
в Гранаде.
Она засмеялась.
— Ты ужасный сноб.
Он поклонился.
— Это правда, мадам.
Она расхохоталась.
— Точно! Вообще-то я пригласила тебя, чтобы самой с катушек не съехать.
Ладно. Вернусь к своим баранам.
Он улыбнулся и откинул волосы со лба.
— Все равно спасибо, что подумала обо мне.
— Ага. Верно. Удачи с твоей липкой женушкой.
Она снова завела машину и, помахав рукой, уехала. Он смотрел ей вслед. Хоть
бы
липкая женушка
еще не вернулась. Сейчас ему хотелось просто посидеть на
балконе с бутылкой холодного пива, наблюдая за закатом.
С ее места в дальнем конце
Европейского балкона
было видно, как в сумерках
горы окутывает призрачная пурпурная дымка. Она стояла, слегка отодвинувшись
от Мэтта, но с удовольствием ощущая его присутствие, наслаждаясь чувством
изолированности, которое рождала музыка. В центре площади духовой оркестр
убаюкивал отдыхающих печальными мелодиями. Грустные звуки труб совпадали с
ее меланхоличным настроением. Когда сентиментальное алое солнце склонилось
за изгиб горы, музыканты заиграли концерт Родриго
Аранхуэс
. Хилари
сглотнула подступивший ком. Пронзительная ясность флейт будто говорила о ее
одиночестве. Она прикусила губу, чтобы сдержать слезы, но это не помогло.
Беззвучные судорожные рыдания сотрясали ее тело. Она прижала ладонь ко рту,
пытаясь их остановить, но тут же поняла, что смеется над безумием своей
ситуации. Мэтт легонько погладил изгиб ее стройного бедра.
— Эй! Ты чего?
Она засмеялась.
— Ничего страшного. Просто этот закат, музыка, горы — я ведь, черт
возьми, девушка! Дай мне поплакать!
Он улыбнулся своей открытой, славной улыбкой.
— Как скажешь. Ты уверена, что все в порядке?
— Да. И... — Она потянулась и клюнула его в щеку. — Спасибо.
Было чудесно. А теперь я немного прогуляюсь в одиночестве.
Он слегка отпрянул, встревоженный.
— Конечно.
Она ласково взяла его руку.
— Ты был ужасно мил. Извини, компания из меня никудышная. Просто мне
немножко надо побыть одной.
— Ладно.
— Хорошо. — Она отпустила его руку. — Увидимся у бассейна,
или еще как-нибудь.
— Ага.
Она прошла несколько шагов, зная, что он смотрит ей вслед, потом обернулась
и, помахав ему, смешалась с толпой.
Чем больше они пили, тем больше он расслаблялся. Все шло нормально. Она
нравилась ему, он нравился ей. Это могло быть самое оно. Пастернак
наклонился через столик и взял ее руку.
— Итак, Милли.
— Что, дорогой мой Пасти?
— Ты у нас свинка, да?
ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ
Она разбудила его своим приходом и мешала уснуть, вздыхая и ворочаясь в
масляной жаре ночи. Но он притворился спящим. Он уже решил, что уйдет отсюда
пораньше, с первым светом, даже раньше, чем Хилари проснется. Он собирался
опередить солнце, пройдя полпути к вершине горы, прежде чем жара достанет
его. Сверху все будет выглядеть по-другому.
Он хорошо начал, поднявшись за римский виадук у Маро и пройдя целую милю по
реке без остановок. День был свежим, по небу низко плыли тысячи пухлых
облаков в ожидании солнца, которое сожжет их без следа. Ландшафт становился
все сложнее с каждым изгибом выжженной rio, проложившей свой путь сквозь
скалы. Речное русло становилось все круче и через полмили нырнуло в глубокое
ущелье. Он свернул вправо от ущелья и начал медленный подъем на гору
Навахика по козьим тропам. Солнце уже давало о себе знать; через час начнет
жарить на полную катушку. Он глотнул воды и двинулся дальше.
Она чувствовала странный подъем. Ощущение, что как-нибудь все уладится, было
для нее внове. Слишком долго Хилари жила с тяжестью в душе. Она не понимала,
что с ней происходит, но интуитивно чувствовала, что надо просто позволить
вещам случаться, чтобы посмотреть, чем это все закончится. Эта
неопределенность странным образом освобождала ее.
Она сожалела, что так жестоко расправилась вчера с Шоном и что его нет
сейчас рядом, но она радовалась и возможности побыть одной. Она была уверена
только в том, что пойдет на пляж поплавать и поваляться, глядя на мир
вокруг.
— Ну и как просрался? Если тебя, конечно, не коробит мой вопрос.
Мэтт заметил, что их затяжное сосуществование с Пастернаком дало сбой. Тот
не хотел идти купаться. Не хотел играть в волейбол или бадминтон, кататься
на катамаранах. Мэтт даже предложил взять напрокат машину и поехать куда-
нибудь, но тот не захотел и этого. Приколист начинал превращаться в зануду.
— Как по маслу. Наверняка солнце растопило все дерьмо в твоих кишках. Выстрелит, как из пушки.
— Знаешь что? Ты самый настоящий мудак, это точно.
— Не выражайся!
Они одолели последние несколько ступеней на пути к давно знакомому мини-
маркету. Они ходили сюда каждый день — разглядывали подарки, сувениры,
футболки, безобразные оранжевые эспадрильи, — после чего Пастернак
покупал
Дейли миррор
, кучу пакетов с чипсами и колу, а потом они шли
посидеть на пляж. Мэтт искренне радовался, что Тому и Майку улыбнулась
удача, но сам он не находил себе места. Непонятно почему, он ждал от отпуска
большего. Пастернак расхохотался.
— Черт! Только посмотри на это!
Он перебирал открытки и нашел одну, на которой хипповым шрифтом в духе
детей цветов
было написано
Другая Испания!
.
На ней была изображена миловидная блондинка с тремя грудями. Пастернак
помахал ею у лица Мэтта.
— Качество! Настоящее качество!
Там была целая серия таких открыток: сотворенное с помощью компьютера фрик-
шоу карликов с громадными сосками, официанток с членами и радостных
негритянок, кормящих грудью. Пастернак не мог оторвать взгляд. Он купил
набор из шести открыток.
— Кому собрался их послать?
— Себе.
Они перешли дорогу к пляжу.
— Наверное, бессмысленно спрашивать тебя, хочешь ли ты окунуться?
— Абсолютно.
Они посидели молча. Мэтт ковырял песок старой палочкой от мороженого.
— Ну и?
— Что?
— Ты не хочешь рассказать мне, что случилось вчерашней ночью?
— Нормально было.
— И все?
— Все. А у тебя?
— Мы не обо мне говорим.
— Теперь о тебе.
Мэтт провел извилистую черту на песке.
— Не знаю.
— Ну, если ты не знаешь, то тогда кто знает, а?
— Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Это было странно. Она мне
нравится, но... Черт! Звучит нелепо, да?
Пастернак кивнул, как бы приглашая его продолжать.
— В ней что-то есть. Мне кажется, с ней можно разговаривать.
Пастернак снова кивнул.
— Так что произошло?
— Хер его знает. Она вдруг расчувствовалась. По-моему, она рассталась с
мужиком или что-то вроде этого. Она практически меня послала. Вряд ли я
теперь ее увижу.
Пастернак рассмеялся.
— Что смешного?
— Ты! Жеребчик поймал птичку, но она, рыдая, сбежала от него!
— И это смешно, да?
Глаза у Пастернака блестели.
— Ага, достал, достал! Слабое место!
Мэтт махнул рукой.
— Оставь ты это, жирдяй. Ты не понимаешь, о чем говоришь.
Но внимание Пастернака переключилось на что-то еще.
— О-ох!
— Что?
С дальнего конца пляжа к ним направлялись Том и Майки с тремя девчонками.
Мэтт обрадовался.
— Отлично! Моя волейбольная команда!
Пастернак скис.
— Слушай, я сегодня не в настроении выслушивать подначки этих двух
персонажей. Я, пожалуй, пойду.
— Ты о чем?
— О них. Об этих самодовольных мудаках. Если они не тискают своих
подружек, то... они начинают напрягать меня.
Мэтт засмеялся.
— Ненормальный!
Пастернак решительно рубанул ладонью воздух.
— Нет! Я в отпуске! Не надо мне напрягов.
Он встал. Мэтт прикрыл от солнца глаза ладонью, глядя снизу на своего друга.
— Оставайся, Пасти! Ребята тебя почти не видят.
— Это их проблемы.
Он поднял свой прозрачный пластиковый пакет из мини-маркета и пошел прочь,
всем видом демонстрируя свой гнев. Через минуту подтянулись остальные.
— Это Пасти покатился за горизонт?
— Он самый.
— Он выглядел как большое клубничное желе. И точно так же трясся.
Тут вмешалась Милли:
— А куда он пошел?
Мэтт пожал плечами.
— Он сегодня весь день какой-то странный. Просто встал и ушел.
Она печально кивнула.
— Кажется, я понимаю, в чем дело.
Она вздохнула.
— Он такой смешной. Я не знаю.
Она повернулась к Мэтту.
— Не хотелось бы быть занозой в заднице, но... может, позже, когда
будет настроение, скажи, пожалуйста, Пасти, чтобы он не смущался. Я
нормально все воспринимаю. Он поймет, что я имею в виду.
Мэтт кивнул и встал. Милли удержала его за запястье.
— Не сейчас! Я же не к тому, чтобы ты тут же вскакивал и бежал ему
докладывать.
— Не проблема.
К ней присоединились остальные.
— Оставь это на потом, Мэтт.
— Да ладно! Я туда и обратно смотаюсь за десять минут, а то бедняга так
и просидит, надувшись, весь день в номере. Я мог бы и догадаться, что с ним
что-то не то.
Он помахал рукой и побежал к ступеням.
Он решил остаться на плато. Для подъема выше ему понадобится куда более
серьезная экипировка. Для начала нужны хотя бы хорошие ботинки. Снизу
невозможно было оценить находившиеся выше крутые откосы. Козья тропа вывела
на эту спокойную площадку, но для подъема потребовалось приложить немало
сил. Последний час был труден. Ему пришлось буквально карабкаться сюда, на
этот выступ, где он сейчас находился. Двигаться дальше было бы
безрассудством, особенно ради вида сверху — вряд ли он был бы лучше, чем
тот, который расстилался перед ним сейчас. В любом случае, облака, которые
все еще плыли по небу, закрыли бы весь обзор. Он сел, болтая ногами над
тысячефутовым обрывом, вновь ощутив свою незначительность. И на него
снизошло смирение. Он был ничем, его чувства ничего не значили. Сейчас он
знал, что если он отдастся на волю природы, если он доверится ветру, тот в
целости и сохранности мягко донесет его до земли.
Подтянув колени к подбородку, Шон пошарил в своем мешке в поисках простого
ланча, который он себе приготовил. Два вареных яйца, пакетики с солью и
перцем, маленький кусочек пармезана и кусок хлеба с капелькой лимонного
сока. Он энергично зажевал, запивая еду тепловатой водой, одновременно
стараясь впитать как можно больше лежавшей перед ним красоты.
На самой дальней точке его поля зрения завис какой-то темный силуэт. Через
секунду он понял, что это. Плавая в восходящих потоках, падая с высоты и
скользя с гордой и грозной грацией, летела птица настолько сказочной красоты
и благородства, что от одного ее вида у него на глаза навернулись слезы.
Орел поднимался ввысь, на секунду закрыв солнце. Шон встал, прикрывая глаза
козырьком ладони, любуясь прекрасной хищной птицей и ее фламенко из подъемов
и скольжений. В какой-то момент ветер отнес орла так близко к Шону, что тот
практически мог заглянуть ему в глаза, которые были не жадно-желтыми, как
принято считать, но мудрыми и черными. Он задержал дыхание, пока не
почувствовал, что его сердце сейчас разорвется, и когда снова вздохнул, то
понял, что смеется в полный голос от радости, стоя на скале высоко в
небесах.
Мэтт думал, Пастернак валяется на диване или на веранде, но его ждал
сюрприз. Его друг стоял спиной к нему со спущенными шортами. Мэтт уставился
на целлюлитные ягодицы, по инерции трясущиеся вместе с Пастернаком, который
одной рукой терзал свой пенис, а в другой держал открытку с трехгрудой
девицей. Мэтт попятился из комнаты, пока не увидал еще чего похлеще. Напряг,
однозначно!
Она ходила кругами, пытаясь привести мысли в порядок. Теперь она сократила
список до детского
Хорошо или плохо
, и все говорило в пользу Шона. Так
почему же она чувствовала себя так плохо, если он был такой хороший?
Ей хотелось быть с ним грубой. Ей хотелось продемонстрировать ему, насколько
она изменилась и что при необходимости она способна на принятие взрослых,
радикальных решений. Каждый раз, когда ее сознание пыталось ускользнуть в
уют воспоминаний, она призывала на помощь практичность. А это означало
расширение списка. В конце концов она сдалась, вспомнив, как впервые увидела
его, когда он работал над фасадом гостиницы
Британия
. Она обратила на него
внимание из-за загорелого до черноты тела тем летом и еще потому, что он был
единственным среди рабочих, у кого не было татуировок. Но когда она
столкнулась с ним на станции, ее поразил его смиренный вид. Не верилось, что
такой здоровенный мужик — каменщик, насколько она знала, и строитель — мог
быть таким мягким. Она уезжала домой на уикенд и хорошо помнила, как Шон
переступал сразу через четыре ступени, одновременно вытягивая шею и глядя на
информационное табло. Он спросил, не знает ли она, когда уходит честерский
поезд. Он был таким вежливым, что казался пришельцем из другой эры — такой
могла бы быть встреча с сэром Уолтером Рэли. Подобная вежливость была
обычной в то время. Потом объявили, что отправление всех поездов
задерживается на неопределенное время — нормальное явление в пятничные часы
пик. Потом они вместе пили кофе в
Корнер-хаус
, а через два часа она ехала
в поезде на Престон, совершенно потеряв голову от него и от приглашения на
ужин в понедельник вечером.
И какими чудесными были первые недели и месяцы. Его интуиция подсказала ему,
что она неопытна, а не просто крутит хвостом и набивает себе цену. Будто он
все знал и понимал с самого начала. Он был благословением небес, ведь она
перешла в последний класс, и пора было решать проблему с сексом. Это было
непросто. У нее было много бойфрендов, и к шестнадцати годам она решила, Что
позволит уговорить себя на это следующему хорошему парню, с которым пробудет
вместе месяц или даже пару недель. Но этого просто не произошло. А потом, в
Манчестерском университете, она боялась всего на свете. Там оказалось не так
уж много восемнадцатилетних парней, которым Хилари могла бы доверить свою
девственность. Если бы она выбрала не того парня, или испугалась бы, или еще
что-нибудь, об этом тут же пошли бы слухи. Хилари Бест фригидная. Так что
Хилари вообще ничего не делала. Она не стала рисковать. Просто вычитала все
что можно из
Мари Клер
и помалкивала, когда ее подружки трепались о сексе,
и уезжала на выходные домой, ссылаясь на чудесного, но ревнивого бойфренда.
В общем, он был даром Божьим, этот Шон. Он был романтичен, чувствителен и
выглядел при этом как спартанский воин. Они встречались около шести недель
без всякого намека на секс, хотя пару раз Хилари пыталась удовлетворить его
рукой в своей машине. Она была уверена, что доведет дело до конца, но оба
раза он клал свою большую руку на ее запястье, благодарил и застегивался.
Позже он признался, что с рычагом переключения скоростей в машине она
обращалась куда нежнее, чем с его членом.
У них был смутный разговор о совместной поездке в Париж, и она догадалась,
что там и произойдет ее посвящение. Но она не учла такта и чистоты чувств
своего любовника. Во время той же исповеди о ее технике мастурбации он
признался ей, что боялся заниматься с ней любовью в парижском отеле. Он
чувствовал, что сами приготовления, торжественный, почти ритуальный обряд
лишения девственности, скорее всего, доведут ее до истерики. Именно поэтому
он взял ее неожиданно, когда они обнимались в ее машине, и оттрахал до
одурения. Вот так-то. Потом ей казалось, что с ее лица три дня не сходила
глупая улыбка. Она стала женщиной.
И ей понравился секс! Ей хотелось заниматься сексом постоянно, везде, во
всех позициях. В одну из их первых ссор Шон обвинил ее в предпочтении
количества качеству. Он обвинил ее в том, что она предпочитала трахнуться в
поезде, а не у него дома, в постели; в том, что она занимается этим, вместо
того чтобы почувствовать это по-настоящему. Он был прав. Он все знал. Она
восхищалась им.
И он оставался таким до сих пор. Он был прекрасным человеком. Мягкий.
Терпеливый. Очень интеллигентный, хотя и близко не такой умный, как она
думала поначалу, ослепленная своей влюбленностью. И он всегда был таким
занудой. Через некоторое время он попросил ее убрать кивающую собачку с
заднего окна ее машины. Но тогда она любила его за это. Ей нравилась его
иррациональная неприязнь к повседневным вещам. Эксцентричность, которая
делала его особенным. Человеческие качества, из-за которых ей хотелось
остаться с ним навсегда.
Ее список ужался всего до двух существенных факторов. Одним из них был
несчастный случай, изменивший его — всего чуть-чуть, но так, что именно это
сделало его другим человеком, не тем, кого она безумно любила. Ей нужно было
проявить больше понимания, как сделал он в самом начале, но она ничего не
могла с собой поделать. И оставался еще и второй фактор. Хилари. Самым
неуловимым во всей этой печальной истории была сама Хилари. За пять лет она
практически открыла себя заново. Она превратилась из двадцатилетней дурочки
в самодостаточную — и нетерпеливую — двадцатипятилетнюю женщину. Она стала
другой. Это было самым главным.
Лежать на пляже, зарывшись ногами в песок — вот что ей было нужно. В каком-
то смысле она повзрослела отдельно от Шона. Она переросла его. Это было
больно, но она должна была задать себе этот вопрос. Испытывала ли она вообще
какие-нибудь чувства к своему мужу? На этот вопрос пока она не могла дать
определенного ответа.
Ее мозг плавился от палящего солнца. Она взяла книгу, но белые страницы
слепили ее. Капельки пота ручейками стекали по спине и бедрам на полотенце.
Она застегнула верх купальника и пошла к воде, ощущая на своей аккуратной
попке взгляды мужиков. Извращенцы! А вдруг ей пятнадцать, откуда им знать!
Она вошла в море и поплыла по золотой солнечной дорожке. От холодной воды ее
кожа покрылась мурашками. Она ныряла в волны и глубоко дышала, пока не
привыкла к приятной прохладе моря. Она плыла не оглядываясь, наслаждаясь
волной возбуждения, накрывающей ее на пути с отмели к чернильной глубине.
Она вспомнила мадам Понтелье в конце
Пробуждения
, и ее пронзило чувство
сестринской общности. В душе запели флейты, убаюкивая ее, скользящую сквозь
воды бездонного океана. Она видела, как ветер швырнул чайку, будто
воздушного змея, и снова подумала о мадам Понтелье и о самой себе. Ее удел —
меланхолия.
Обернувшись назад, она моментально запаниковала. Она еще не устала, но
заплыла так далеко! Пляж был едва виден, а ближайшая живая душа дрейфовала
на катамаране на приличном расстоянии, до нее не докричаться.
Похоже, ее отнесло подводным течением, и теперь придется прорываться вспять
через хлесткие волны. Далеко-далеко на берегу к утесу прижалась маленькая
белая вилла. Она взяла ее за отметку и начала грести к берегу.
Она плыла все медленнее, но все же продвигалась вперед. Приблизилась и
девушка на катамаране. Теперь Хилари могла разглядеть ее рыжие волосы и
зеленое бикини. У нее наверняка будет болеть спина. Вялая медуза болталась
на волнах в нескольких метров от нее. Хилари попыталась обогнуть ее, но ее
гребки слабели и лишь притягивали скользкую тварь. Она уже приготовилась к
ожогу или прикосновению щупалец, когда сообразила, что видит горлышко
использованного презерватива. По крайней мере, кто-то хорошо провел время.
Ее мысли переключились на Мэтта. Как он вписывается в общую картину? И
вписывается ли вообще? Она отфильтровала все, оставив только главное. Когда
она увидела его в самолете и их глаза встретились, она почувствовала что-то
вроде толчка. Она не думала о романе с ним. Может, там и вовсе ничего не
было, кроме примитивного физического желания. Она согласилась пойти с ним
прогуляться, просто потому что ей так захотелось. У нее было такое
настроение. Однако что-то внутри нее набирало силу. С самого начала он был
ей нужен. И вряд ли ей сейчас хотелось доискиваться причин.
Теперь она почти доплыла до волнорезов. Другие купальщики были куда дальше
от берега, чем она. Мелькнула мысль о Бекки, заботливо разминающей
атрофированные мышцы стареющих клиентов. Хилари еще повезло.
...Закладка в соц.сетях
