Жанр: Любовные романы
Бесстыдница
... переспросила Мерри. Она, конечно, слышала об этом
мастере и даже изучала его работы, но собеседник произнес это имя так, что
Мерри не поняла, верно ли расслышала.
— Сан-со-ви-но, — медленно, с расстановкой повторил он. —
Если бы не он, все это сооружение подверглось бы разрушению. Палладио бы от
него камня на камне не оставил. Он хотел построить на этом месте новый
дворец...
— Что вы говорите?
Аргентинец хотел что-то добавить, но к ним присоединился Гарднер, и разговор
зашел о чем-то другом. Потом откуда-то вынырнул Фредди и увлек Мерри за
собой, чтобы познакомить с вновь прибывшим гостем.
Они не стали задерживаться допоздна. Вскоре Финкель заявил, что устал.
Кляйнзингер поддержал его. Они вернулись к причалу, и катер доставил их в
Эксельсиор
.
Мисс Китс уже спала. Сквозь приоткрытую дверь спальни Мерри слышала ее
размеренное похрапывание. Она не стала будить мисс Китс, а разделась сама,
облачилась в отделанную кружевами шелковую ночную рубашку, которую на днях
купила в Париже, и легла спать. И дала себе обещание, что завтра непременно
погуляет по Венеции.
В каком-то смысле было удивительно правильно и уместно, что все случилось
именно таким образом и именно здесь — в Венеции. Венецианские улочки — это
лабиринт узких переулков, проходов, ворот, крытых мостов, образующих самые
затейливые и невероятные хитросплетения и вдруг неожиданно вырывающихся на
волю, когда взгляду изумленного туриста вместо cul-de-sac внезапно
открывается просторная площадь с видом на палаццо, собор или канал или
просто уютный campo, где, греясь на солнышке, спят две пушистые серые кошки,
свернувшись в клубочек у основания замшелого фонтана.
Но Мерри так и не удалось посвятить следующее утро прогулке по Венеции. С
половины девятого до одиннадцати она давала интервью. Представители
коммерческой прессы, а также репортеры из
Нью-Йорк таймс
,
Санди таймс
и
Л'Экспресс
— все жаждали встретиться с ней. Когда последний из
интервьюеров удалился, Мерри уже собралась было на экскурсию, но тут
позвонил мистер Финкель и пригласил ее отобедать с ним, так что прогулку
пришлось отложить на несколько часов. Затем позвонил Фредди, и Мерри
постигло новое разочарование — ему предстояло ехать в аэропорт и кого-то
встречать, так что ее провожатой стала мисс Китс. Правда, в конце концов,
вышло так, что человек, которого должен был встречать Фредди, не прилетел, и
Фредди освободился Он оставил в номере Мерри записку, где и сообщил об этом.
Мерри перезвонила, они встретились в вестибюле и сели на vaporetto, который
доставил их на причал возле собора Сан-Марко. Как и накануне, общение с
Фредди Гринделлом приносило Мерри радость. Пусть он и не слишком разбирался
в истории и искусстве Венеции, но гулять с ним было интересно. Тем более что
Мерри предусмотрительно запаслась прекрасным путеводителем.
Войдя в собор Сан-Марко, они погрузились в золотистый свет, струившийся с
мозаик, полюбовавшись на Пала д'Оро, а потом, прежде чем идти во Дворец
дожей, который накануне так толком и не рассмотрели, посидели в кафе
Флориан
и выпили по чашечке кофе. Позже Мерри тщетно пыталась припомнить,
как называлась картина, которая так привлекла ее внимание, или хотя бы в
каком зале она висела. Кажется, это был Веронезе. На картине была изображена
символическая обнаженная женщина — богиня правосудия, милосердия или
добродетели, — которая то ли привходила в Венецию, то ли просто
благословляла ее. Мерри тогда обмолвилась, насколько дурацким ей показался
свист зрителей во время вчерашнего показа
Продажной троицы
. Она припомнила
эти слова, потому что разговор вдруг свернул в иное русло и речь зашла об
интервью, которое она дала Джослин Стронг, после чего на свет появилась та
чудовищная статья. Мерри рассказала об этом Гринделлу, поскольку он и сам
иногда писал о кинобизнесе, но главное — потому что он был друг. Она
рассказала про злобу, которой была пропитана вся статья, и про то, что
написала она так из чувства личной мести. Мерри еще добавила, что Джослин
Стронг давно знакома с Мередитом Хаусманом.
— Да, я знаю, — кивнул Гринделл.
— Знаете?
— Все происходило на моих глазах. То есть не совсем, конечно, но я был рядом. Грустная история.
— Да, — вздохнула Мерри. — Я порой думаю, насколько иначе
повернулась бы моя жизнь, не случись так.
— Она была чудесная женщина, — произнес Гринделл.
— Кто? Мама? Я и не знала, что вы знакомы.
— Да, хотя и не очень близко. Мы встречались всего два раза. В Париже и
в Швейцарии.
— Где? В Париже? Но она никогда не была в Париже. И, насколько я знаю,
никогда не выезжала в Швейцарию. Она живет в Лос-Анджелесе.
— Живет в... — начал Фредди, но осекся. — Простите
меня, — сказал он. — Я... Должно быть, я что-то напутал.
— Но как странно, — проговорила Мерри. Гринделл промолчал. Он,
казалось, хотел прекратить этот разговор, да Мерри и сама была бы рада не
продолжать его, но внутри ее точил червь сомнения. Она уже не пыталась
больше разглядывать полотна великих мастеров или закованных в латы
средневековых рыцарей, а вновь и вновь возвращалась к словам Фредди, пытаясь
понять таящийся в них смысл. Наконец, она не выдержала.
— А что вы все-таки имели в виду? — спросила она. — Когда
сказали, что все происходило на ваших глазах.
— А что рассказал вам ваш отец?
— Ничего, — призналась Мерри. — Или почти ничего. Я узнала об
этом от своей матери.
— О чем именно?
— Ну... Не знаю, как бы это назвать. Не роман, а... Ну, скажем,
интрижка. Которая завязалась у моего отца с Джослин Стронг. Сразу после
того, как я родилась.
— Понятно, — протянул Гринделл.
— Вы же сказали, что были при этом рядом.
— Видимо, я ошибся. С тех пор утекло много воды. Должно быть, я что-то
перепутал.
Его объяснение не удовлетворило Мерри, но она поняла, что Фредди не
расположен больше говорить на эту тему. Мерри, в свою очередь, полностью
утратила интерес к картинам, скульптуре и архитектуре, мечтая лишь об одном
— как бы присесть и отдохнуть. Она даже не могла взять в толк, отчего вдруг
так устала. Наконец, она не выдержала и спросила Фредди, нельзя ли им где-
нибудь посидеть и выпить. Фредди провел ее по Ривадельи-Скьявони в
ресторанчик
Даниэли
, где они, расположившись на веранде в уютных креслах,
заказали джин с тоником. То ли потому, что села отдохнуть, то ли из-за
ощущения незавершенности, Мерри вернулась к прерванному разговору.
— Я порой задумываюсь, как бы сложилась судьба моей матери, останься
она жить с моим отцом, — произнесла Мерри. — Думаю, что ей было бы
куда лучше, чем прежде и чем теперь. Да и мне тоже было бы лучше. Странно
все-таки, как порой судьба играет с людьми.
Гринделл промолчал, что само по себе уже показалось Мерри странным,
поскольку до сих пор Фредди был с ней таким любезным, словоохотливым и
оживленным. Теперь же его мысли явно витали где-то в стороне. Но Мерри тем
не менее продолжила:
— Одного не могу понять — с чем может быть связана подобная
мстительность. Правда, я даже не представляю, что могло случиться между ними
— я имею в виду Джослин и моего отца. Но таить злость в течение двадцати
лет... Это просто бесчеловечно!
— Не двадцати лет, — сказал Гринделл, помолчав.
— Почему? Это случилось вскоре после того, как я родилась. А мне на
следующей неделе исполнится двадцать.
— Нет, — вздохнул он. — Как я и сказал, все произошло на моих
глазах. В Швейцарии. Пожалуй, я могу вам об этом рассказать. Дело в том, что
я думал вовсе не о вашей матери, а о Карлотте — вашей мачехе.
— Как? Почему?
— А ваш отец никогда вам об этом не рассказывал? Даже не упоминал?
— Нет! Но в чем дело?
— Они встречались еще раз. Ваш отец и Джослин. В Монтрё. Примерно
восемь лет назад. После того как отослали вас назад, в Штаты.
— Это я помню. Собственно, это единственное, что уцелело в моей памяти
о жизни в Монтрё.
— Так вот, это случилось неделю или две недели спустя. Джослин
прилетела из Парижа, чтобы взять интервью у вашего отца. Я при этом
присутствовал.
— Вы? Но ведь как раз тогда... Тогда и утонула Карлотта!
— Да.
Мерри призадумалась. Несмотря на то что был полдень и августовская Венеция
задыхалась от удушливого зноя, ей вдруг стало холодно. Мерри поставила чашку
на столик.
— Из-за Джослин? — спросила она. — Из-за Джослин и отца?
Гринделл глубоко вздохнул, облизнул губы, посмотрел на нее и сказал:
— Не совсем. То есть не только поэтому. Мне кажется, это лишь одна из
причин. Но, как оказалось, самая важная.
— Я понимаю, — сказала Мерри.
Встав из-за стола, Мерри попросила, чтобы Фредди отвез ее в
Эксельсиор
.
Они вышли через боковую дверь ресторанчика к маленькому причалу, возле
которого на мелкой зыби плавно покачивались катера и гондолы.
Сидя на корме катера-такси, пересекающего гавань, Мерри повернулась к
Гринделлу и спросила:
— Но почему? Мне это по-прежнему кажется бессмысленным. Почему она
вынашивала планы мести столько лет?
— Думаю, что эту месть Джослин вынашивала всего три-четыре дня, —
произнес Гринделл.
— Но... Это невозможно. Я... Я не понимаю.
— Думаю, что Джослин приехала к нему... Только имейте в виду — я строю
догадки, но я в этом бизнесе уже не первый год, а подобные выходки со
стороны репортеров-женщин... Словом, такое уже не раз случалось.
— Что именно? О чем вы говорите?
— Ведь ваш отец в то время был уже обручен, да? С Нони?
— Да.
— В том то и дело. Приехав брать у него интервью, Джослин попыталась
его соблазнить. Он же, по всей вероятности, отверг ее. Вот она и отомстила.
Мерри промолчала. Говорить было нечего. Она только страшно сожалела о том,
что двумя часами позже ей нужно начинать причесываться и одеваться, готовясь
к приему, который устроил Финкель в
Ше ву
.
На следующий день, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей про отца, Джослин
и Карлотту, Мерри отправилась на экскурсию по городу. Она решила не посещать
главные достопримечательности Венеции, а назло путеводителю, бродила по
самым заброшенным улочкам, приходящие в упадок и разрушающиеся строения
которых соответствовали ее теперешнему настроению. Унылые фасады
средневековых строений с замшелыми, полупогруженными в мутную зеленоватую
воду фундаментами странным образом утешали и успокаивали Мерри. Эти кривые,
запутанные улочки, с грязными подворотнями и растрескавшимися стенами
послужили дренажными трубами, которые осушили болото ее уныния и меланхолии,
унеся прочь мрачные мысли и утопив их в море.
Она пообедала в рабочей trattoria, где вино подавали в маленьких голубых с
белым чашках, a prezzo fisso из трех блюд обходился в шестьсот-семьсот лир —
около одного доллара. Потом снова бесцельно бродила по лабиринту грязных
улочек до тех пор, пока не уставала, и лишь тогда присаживалась, вынимала
путеводитель и смотрела, где находится. Каталась на гондолах по узким
каналам, проводя взглядом по медленно проплывающим мимо домам. Никто ей не
докучал. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Словно и фестиваль и
Лидо находились в тысяче миль отсюда.
Катер с глухим стуком ткнулся в pontile. Почти все пассажиры сошли. Их места
заняли другие. Катер отвалил от причала. Мерри как завороженная смотрела
перед собой, не замечая никого вокруг.
— Вам удалось полюбоваться на скульптуры Сансовино? — спросил
мужской голос.
Мерри обернулась, но, не увидев ни одного знакомого лица, решила, что ветер
донес до ее ушей обрывки чужого разговора.
— Мисс Хаусман? — настойчиво окликнул тот же голос.
Она снова оглянулась.
— Прошу прощения, — сказала она сидевшему по соседству мужчине.
Тот приветливо улыбнулся.
— Рауль Каррера, — представился он, слегка наклоняя голову. —
Нас с вами познакомили во Дворце дожей.
Мерри была не слишком счастлива из-за того, что ее одиночество столь
бесцеремонно нарушили, но тем не менее улыбнулась в ответ. Потом сказала:
— Нет, я еще не успела полюбоваться на них.
— Жаль, — сказал Каррера. — Впрочем, они уже давно там стоят.
Постоят и еще. Так что вы успеете.
Каррера продолжал что-то рассказывать, перескакивая с одного на другое.
Мерри рассеянно слушала. Она уже вспомнила, как их представили друг другу во
время приема. Собственно говоря, кроме него, она там никого и не запомнила.
Правда, прием, по ее мнению, не слишком удался. Пока Каррера говорил, Мерри
как бы невзначай разглядывала его. Одет он был в бежевую безрукавку и
бежевые же, просторного кроя брюки. На ком-нибудь другом подобный наряд мог
показаться женственным, Каррере же он был явно к лицу. Ростом он, похоже, не
вышел. Во всяком случае, сидя рядом с Мерри, не производил впечатления
высокорослого. Крепко сбитый, жилистый, с короткой стрижкой. Волосы,
выцветшие от солнца. На фоне загорелого лица ярко выделялись ослепительно
белые зубы, невольно притягивающие взор к красиво очерченному рту с пухлыми
губами, пересеченными по углам прямыми морщинками, которые придавали ему
упрямый вид.
И тут же, едва успев разглядеть и отметить про себя все эти особенности,
Мерри подумала:
А какое мне до всего этого дело, черт возьми?
Одна из
главных нелепостей всей киноиндустрии заключалась в том, что почти любой
мужчина, встречавшийся на ее пути, был по-своему привлекательным, а для кого-
то вообще считался кумиром. Как, например, Каррера, эмигрировавший во
Францию из Аргентины. Он как раз распространялся о достоинствах венецианских
сценок, запечатленных па полотнах Каналетто, когда Мерри вдруг почти
машинально произнесла то, о чем думала, — имея в виду вовсе не
Каналетто, а самого Карреру, а с ним и Венецию, и фестиваль, и все
остальное:
— А какое мне до этого дело, черт возьми?
— Прошу прощения? — встрепенулся Каррера.
— Извините, — развела руками Мерри, — но мне все это до
смерти надоело. Меня просто уже воротит. Я сбежала из Лидо, сбежала от
фестиваля и теперь хочу сбежать от Сансовино вместе с Каналетто, Веронезе и
всеми остальными. Я все утро бродила по трущобам...
— Но почему? И почему именно по трущобам?
— Потому что здесь они такие печальные.
— Я понимаю, это очень романтично.
— Извините еще раз, но я и вправду очень устала. От всего, в том числе
и от Венеции. Тем более что она столь же ирреальна и иллюзорна, как я сама.
Каррера призадумался. Посмотрел в сторону, потом снова взглянул на Мерри.
— Напротив, вы очень реальны, — сказал он. — Или вы считаете,
что голь перекатная, населяющая трущобы, которыми вы так восхищаетесь, более
реальна, чем вы? Нет же, как раз эти простые люди и ходят в кино, любуются
на вас и живут мечтами о вас и о роскошной жизни. Благодаря только вам они и
существуют. И для них именно вы воплощаете реальность. Они влачат жалкую,
скучную и убогую жизнь. Вы же вселяете в них проблески надежды, света и
радости. Надежду на лучшую жизнь.
— Нет, нет, — замотала головой Мерри. — Вы говорите о
настоящем искусстве. Фильмы, в которых снимаюсь я, не относятся к такому
искусству...
— Ничего подобного, — возразил Каррера. — Хотя это и очень
печально. Они как раз и относятся. Качество — интеллектуальное или
художественное качество — фильмов сейчас отошло на второй план. Главное
теперь — насколько зритель в состоянии отождествить себя с героем. Если это
удается, то все в порядке: зритель верит картине, а раз так, то картина
хорошая.
— Как это грустно.
— Да, но я стараюсь об этом не думать.
— Почему тогда вы снимаете картины?
— Просто чтобы позабавиться.
— Дорогое увлечение, не так ли?
— Нет, вовсе нет. У меня есть спонсоры. К тому же до сих пор мне везло.
Мои фильмы имели успех, хотя я вовсе к этому не стремился. Если я вдруг
утрачу интерес, то перестану снимать.
— Мне это непонятно, — сказала Мерри. — Зачем вы это делаете?
Что именно вас забавляет?
— Если вам это и в самом деле интересно, то знайте: фильмы я снимаю
потому, что я своего рода сексуальный маньяк. Извращенец. Обожаю наблюдать
за тем, что обычно принято скрывать от посторонних глаз. В этом смысле все
режиссеры — извращенцы. Вуаёры. А актеры и актрисы, наоборот —
эксгибиционисты. Бесстыдно выставляются всем напоказ. Я видел ваши
прекрасные фотографии в
Лотарио
. Глядя на них, я подумал, что вы —
прирожденная киноактриса. Идеальное перевоплощение. На фотографиях вы такая
дразнящая, доступная, зовущая, а ведь все это только игра! Вам, должно быть,
странно, что в венецианском искусстве начисто отсутствует сексуальное
начало. А ведь кино — отражение жизни. Мы боремся за вкус, согласен, но было
бы верхом лицемерия отрицать, что едва ли не в первую очередь зрителя влечет
эротическое начало, хотя бы в форме намека.
— Да, возможно, — произнесла Мерри.
— Вы со мной не согласны?
— Не знаю. Я как раз об этом думаю.
Она и впрямь думала над его словами, а также и о нем самом.
— Человеческий ум, — изрек он, прерывая ее мысли, — одна из
наименее общепризнанных эрогенных зон.
Тут он прав. Мерри вдруг осознала, что за несколько минут их столь краткого
общения ее очень потянуло к этому человеку. Интересно, а заинтересовался ли
ею Каррера? Для нее это представлялось своеобразным вызовом — сумеет ли она
зажечь в мужчине интерес к себе столь необычным, интеллектуальным способом.
Ведь Каррера не из тех, падких на развлечения американских парней, которых
можно соблазнить, лишь чуть-чуть подразнив манящим белым телом. И он не
бизнесмен, для которого она лишь товар или вложение денег, и не голодный
молодой актер, который видит в ней пропуск в недоступный мир. Нет, Каррера —
человек из Старого Света, много познавший и испытавший, яркий,
интеллектуальный и куда более знаменитый, чем она сама. Мерри задумалась, а
способна ли она вообще привлечь его так, как он привлек ее. Ведь, несмотря
на свои скитания, она еще так мало повидала, так мало познала — особенно в
интеллектуальной сфере.
Мерри не могла учесть одного — что Каррера, подобно другим интеллектуалам
Старого Света, способен клюнуть как раз на те качества, которые в ее глазах
казались главными недостатками. Что он отнесется к ним вовсе не как к
недостаткам, но как к проявлению чисто американской непосредственности. Что
он воспринимает ее так, как художник воспринимает чистый холст, и увидит в
ней то, что увидел Пигмалион в глыбе холодного, белого и безжизненного
мрамора.
Между тем vaporetto приближался к мосту Академии.
— Очень жаль, — вздохнул Каррера, — но я здесь выхожу. Я бы
пригласил вас с собой, но мне кажется, что вы сейчас не в том настроении,
чтобы любоваться на шедевры, выставленные в Академии. Вы идете вечером на
показ?
Мерри никак не могла угадать, хочет ли он, чтобы она согласилась или
отказалась.
— Я еще не знаю, — сказала она.
— Может быть, поужинаем вместе? В семь часов. А потом, если решите, что
пойдете на показ, у вас останется еще достаточно времени на сборы.
Мерри, одновременно обрадованная и удивленная, быстро ответила:
— Да. С удовольствием.
Каррера снова кивнул. Точно так же, как тогда, когда представлялся ей.
— Сочту за честь, — сказал он. — Буду ждать с нетерпением. Я позвоню вам в гостиницу.
Катер пристал к причалу. Мерри проводила Карреру взглядом. Он шагал по
побитому временем деревянному pontile, не оборачиваясь.
Vaporetto доставил Мерри в Сан-Заккария, где она пересела на катер,
следующий в Лидо.
Каррера, проведя в Академии сорок минут, так и не смог сосредоточиться на
полотнах замечательных мастеров. Наконец, убедившись, что ничего не выйдет,
он покинул Академию, спустился к причалу, сел в катер-такси и вернулся в
Гритти
. Поднявшись в свои апартаменты, плеснул в бокал щедрую порцию
бренди, добавил содовой, уселся в кресло у окна и, потягивая бренди,
принялся разглядывать фотографии в альбоме. На альбом сам по себе стоило
посмотреть: огромный, в переплете из кожи варана, да еще с хитроумным
наборным замочком — вроде тех, на которые запирают дорожные сумки. Любуясь
фотографиями, Каррера подумал, что неплохо бы завести такой альбом для
фотографий Мерри. Очень бы неплохо!
Мерри совсем забыла, что обещала Фредди поужинать с мим вместе. Когда она
вернулась в номер и сказала мисс Китс, что собирается ужинать с Каррерой,
мисс Китс напомнила ей о данном Фредди обещании и тактично намекнула, что
было бы неплохо, если бы она сама или Мерри позвонила мистеру Гринделлу.
— О Боже! — всплеснула руками Мерри. — У меня совсем из
головы вылетело. Сейчас же позвоню ему, спасибо, что напомнили.
Она сняла трубку и попросила телефонистку соединить ее с мистером
Гринделлом.
— Фредди? Это Мерри.
— Привет, — поздоровался он. — Как прошел день?
— Замечательно, — ответила она. — Только я, к сожалению,
натворила глупостей.
— Да что вы?
Голос его прозвучал спокойно, с обычной беззаботностью, но Мерри знала, что
внутри Фредди уже весь подобрался, мигом превратившись в пресс-агента,
каковым являлся, и что его мозг сейчас лихорадочно перебирает варианты,
обдумывая, из какой передряги ему придется вытаскивать набедокурившую Мерри.
— Вообще-то это все не так уж страшно, — поспешила успокоить его
Мерри.
— Да? — спросил он. — Чем я могу вам помочь?
— Вы можете меня простить. Я случайно встретилась на vaporetto с Раулем
Каррерой и приняла его предложение отужинать вместе с ним. И у меня
совершенно вылетело из головы, что мы уговорились ужинать с вами. Вы сможете
простить меня? Или, может быть, поужинаем в другой раз?
— А почему же нет? Давайте поужинаем завтра. — Ой, как здорово! Давайте. Спасибо большое.
— Не радуйтесь, — строго добавил Фредди. — Только с одним
условием. Давайте посидим сегодня в баре.
— С удовольствием, — быстро согласилась Мерри. — То есть... А
мы успеем? Мне же еще нужно будет уложить волосы и переодеться.
— А мы мигом. Давайте прямо сейчас. Поскольку вы разбили мое сердце, я
имею право на маленький каприз.
— Хорошо, — улыбнулась она. — Я согласна.
— Тогда жду вас в баре через десять минут.
— Договорились, — сказала она и положила трубку.
Гринделл еще некоторое время не вешал трубку, задумавшись. Предстоящее
свидание его вовсе не радовало. Даже совсем не радовало. Но он должен это
сделать. Ради нее. Если не ради самой Мерри, то ради Карлотты, вернее — в
память о Карлотте. Это его священный долг.
Дождавшись Мерри, он спросил, что ей заказать.
— Не знаю, — пожала плечами Мерри. — Я только что пила джин с
тоником.
— Тогда я закажу вам вермут с содовой. Когда вермут смешается с джином,
у вас получится настоящий мартини.
Мерри подали вермут с содовой, а Фредди — двойную порцию шотландского виски.
За время, прошедшее после звонка Мерри, Фредди успел привести мысли в
порядок и поэтому не стал расспрашивать Мерри ни о том, как она провела
день, ни о встрече с Каррерой. Он решил, что дождется, пока Мерри сама
заведет разговор на эту тему.
Долго ждать ему не пришлось. Еще раз извинившись за забывчивость, Мерри
снова посетовала на то, что приняла предложение Карреры.
— Ведь я его почти не знаю. До этого мы встречались только на приеме,
во Дворце дожей. Ой, совсем забыла! Вы же сами нас познакомили!
— Что ж, поделом мне, — улыбнулся Фредди. — Раз я знакомлю
вас с кем попало, то отныне мне всегда суждено
...Закладка в соц.сетях
