Жанр: Любовные романы
Служанка и виконт
..., с какой решительностью она заманила Жозефа на кучу сена в
амбаре.
"Должно быть, совсем не так, - подумала она, - Жиль представляет
отвратительную сцену совращения".
Но прежде чем врожденная честность Жиля заставила его признать, что он
понимает, что означает ее улыбка, они
услышали голосок ребенка.
- А-а, - торопливо заметил он, - хорошо, она просыпается. Иногда нам
приходится трясти этих недоношенных
малюток, чтобы разбудить и как следует накормить. Я закажу место в дилижансе и
вечером отправлюсь домой.
Он взял руку сестры и, послушав пульс, удовлетворенно кивнул:
- Ты восстанавливаешься удивительно быстро. - Затем с гордостью добавил: -
Я внес задаток за аренду
помещения.
Боже, неужели он скоро уедет? Разве он не собирается помочь научить ее,
как обращаться с этим таинственным
существом в соседней комнате? Да хотя бы показать, как держать ребенка во время
кормления? Как узнать, наелась ли она? И
больно ли, когда малютки сосут грудь? А что, если у нее будет мало молока или,
что еще хуже, девочке не понравится его
вкус?
Но Мари-Лор не могла попросить Жиля остаться и нарушить распорядок его
жизни, что она уже сделала. Он достал из
кармана несколько золотых монет и положил их на стол.
- Купи себе что-нибудь из одежды. Тебе не следует зависеть от маркизы во
всем. Я давал уроки нескольким богатым
тупым первокурсникам, - объяснил он. - Не хочу, чтобы они угробили своих будущих
пациентов.
Затем он быстро перешел к другим делам:
- Пока я в Париже, то хотел бы купить чулки для Сильви. Может быть, еще и
духи. Что-нибудь для мадам Белло, а
также для Огюстена и Сюзанны. Но я не знаю...
Мари-Лор рассмеялась:
- Ты не знаешь, какие лавки тебе по карману, в каких тебя не обманут и где
не слишком дорого. И я не могла бы
помочь, даже если бы была достаточно здорова, чтобы сопровождать тебя. Но так
случилось, что в этом доме есть
замечательная парижанка с непревзойденным умением покупать.
Эта замечательная парижанка появилась в дверях, она пришла за подносом. И
да, Клодин была уверена, что маркиза
позволит ей провести доктора Берне через все трудности и сложности, ожидавшие
его на торговых улицах столицы.
"Надеюсь, - подумала Мари-Лор, когда они ушли и оставили ее одну, - что
Клодин не станет поздравлять доктора
Берне с тем, что его сестра поймала такого богатого покровителя, как виконт".
Доктор Берне. Как красиво это звучит, и как хорошо, что скоро у него будет
собственное помещение для приема
пациентов. Однако почти тотчас радость Мари-Лор перешла в панику, она услышала
гневный и голодный крик Софи.
Мадам Рашель мгновенно взяла все в свои руки, показав Мари-Лор, как
сцеживать молоко в чистую чашку и кормить
маленькое беспокойное существо через пипетку. Софи была слишком мала, чтобы в
первую же неделю брать грудь, и
убедиться, что она получила достаточно молока, оказалось тяжелым трудом,
отнимавшим много времени.
Мари-Лор научилась вызывать у дочки отрыжку, мыть и пеленать ее. А когда
все дела были сделаны, она просто
смотрела на ее ручки и ножки, пальчики и разговаривала или тихо напевала песню.
В голубой спальне поставили забавное
кресло, ножки его имели такую форму, что в нем можно было качаться. Раскачивание
успокаивало; маркиза говорила, что
приобрести его посоветовал американский посол месье Франклин. Мари-Лор, держа на
руках Софи, часами раскачивалась в
этом кресле, отыскивая в маленьком личике ребенка черты Жозефа, думая, будет ли
он сам когда-нибудь смотреть на свое
дитя, и читала и перечитывала его последнее письмо.
"... и о нашей дочери - нашей дочери! - я могу только с изумлением
смотреть на эти слова и всем сердцем желать
увидеть ее.
Между прочим, на этой неделе я получил письмо от Амели, в котором она
сообщает, что принц де Конде будет
крестным отцом будущего графа де Каренси Овер-Раймона, когда тот родится.
Конечно, она предполагает, что это будет граф,
а не графиня. Бедный ребенок, - они, вероятно, даже не посмотрят на него.
Заглянут под его платьице, а затем Амели
отправит его к кормилице, которую наймет по дешевке.
Это первое письмо, которое я получил от нее. Оно написано с единственной
целью похвастаться новыми связями с
важными особами. Ни малейшего желания помочь мне. Да и зачем им это? Очевидно,
мое тюремное заключение не
помешало Амели повысить свое положение в обществе.
(Здесь одно слово было зачеркнуто, вероятно, "если", предположила МариЛор.)
Когда я выберусь отсюда, ты должна
будешь объяснить, почему так поспешно уехала. Я так сожалею о происшедшем,
любовь моя!
Но довольно о неприятном. Не знаю, почему я так много написал о них, может
быть, я больше думаю о семье с тех
пор, как стал отцом. (Я - отец!)
Софи Мадлен - красивое имя, меня только огорчает, что мы не могли выбрать
его вместе. Жанна говорит, что девочка
похожа на меня. Не могу представить. Я никогда не думал о ребенке, которого надо
любить и защищать, заботиться о нем и
даже пытаться быть ему хорошим примером.
Но я никогда не предполагал, что найду кого-то, кого буду любить так, как
люблю тебя. И поэтому (здесь было
зачеркнуто еще несколько слов) жизнь оказалась удивительно благосклонна ко мне.
(Дальше следовали сотни поцелуев, написанные более торопливо и небрежно.)
Я погружаю свое лицо в твои груди,
руки в твои волосы, опускаю тебя на постель и смотрю на тебя, лежащую на
подушках. Я сдерживаю себя - на одну
восхитительную минуту предвкушения, мучительную вечность, лишь настолько,
насколько у меня хватает сил, - прежде чем
я войду в тебя... как... ах, но если у "месье X" всегда находилась метафора, то
я не могу найти ее. Просто это то, что оно есть,
и я думаю, что умер бы счастливым, если бы это произошло между нами хотя бы еще
один только раз. Будь счастлива
нездорова и скажи Софи, что я люблю ее.
Жозеф",
Мари-Лор рыдала, впервые после своего приезда в Париж.
- Хорошо, - сказала ей мадам Рашель, - слезы и молоко часто приходят
вместе.
Возможно. Ее тело и чувства, казалось, не принадлежали ей, и это длилось,
пока она не приспособилась к
потребностям ребенка. Ей слышался плач Софи и в завывании ветра, в птичьих
криках, в выкриках уличных торговцев под
окном и даже в шуме воды в ватерклозете. Прошло около недели, и этот плач стал
частью ее самой, узнаваемым и непохожим
ни на один другой звук во всем свете.
Маркиза предложила нанять кормилицу, но Мари-Лор и слышать об этом не
хотела. Потребовалась еще пара недель,
неусыпная забота мадам Рашель, слезы и некоторая раздражительность, прежде чем
кормление грудью наладилось, а Софи
привыкла есть и спать в определенное время дня.
- У вас все получается лучше, чем у королевы с дофином, - говорила МариЛор
мадам Рашель, у которой благодаря
ее профессии были большие связи, и на достоверность ее сведений можно было
положиться.
- Но, - спросила мадемуазель Бовуазен, - разве неправда, мама, что
королева довольно быстро отказалась от этого?
- О да, через некоторое время она просто послала за мадам Пуатрин, так
звали эту даму, и передала ребенка ей.
Мари-Лор постаралась принять скромный вид:
- Но самое главное, что Софи так хорошо растет. И она такая живая, не
правда ли?
Маркиза усмехнулась:
- Она-то, может быть, и живая, но пока вы кормите ее, вы по-прежнему
будете дремать за ужином. По-моему, в этом
нет ничего естественного, пусть даже так думал великий Руссо.
"Естественно" или нет, но кормление отнимало все внимание Мари-Лор. Однако
Софи уже не напоминала
изголодавшуюся обезьянку, а Мари-Лор быстро потеряла набранный за время
беременности лишний вес. Неудивительно,
подумала Мари-Лор, что королеве это понравилось. Что касается других, менее
приятных сторон кормления, стирая в этот
вечер пятно с лифа своего красивого муслинового платья, принадлежавшего прежде
мадемуазель Бовуазен, Мари-Лор
задумалась, не отказалась ли королева от кормления грудью, после того как
королевское чадо оплевало одно из ее платьев.
Придется поехать с Клодин за покупками.
"Я, должно быть, уже становлюсь сама собой", - решила Мари-Лор. Но кто это
- она сама? Ей казалось, что прошла
целая вечность с тех пор, когда она беспокоилась или просто знала, как выглядит.
Софи проспит еще несколько часов. В углу комнаты стояло огромное
трехстворчатое зеркало. Медленно и осторожно
Мари-Лор расстегнула крючки, развязала атласный пояс, аккуратно сложила одежду
на стул и (не без душевного трепета)
посмотрела на свое отражение.
Нет, совсем неплохо!
Она обрадовалась, увидев свои лодыжки, снова тонкие и стройные, немного
покачала головой при виде живота,
который просто не желал исчезать, и с некоторым страхом оглядела набухшие,
весьма увеличившиеся груди.
Огонь в камине погас. Вечер был довольно прохладным. Она набросила на себя
ночную рубашку, которая теперь
казалась большой, как палатка. Но не застегнула верхние пуговицы.
Чуть дыша, она достала из-под подушки письмо. "Я погружу лицо в твои
груди, руки в твои волосы... перед тем как
войду в тебя".
Он писал это письмо, как будто зная тем таинственным образом, каким он
знал о таких вещах, что она уже снова
готова думать об этом.
Она крепко уснула с улыбкой на раскрасневшемся лице, сжимая в руке его
письмо.
Через час Мари-Лор проснулась от ужаса. Кто-то кричал, но это была не
Софи. Судя по часам на камине, Софи
проснется не раньше чем через полтора часа.
Крики принадлежали голой девушке, которую в каком-то кошмарном лесу
преследовала стая собак.
"Ты должна будешь объяснить, почему ты так внезапно уехала", - написал он.
Но она никому и никогда не сможет рассказать об этом последнем часе,
проведенном в замке. Она затаит это в себе, и
только она одна будет помнить о нем. Мари-Лор ходила взад и вперед по голубой
спальне, словно по тюремной камере, и
ждала, когда проснется Софи.
Глава 9
- Пожалуйста, мадам маркиза, я хочу увидеть Жозефа, - заявила Мари-Лор
неделю спустя.
Еще в голубой спальне, готовясь обратиться с этой просьбой, она решила,
что быстрее достигнет желаемого, если
скажет об этом прямо. Но очевидно, она спутала прямоту с грубостью.
Мадемуазель, сидевшая за столом напротив, поморщилась.
- Мари-Лор хочет сказать, дорогая Жанна, только то, что мы с ней подумали,
может быть, есть возможность устроить
так, чтобы она сопровождала тебя в Бастилию...
- Невозможно. Ее нет в списке посетителей.
- ... одетая лакеем.
- Или хотя бы пажом, мадам маркиза.
- Очень молоденьким пажом, Жанна. Мальчиком, готовящимся стать пажом,
может быть.
- Понятно. Вы обе полагаете, что это возможно. И вы также считаете
возможным найти пару штанов, которые
подойдут ей?
- Жорж говорит, что в кладовке остался еще достаточный кусок желтого
бархата...
- Хм-м...
- А Фредерику все равно нужна новая ливрея; ты заметила, как старая
вытерлась у него на спине? Он говорит, что на
днях лакей месье де Кордона смеялся над ним, и я заверила его, что ты избавишь
его от дальнейших насмешек. Мы можем
использовать его старую ливрею и переделать ее для Мари-Лор.
- Хм-м...
- Конечно, нам придется затянуть ей грудь, чтобы превратить в настоящего
мальчика. Вероятно, это причинит боль,
но, по мнению мамы...
- Остался ли еще кто-нибудь, с кем вы не советовались по этому вопросу?
Кроме меня, конечно?
И вот в солнечный июньский день, одетая в бархатную ливрею, с волосами,
заплетенными сзади в косичку, Мари-Лор
вскочила в карету маркизы. Она крепко держалась за поручень, пока лошади не
выехали со двора.
По обе стороны от нее раскинулся Париж.
Это было удивительное зрелище: она видела улицы так близко, но сидела
достаточно высоко, чтобы видеть и то, что
находилось за головами прохожих даже высокого роста. Она начинала узнавать
некоторые кварталы города. Клодин провела
ее по торговым улицам - начиная с улицы Сен-Оноре с ее сказочными магазинчиками
до предместья Сент-Антуан, где они
могли купить почти то же самое за одну десятую цены.
Во время путешествия Мари-Лор сделала собственные открытия, такие как
книжная лавка месье Моро в скромном
квартале на Левом берегу. Она купила несколько книг, и они поделились забавными
историями, связанными с книготорговлей.
Он чем-то напоминал ей папа, хотя был более практичным и менее мечтательным.
Выбор книг у него был прекрасный, но с
некоторым расчетом на мужскую клиентуру; Мари-Лор посоветовала книготорговцу
приобрести побольше романов. Она
также подружилась с владельцами книжных прилавков, расставленных вдоль берегов
Сены,
Мари-Лор посидела с Софи на руках, потягивая лимонад за столиком на улице
возле Пале-Рояля, слушая пламенных
политических ораторов и наблюдая за покупателями, искателями удовольствий и
проститутками, которые прохаживались под
арками, обрамлявшими огромную площадь.
Но больше всего ей понравилось знакомиться с новыми улицами, ходить по
булыжной мостовой и отскакивать от
проезжавших экипажей. Ее приводили в восхищение бесконечные толпы людей -
богатые одежды благородных дам и
джентльменов, энергичность и разнообразие торговцев, невероятная убогость нищих.
Она была готова рыдать при виде
брошенных малюток. И смеяться над дюжиной маленьких человеческих комедий,
сдобренных потоком брани, такой же
ядовитой, как вонь, доносившаяся из канав.
На улицах она всегда чувствовала себя как на сцене, где разыгрывается
драма, тысяча драм, переплетавшихся между
собой в такое множество трагикомедий, что их число могло бы сравняться только е
числом жителей Парижа.
В чопорном провинциальном Монпелье, размышляла она, вы всегда знаете, кто
есть кто: торговец или судья, слуга,
продавщица или рабочий. Вы узнавали их по одежде или по поведению. Каким-то
образом вы определяли место человека в
этой жизни.
В то время как в Париже определить личности массы людей, проносящихся
мимо, было равным попытке прочитать
пестрое лоскутное одеяло из объявлений, афиш и сообщений, расклеенных по стенам
домов. Новые наполовину закрывали
старые, часть их была оборвана или затерта до неузнаваемости; в них просто было
невозможно разобраться. В этом городе
актеров, борцов и искателей - городе предприимчивых - каждый был занят тем, что
подправлял или менял роль, которую
отводила ему жизнь. Или пытался создать что-то новое, удивительное и
оригинальное, заплатив цену пониже.
Король боится Парижа, однажды сказал Жозеф. Это вполне возможно, решила
Мари-Лор. Ибо как мог один скучный,
робкий и полностью консервативный человек управлять городом, который непрестанно
менялся?
Карета резко повернула за угол и остановилась перед безобразной крепостью
из грязного желто-серого камня. На
минуту Мари-Лор ухватилась за поручень, застыв от страха и дурного предчувствия,
и смотрела на зарешеченные окна и
вооруженных часовых.
- О чем ты замечтался, Лоран? - окликнула ее маркиза. - Сейчас же вынимай
свертки для месье Жозефа.
Лоран? Ах да, это имя мальчика, которое ей дали сегодня. Она выскочила из
фиолетово-голубой кареты, подтянула
штаны и затянула ленточку на косичке. Мари-Лор бросилась вынимать коробки и
корзины и, сложив их неустойчивой стопой,
понесла, покачиваясь от тяжести, что оказалось весьма кстати, поскольку верхняя
корзина скрывала ее лицо от взгляда
часового у ворот. Она вошла вслед за маркизой в Бастилию.
Все утро им владело беспокойство и раздражительность. Достаточно было и
возмутительного письма невестки, но
новости, которые принес месье дю Плесси, оказались еще хуже. Их ходатайство о
предоставлении книготорговцами
Монпелье счетов о продажах, совершенных со дня убийства барона, было отклонено.
И все бесценные доказательства -
листы бумаги с подписью "Жозеф Дюпен", неоспоримо сделанной рукой Жозефа, -
никем не увиденные, навсегда останутся
у книготорговцев.
Существовали еще какие-то вздорные слухи о девушке, совершившей
самоубийство, - по странному совпадению ее
брат служил лакеем у Амели, но ничто, насколько мог понять дю Плесси, не помогло
бы их делу.
Дю Плесси пока еще не представилось случая рассказать об этом Жанне, а
Жозеф не горел желанием сделать это сам.
Глупо, полагал он, что после рождения ребенка он позволил себе на что-либо
надеяться. Возможно, как и надеялись
все они, вдохновленные тем, как блестяще Софи справилась со всеми трудностями и
выжила. До приезда Мари-Лор он
смирился с тем, что проиграет дело; может быть, попытаться снова поверить в
худшее. Ему будет легче, когда его признают
виновным.
Суд был назначен через месяц. И при той слабой защите, которую сумел
подготовить месье дю Плесси, он будет
коротким. "Совсем скоро, - думал Жозеф, - меня признают виновным в убийстве. Я
навсегда останусь в заключении и
никогда не увижу Софи, никогда больше не дотронусь до Мари-Лор".
Жозеф услышал, как в дальних коридорах загремели ключи и начали
открываться двери. Он изобразил на лице
спокойствие, бодрость, оптимизм, что делал всегда при посещении Жанны.
Ключ повернулся в двери его камеры, и она открылась. Жозеф поднялся, когда
вошла Жанна, как всегда, в
сопровождении лакея с бесчисленными корзинами и коробками. Что же она придумала
принести ему в этот раз? В его камере
уже становилось тесновато, но у него не хватало духу сказать, что ничего это не
меняет.
Они обменялись нежными поцелуями. Ее лицо горело, на верхней губе блестели
капельки пота. Обычно в это время
года она готовилась к поездке на свою ферму в Нормандию. Он убедит ее уехать,
как только закончится суд. Она уже сделала
для него вполне достаточно; пора ей и Ариане вернуться к их личной жизни.
Лакей сложил свою бесполезную поклажу на стол и, отойдя назад, остановился
дальше от тюремщика, чем обычно.
"Сегодня он какой-то неловкий", - рассеянно подумал Жозеф.
Жанна достала из ридикюля веер.
Жозеф прокашлялся, готовясь к трудному разговору.
- Вчера я говорил с дю Плесси.
Но стойте. Неуклюжий лакей, теперь Жозеф посмотрел на него внимательнее,
казалось, за эту неделю укоротился на
несколько футов.
Глупости! Это совсем другой парень. Нет, на этот раз она привезла с собой
мальчика, скорее пажа, а не лакея, и к тому
же очень хорошенького, стоило только посмотреть на его стройные лодыжки в белых
чулках.
Черт, он пробыл здесь слишком долго, если стал глазеть на лодыжки
мальчиков-пажей.
Жозеф снова кашлянул и повернулся к Жанне:
- Так вот что сказал дю Плесси...
В горле у него пересохло. Он раньше даже не замечал, как тут жарко. Виконт
налил в стакан воды из кувшина и поймал
себя на том, что снова смотрит на лодыжки мальчика.
А затем выше. На бедра.
Красивые желтые обтягивающие штаны и тонкая талия.
Мальчик чуть заметно расставил ноги. Он заметил, что у юноши какая-то
странная верхняя половина тела. Слишком
объемистая, раздутая на груди, как будто он пытался спрятать или тайком пронести
за пазухой...
Медленно обмахиваясь веером, Жанна заговорила тихим и спокойным голосом.
Что-то о том, как она в прошлую
пятницу пила чай с дальней родственницей.
- Удивительно образованная женщина, читает классиков. Признаюсь, я этого
от нее не ожидала, зная, что она
воспитывает целую орду детей. Это показывает, что никогда не следует полагаться
на свои предположения...
Мари-Лор стояла, глядя в пол у себя под ногами. Он был каменный, целиком
покрытый восточными коврами, которые,
должно быть, прислала Жозефу маркиза. Может быть, ему следует свернуть некоторые
из них, чтобы в камере стало
прохладнее.
Она подняла глаза и посмотрела на стол, на котором лежали его руки.
Все ее существо напряглось, затрепетало, кожа горела, как будто эти
искусные руки волшебника прикасались к ней. Но
к ней прикасался лишь его взгляд. Она не решалась взглянуть ему в лицо, но
нельзя было ошибиться в значении его
вопросительного взгляда, случайно брошенного на ее ноги. Почти невольно она чуть
пошире (совсем чуть-чуть) расста-вила
их. И почувствовала, как он откликнулся на это движение - блеснувший взгляд,
забившееся сильнее сердце, - он с
любопытством и восхищением остановил взгляд на ее ногах, перевел его на живот,
талию. Глядя на ее неуклюже спеленатую
грудь, он немного растерялся.
"Думай, Жозеф. Вспомни, что я тебе писала. И как ты ответил: "Я держал его
в руке всю ночь. Целовал его, ласкал
языком..."
Я сейчас словно вижу твой язык. И сейчас я закричу от неудовлетворенного
желания: быть так близко и быть
спрятанной от тебя".
В глубине души Мари-Лор вздохнула и подняла голову.
"Помоги мне, Жозеф. Посмотри на меня. Пожалуйста. Я хочу чувствовать твой
взгляд на моей шее, моем горле".
Маркиза начала рассказывать длинную историю. Жозеф не мог уловить ее
смысла, но она имела отношение к
Персидским войнам. Тюремщик поднял голову: узникам и их посетителям не
полагалось говорить о политике.
- Эти войны происходили давным-давно, надзиратель, - улыбнулась Жанна. - В
Греции, более двух тысяч лет
назад.
Тюремщик с подозрением пожал плечами, но его успокоили такие имена, как
Аристотель и Фукидид. Он старался
сурово смотреть на маркизу, но ее голос был монотонным, взмахи веера навевали
сон, воздух в камере - неподвижен и
влажен.
"Мальчик так изящно завязал платок вокруг своей красивой шеи, - думал
Жозеф. - Какие у него гладкие
веснушчатые щеки, нежные, раскрасневшиеся".
Его веснушчатые щеки!
Посмотри на меня, любовь моя. Подними глаза. Раскрой губы.
Ему придется подождать. Ее взгляд более медленный, более настойчивый, чем
у него, добрался лишь до его груди.
Теперь до его плеч. Измеряет их ширину. Вспоминает мускулы и сухожилия. Ласкает
его. Терпеливо, замедленно, властно.
Жозеф передвинул стул к концу стола, и это позволило Мари-Лор лучше его
видеть. Под ее взглядом на одно
мгновение он с притворным зевком откинулся на спинку и потянулся, расправляя
ноги и бедра. "Глупо, - подумал он, - но
как приятно быть настолько глупым - распускать хвост, как павлин перед подругой.
Ты видишь, любовь моя, как жадно, как
мучительно, как сильно я хочу тебя".
Ее ресницы затрепетали, губы изогнулись, показывая ямочку в уголке рта.
Щеки пылали. Мари-Лор ощущала его
состояние и принимала его как поцелуй. Она немного откинулась назад, выставляя
вперед бедра, обтянутые желтым
бархатом. Навстречу ему, маня его.
Он отодвинулся на прежнее место. Довольно. Он не может это продолжать.
Маркиза перешла к следующему повествованию. Прошло несколько десятилетий
древней истории, и теперь греческие
государства сражались друг с другом, и это стало называться Пелопоннесскими
войнами. Она говорила и говорила об Афинах
и Спарте и вероломной Персидской империи. "Так можно и уснуть, - подумала МариЛор,
- если у тебя нет другого
захватывающе интересного занятия. Как, например, рассматривать маленькую
складочку на верхней губе Жозефа. Совсем
такую же, как у Софи, и какой нет больше ни у кого на свете. Или морщинки в
уголках рта, овал его скул, черный шелк
зачесанных за уши волос".
Она широко раскрыла глаза. Она увидела несколько серебряных прядей, совсем
немного, там, где раньше все волосы
были черными.
Это не лишало его привлекательности. Наоборот, они выглядели пртрясающе,
делая внешность Жозефа более
элегантной, менее мальчишеской. Но она этого не ожидала, не предполагая, что
время отразится на нем именно так.
Он пожал плечами, не зная, как она восприняла его изменившийся вид. Он, не
отрываясь, пристально смотрел на нее.
Мари-Лор подумала, что можно утонуть в их черной глубине.
А он - что можно пролететь сквозь прозрачные небеса ее глаз.
"Я люблю тебя!"
Он беззвучно пошевелил губами, но Мари-Лор казалось, что он прокричал эти
слова в полный голос. Она тихо
прерывисто вздохнула, но достаточно громко, чтобы ее мог услышать тюремщик, если
бы в этот момент не проснулся,
разбуженный собственным храпом.
- Ничего, надзиратель, - снисходительно заверила его маркиза, как будто он
пролил вино на торжественном обеде.
- Наверное, сегодня действительно слишком жарко для древней истории. Но она
доставляет некоторым из нас радость, и,
может быть, я сумею заинтересовать вас историей во время следующего посещения.
Она взглянула на карманные часики.
- Подумать только, прошло уже более часа. Как любезно с вашей стороны,
месье, позволить мне сегодня провести
лишние минуты с мужем. Но не буду злоупотреблять вашим гостеприимством, и... -
Она поднялась и поцеловала
измученного Жозефа в щеку. - До свидания, дорогой. Нет, не вставай. Прости, что
не дослушала твой рассказ о визите месье
дю Плесси, но он завтра вечером придет к нам обедать, и, конечно, мы увидимся на
следующей неделе.
Обязательно попробуй вишни и трехслойный сыр из этой корзиночки, очень
вкусно. И передай мои наилучшие
пожелания месье маркизу де Саду. Пойдем, Лоран.
Жанна милостиво позволила ошарашенному тюремщику проводить ее и
находящуюся в полубессознательном
состоянии Мари-Лор через темные коридоры Бастилии к выходу на душные, грязные
улицы Парижа, еще никогда не
казавшиеся такими прекрасными.
Ее восторженное состояние духа сразу же угасло, когда на следующий день за
ужином она вместе с маркизой и
мадемуазель Бовуазен услышала от месье дю Плесси плохие новости.
Судья не только не принял их прошение затребовать торговые книги
книготорговцев, но и запретил любые апелляции.
Таким образом они лишались доказательств, подтверждающих показания Жозефа о том,
где он находился во время убийства,
и возможности получить эти доказательства.
- Это для нас серьезный удар, - вздохнула маркиза.
- Не могу этого отрицать, мадам.
- Единственное, что осталось невыясненным, - сказала мадемуазель Бовуазен,
- это самоубийство той девушки.
- Здесь нам только удалось узнать, - ответил месье дю Плесси, - что у нее
был брат, находившийся в услужении в
Каренси. Сначала это, казалось, подавало какую-то надежду...
- ... и кончилось ничем, поскольку инспектор Лебран уже установил, что
никто не покидал замка в день убийства -
Маркиза сама предпочла закончить фразу месье дю Плесси, ибо становилось похоже,
что он не скоро с ней справится.
За столом воцарилось мрачное молчание.
Другой новостью - но она никого не интересовала - было письмо от герцога и
герцогини де Каренси Овер-Раймон,
хвастливо со
...Закладка в соц.сетях
