Жанр: Любовные романы
Полнолуние
... таким спокойным,
преисполненным важности своего дела. Сегодня впервые она увидела его
потерявшим контроль над собой.
Она наконец добилась того, чего так долго желала. Он был взбешен, дрожат от
ярости.
Его рот был требовательным и безжалостным, а руки своей мертвой хваткой
словно наказывали ее за содеянное. Язык был обжигающе горячим. Сейчас все
его действия были пропитаны не техникой исполнения, а живыми эмоциями. Молли
содрогнулась, закрыла глаза и отдалась во власть чувств. Она прижалась к
нему и целовала его так же неистово, как и он, объятая пламенем рук, которые
блуждали по ее телу, теснее прижимая ее к его разгоряченному телу. Когда
большие теплые руки легли на ее ягодицы, она застонала. Она едва соображала,
что он усаживает ее на капот машины.
Она открыла глаза. Он слегка завалил ее назад, грубо задирая ей юбку. Молли
легла на холодный жесткий металл, расставляя ноги для него. Он был в темном
костюме и галстуке. Его белоснежная рубашка ярко выделялась в темноте. Лицо
же, напротив, оставалось в тени. Ее голые бедра ощущали прикосновение мягкой
шерстяной ткани его брюк. Это ощущение заставило ее еще шире расставить нога
— настолько оно было волнующим и возбуждающим. Его губы оторвались от ее рта
и скользнули вниз — сначала по горлу, потом к груди. Молли крепче прижала
его голову к своей груди, направляя его губы к соскам.
Его губы сомкнулись вокруг соска.
Молли закрыла глаза. Застонав, она еще крепче прижала его голову. Его рот
был горячим и мокрым, когда он сосал ее грудь, словно младенец. Молли
выгнулась, предлагая ему всю себя, без остатка, а он продолжал целовать ее
груди, сосать их, дразнить, в то время как она извивалась под ним, словно
дикое животное.
Его рука оказалась меж ее бедер, и вот уже она срывала с нее трусики. Он
коснулся ее лобка, который напрягся от возбуждения, потом скользнул ниже и
глубже.
Молли вцепилась в его плечи, прошептав ему в раскрытые губы свою просьбу. Он
склонился над ней, одной рукой упираясь в капот, а другой продолжая
овладевать ее телом. Она приподняла бедра в молчаливом призыве — старом как
мир.
— Уилл! — выдохнула она.
Он наклонил голову. Его рука с такой силой впилась в ее сосок, что, не
сгорай она от страсти, испытала бы дикую боль. Он убрал руку с ее тела.
Молли застонала, умоляя вернуть ее назад.
— Люби меня, Уилл, — прошептала она, открывая глаза.
На какое-то мгновение он оказался прямо над ней; взгляд его почти черных глаз был устремлен на нее.
Потом он вошел в нее — горячо и яростно; его резкие и порывистые движения
вновь и вновь заставляли ее испытывать экстаз. Молли была пьяна от
наслаждения, ее ногти впивались ему в спину сквозь ткань пиджака и рубашки.
— Уилл, Уилл, Уилл, Уилл, Уилл! — кричала она в порыве страсти,
пока ее не захлестнуло волной оргазма.
Мучительным стоном он возвестил о том, что и его возбуждение обрело
счастливое завершение, и глубоко погрузился в ее дрожащее тело.
Потом Молли лежала под ним, закрыв глаза, опустошенная и безвольная. Она
проиграла в этой войне — окончательно и безнадежно. Все в ней — сердце,
разум, тело — стало добычей завоевателя. Все отныне принадлежало Уиллу.
Проблема была лишь в том, что Уилл не принадлежал ей.
39
Уилл оторвался от нее и, поднявшись, отступил на шаг. Молли увидела, что его
брюки и трусы болтаются где-то на уровне коленей. Он подтянул их, заправил
рубашку, застегнул пояс — и все это проделал молча.
Молли села, прикрыв обнаженные груди платьем. С порванными колготами и
трусиками ей предстояло распрощаться — починке они не подлежали..
Ей с трудом верилось в то, что она только что предавалась страстной любви с
мужчиной на капоте автомобиля. Даже в самых смелых фантазиях она не
поднималась до таких высот воображения и представить не могла, какое
блаженство нес в себе столь эротичный секс.
И насколько плохо ей станет после того, как все закончится. Что же
случилось? Она любила Уилла. Но ему предстоял скорый отъезд. Который
разобьет ей сердце.
Молли соскользнула с капота. Колени ее еще дрожали, но она заставила себя
унять предательскую дрожь. Платье ей пришлось задрать вверх, чтобы прикрыть
нагую грудь — теперь уже обе бретельки беспомощно свисали по бокам.
— Тебе осталось совсем немного, чтобы выглядеть полностью
обнаженной. — Голос Уилла по-прежнему был суровым. Он все еще злился. В
ответ на это Молли гордо вздернула подбородок.
— Это называется вечерним платьем, — с удивительным спокойствием
произнесла она. — По крайней мере, еще совсем недавно оно называлось
так.
— Ты даже не надела лифчика.
— Правда? У меня нет такого, который подходил бы к этому платью, К тому
же мне он не требуется. — Она игриво опустила вырез платья. —
Видишь? Ничего не отвисает.
Уилл молчал какое-то мгновение, но Молли показалось, что он заскрежетал
зубами. :
— Ты не можешь идти домой в таком виде. У меня в багажнике есть кое-
какая одежда. — Он двинулся к багажнику. Молли последовала за ним и
увидела, как он, открыв багажник, начал рыться в голубой спортивной сумке.
— Теперь, когда мы нашли чужака, твое расследование в основном
окончено? — К чести Молли, ее вопрос прозвучал бесстрастно.
Уилл достал из сумки какие-то вещи и захлопнул багажник.
— Если все состыкуется как надо, тогда — да. На, держи.
Молли поймала вещи, которые он кинул ей: спортивные брюки и майку. Его ответ
ранил ее в самое сердце.
— Итак, когда я смогу получить деньги? — Ни за что на свете она не
призналась бы ему в том, с каким страхом ожидала его ответа. Деньги уже не
интересовали ее. Молли знала, что, получив расчет, она потеряет его
навсегда.
Он рассмеялся, но веселья не было в его смехе.
— До моего отъезда.
— И когда это произойдет?
— Я дам тебе знать. Наверное, скоро.
— Тебе не следовало так располагать к себе детей. Делать с близнецами
уроки, покупать Эшли платье, учить Майка играть в баскетбол. Они ведь не
догадываются, что вскоре ты навсегда исчезнешь из их жизни.
— Они переживут.
— Да, я тоже так думаю, — горько произнесла Молли, зная, что эти
слова относятся и к ней самой. Только ей будет тяжелее пережить расставание,
и пройдет долгое время, прежде чем она справится со своей печалью.
— Я дам тебе свой чикагский телефон. Если что-нибудь понадобится — тебе
или любому из вас, — вы сможете позвонить мне.
— О да, что-то вроде благотворительной горячей линии. Не думаю, что мы
ею воспользуемся. Жили же мы без тебя, проживем и дальше.
— Очередная галочка в списке уложенных в постель, да?
Молли напряглась, чувствуя прилив негодования.
— Ты правильно понял.
— Будешь переодеваться? Мне нужно возвращаться.
— Конечно. Я не стану задерживать ценного общественного деятеля,
отвлекая его от работы. — Сказав это, Молли отпустила платье, и мягкий
шелк сполз на талию, обнажив груди.
Уилл молча наблюдал за ней, пока она снимала через ноги платье, потом
порванные колготы и трусы. Какое-то мгновение она стояла совершенно нагая в
лунном свете и радовалась тому, что вид ее тела приводит его в еще большее
бешенство.
Очередная галочка в списке уложенных в постель. Она
никогда не думала, что слова могут так больно жалить. Он решил, что она
доступна и неприхотлива.
Что ж, — подумала она, — пусть лучше
думает так, чем узнает правду: о том, что она доступна только с ним, потому
что безумно, до боли, влюблена в него
.
Он собирался уезжать.
— Девичья скромность — понятие не для тебя, верно? — спросил Уилл.
— Верно. — Тон ее был наглым и дерзким, поскольку она знала, что
именно это взбесит его.
Но он промолчал. Его взгляд опять пробежал по ее телу, и он отвернулся,
направляясь к машине. Натянув брюки, Молли завязала их шнурком на талии. Они
были слишком велики ей и напоминали о нем, вызывая новую боль. Надев через
голову такую же безразмерную майку, Молли собрала с земли свою порванную
одежду и проследовала к машине.
— Знаешь, я буду скучать по тебе, — сказал он, выруливая на
дорогу.
— Правда? — Молли взглянула на него, и в ней шевельнулась надежда. Может быть, а вдруг...
— Да, правда. Должен тебе признаться. Лучше, чем с тобой, мне трахаться
не доводилось.
Молли на какое-то мгновение оцепенела, впитывая жестокий смысл прозвучавших
слов, которые безжачо-стно стучались в сознание. Потом ярость — горячая,
обжигающая — всколыхнулась в ее душе, словно подоспев на спасение.
— О да? — Голос ее звучал вежливо, даже душевно, блестяще маскируя
боль и гнев, разъедающие душу. Она улыбнулась ему — так же сладко. — Я
бы могла сказать то же самое, но врать не хочется. Мне было хорошо, но
полного кайфа все-таки не испытала.
На том они и расстались. Уилл подвез ее к дому, проводил до двери, потом
развернулся и ушел из ее жизни. Больше Молли его не видела и даже не смогла
попрощаться с ним. Через три дня она получила по почте пакет, в котором
лежал чек на пять тысяч долларов и визитная карточка фирмы по озеленению
с нацарапанными на обратной стороне тремя телефонными
номерами.
Благотворительная горячая линия
— в этом она не сомневалась. Глядя на
карточку и чек, Молли хотелось выть от боли и обиды, и краски жизни разом
померкли для нее.
Поскольку это молчаливое послание несло в себе страшную правду: Уилл
действительно навсегда ушел, из ее жизни.
Прошло более трех недель. Сезон скачек в Кинленде окончился, и Молли
вернулась к своим повседневным обязанностям на Уайландской ферме. Ходили
слухи о том, что обвинения были предъявлены некоторым членам жюри и
ожидались новые разоблачения, касающиеся ряда тренеров, но никто не мог
утверждать ничего определенного, так что сенсационных событий не
последовало. Несколько лошадей с Уайландской фермы были переправлены на
другие ипподромы для участия в сезонных скачках, но подопечные Молли
остались в конюшнях, так что работы ей хватало. Дон Симпсон уехал вместе с
Табаско Соусом, и для Молли это оказалось как нельзя более кстати, поскольку
настроение не располагало к чересчур активной работе. Она с трудом
заставляла себя вставать по утрам, и трудовые будни проходили для нее словно
во сне.
Отсутствие Уилла она переживала как физическую боль, которая никак не
отступала, хотя она и старалась не поддаваться ей. Впервые в жизни ей не
удавалось загнать неприятные мысли в ту черную дыру, куда она прятала
мрачные воспоминания. Боль, которую она не могла подавить, казалось,
поселилась в ней навечно.
Братья и сестры тоже скучали по Уиллу, но, к немалому удивлению Молли,
острее всех переживал разлуку Майк. Мальчик сначала хандрил, потом стал
злиться и наконец замкнулся в себе. Молли заподозрила, что он опять связался
с дурной компанией, и с ужасом думала о том, чем все это может кончиться.
Разговоры с Майком были пустой тратой времени. Он или оставался глух к ее
словам, или огрызался на любое замечание.
Тревор бросил Эшли и начал ухаживать за Бет Ocборн, так что к печалям Молли
добавились переживания сестры. Молли вынуждена была признать, что Эшли, не в
пример ей, стойко переносила душевную травму.
Было совершено очередное нападение на лошадь — на этот раз в полях фермы
Кловерлот. Полицейские связались с Томом Крамером, сообщив, что вновь хотят
встретиться с Майком. Приезжали представители полиции штата. К счастью, у
Майка было железное алиби: в ночь нападения он находился дома, в постели.
Все четверо родственников могли это подтвердить.
Джимми Миллер и Торнтон Уайланд наперебой приглашали ее на свидания. Звонили
и несколько друзей Торнтона, с которыми она познакомилась на вечеринке в
доме Уайландов. Молли всем отвечала отказом. Настроение ее в эти дни было
таково, что ей до конца дней своих не хотелось видеться ни с одним мужчиной.
Если не испытывать к ним никаких чувств — тогда зачем встречаться? А если
любить... нет. Любовь к мужчине несла с собой нестерпимую боль.
Во вторую и третью недели ноября лексингтонский охотничий клуб объявил сезон
охоты, и по полям носились оголтелые любители этого удовольствия в погоне за
несуществующей лисицей. Ежегодное появление в округе разодетых в алое
охотников было неизменным предвестником холодной погоды. Действительно,
температура резко понизилась. Деревья сбросили последнюю листву, а сочная
трава пожухла и превратилась в коричневую. Пейзаж стал по-зимнему унылым, и
это как нельзя более соответствовало настроению Молли. Казалось, солнце уже
никогда не выглянет. Самым светлым пятном было радостное известие о том, что
Сьюзан дали роль в школьной театральной постановке
Мудрец из страны Оз
.
Она играла злую ведьму. Самая большая трудность, по словам Сьюзан, была
связана с ведром воды. Девочка, игравшая роль Дороти, все время швыряла его
мимо, и Сьюзан никак не удавалось убедительно умереть, не будучи даже
смоченной водой.
Была среда, Молли на кухне готовила яйца к ужину, вполуха прислушиваясь к
тому, как Сьюзан репетировала роль. Сэм делал домашнее задание, сидя за
столом. Эшли и Майк разбрелись по своим комнатам, тоже занимаясь уроками. В
пятницу Эшли предстояла большая контрольная по химии, и отличная отметка
была ей необходима. У Майка тоже надвигался зачет по общественным наукам.
Молли была бы счастлива, если бы он принес хотя бы удовлетворительную
отметку.
— Ты не уйдешь от меня, милочка... — со злобной усмешкой произнесла
Сьюзан, копируя интонации злой ведьмы.
Молли так часто слышала эти монологи, что, казалось, и сама могла бы сыграть
роль. Смех ведьмы в исполнении Сьюзан отзывался в ней головной болью. Она
поняла, что начинает раздражаться, что, впрочем, было для нее не ново в
последнее время. После отъезда Уилла ее настроение колебалось в диапазоне от
злости до депрессии.
Она знала, что это несправедливо по отношению к детям, но ничего не могла с
собой поделать.
— Поставь это на стол, — грубо прервала Молли монолог Сьюзан,
указывая на тарелки с яичницей. Сама она подхватила тарелки с беконом и
тостами и направилась к столу.
Сьюзан с гримасой недовольства исполнила приказание старшей сестры. Молли
крикнула, приглашая всех к столу.
— Ты еще не подыскала мне костюм? — спросила за едой Сьюзан.
Участники постановки должны были сами позаботиться о своих костюмах. Хотя
Молли и не сказала бы об этом Сьюзан, но в душе она задавалась вопросом,
была роль в спектакле привилегией или же, наоборот. наказанием.
— Нет, но я сделаю обязательно.
— Мне он нужен к следующей среде.
— Я знаю. — Молли надеялась, что в магазине
Гудвилл
она найдет
подходящее допотопное черное шитье. Если же нет, придется походить по
комиссионным. Благодаря заработанным пяти тысячам она сейчас была не так
стеснена в средствах и вполне могла купить костюм для Сьюзан.
Что ж, знакомство с Уиллом принесло хотя бы что-то хорошее.
— Надеюсь, ты не ждешь, что я приду смотреть эту глупую пьесу? —
спросил Майк.
— Меня не волнует, придешь ли
ты, — ответила
Сьюзан. — Твоя мрачная физиономия распугает всех зрителей.
— Заткнись, отродье! По крайней мере, у меня нет таких кроличьих зубов!
— Нет, у тебя только мозги кроличьи, — встал на защиту сестры
Сэм. — За тупость тебя и из школы вышвырнут.
— Прекратите, вы все! Довольно! — Молли сурово посмотрела на
детей. — Не забыли, чему я вас учила?
— Если не можешь сказать ничего приятного, лучше помолчи, — хором
повторили заученное правило близняшки.
Майк свирепо взглянул на них, а заодно и на Молли.
— Какая дурь! — сказал он.
Встав из-за стола, он подхватил свою тарелку и стакан и ушел в гостиную.
Через несколько секунд Молли расслышала звук телевизора. Она понимала, что
ей следует окликнуть его, отругать за грубое поведение, но у нее Не было ни
сил, ни желания. Ее кислое настроение в последнее время, похоже, передалось
всему семейству. Молли не могла припомнить, когда в последний раз они так
ссорились.
После ужина Эшли помогла ей вымыть посуду. Сьюзан и Сэм разрешили продолжить
соответственно репетировать и делать уроки. К Майку Молли не решилась
обратиться с напоминанием о домашних обязанностях. Она знала, что все
кончится очередным скандалом. Проще было сделать все самой.
— Никаких известий от Уилла? — спросила Эшли, вытирая посуду,
которую мыла Молли. Поначалу этот вопрос ей задавал каждый из родственников
по нескольку раз на дню. За последние два дня вопросов не поступало, и Молли
была благодарна детям за эту передышку.
— Нет, — коротко ответила Молли.
— Любовь — тяжелая штука, правда? — Сочувствие, прозвучавшее в
словах Эшли, царапнуло душу, как ноготь, проведенный по стеклу. Она
понимала, что Эшли сопереживает ей, но отъезд Уилла оставался для Молли
открытой раной, и любое прикосновение к ней было болезненным. Даже говорить
о нем было невыносимо больно.
— Жизнь вообще тяжелая штука, — сказала она, передавая Эшли
последнюю сковороду. Отвернувшись от сестры, она взяла миску с объедками,
приготовленную для Порк Чопа, и направилась к двери.
Пес, терпеливо поджидавший ужина под дверью, чуть не сшиб Молли с ног, когда
она появилась на крыльце. Молли накричала на него, и ей тут же стало еще
хуже. Поставив миску на землю, она виновато погладила собаку, которая,
обнюхав еду, принялась уплетать ее.
Какое-то мгновение Молли постояла, обхватив себя руками, вдыхая холодный
ночной воздух. Луна — огромная, желтая — вставала над горизонтом. Крошечные
звездочки мерцали на небе. Поднявшийся ветер колыхал голые ветви дуба.
Обычно Молли слышала тихое ржание или топот копыт, доносившийся с полей, где
паслись лошади. Но сейчас лошади стояли в стойлах — отчасти из-за того, что
травы уже не было в полях, отчасти в целях безопасности, поскольку
злоумышленник все еще не был пойман. Джей Ди со своими помощниками охранял
теперь конюшни, и для лошадей это, конечно, было благом. Но Молли отныне
остро ощущала свое одиночество.
Устремив взгляд на луну, она попыталась представить себе Чикаго: высокие
здания, вечная суета, толпы людей, вереницы машин днем и ночью. В эти минуты
Уилл, наверное, сидит в каком-нибудь маленьком итальянском ресторанчике за
своей любимой лазаньей. С ним, возможно, новая подружка, а может, и старая,
которая ждала его возвращения. Она ведь так и не спросила его, есть ли у
него женщина.
Наверное, у агентов ФБР, как у матросов, были девушки во всех портах,
предположила она.
Мысль об этом была настолько мучительной, что Молли закрыла глаза, пытаясь
прогнать подступившие слезы. Она не станет плакать из-за него. Она
отказывалась плакать. Это было глупо, бесполезно и к тому же не приносило
облегчения. Сделав еще один глубокий вдох, она развернулась и пошла домой.
Было уже за полночь. Чья-то тень метнулась через двор к дому. Он крался
осторожно, зная, что малейший шум вспугнет собаку, и это разрушит его планы.
Собака спала внизу, на кухне. Предыдущие визиты — опытные испытания, если
хотите, — показали, что сон у ночного сторожа крепкий.
Как и у детей, что спали наверху.
Он был взволнован. Нет, правильнее было бы сказать, он ликовал в
предвкушении. Азарт охотника был несравним ни с каким наркотиком. Благодаря
лошадям в последние несколько месяцев он получал это наслаждение в больших
дозах. Сегодня ему предстояло испытать пик ощущений. Он так долго мечтал об
этом, так тщательно планировал и выбрал сегодняшнюю ночь.
Все было готово. Он похлопал себя по карману, проверяя, на месте ли
хлороформ. Ну, конечно же, он ничего не забыл. Он был внимателен и
предусмотрителен, всегда. Надеялся на удачу и в этот раз.
В каком-то смысле сегодня все было, как всегда. А иначе и быть не могло.
Сегодня была годовщина его первой вылазки на эту охоту. Тринадцатая, если
быть точным.
Он специально выбрал такой день.
Над головой висел золотистый шар луны — немой свидетельницы его деяний. Все,
как в первый раз. Она казалась неимоверно большой, такой она бывает только
раз в году.
Ее называли Луной Охотника.
И это тоже казалось символичным, потому что он-то и был охотником.
Смерть Говарда Лоуренса до сих пор не давала Уиллу покоя. Это был
висяк
, а
он не любил
висяков
. Они были вызовом его профессионализму.
Хотя всем остальным очень хотелось трактовать смерть Лоуренса именно как
самоубийство.
Интуиция подсказывала ему, что они ошибаются.
И не то чтобы это что-то меняло. Вовсе нет. Самоубийство или убийство —
неважно, Лоуренс был все равно мертв. Расследование убийств являлось
прерогативой местных полицейских. Но не федеральных агентов.
Он ввел в компьютер кодовый сигнал. Экран загорелся зеленым, потом по нему
поползли строчки информации. Вся информация, которую он накопил в ходе
расследования дела
Скачки
— такой код был присвоен операции, — была
только что передана через
модем
в лексингтонское бюро. Там уже займутся
арестами, обвинениями и прочим. Его работа была выполнена.
— Хочешь пойти выпить, Уилл?
Дейв Хэллум заглянул в дверь кабинета Уилла. Худой и лысый, Хэллум напоминал
Уиллу борзую собаку. Сегодня даже его костюм был серым.
— Не сегодня, спасибо.
Вопрос Хэллума напомнил Уиллу о том, что уже половина шестого. Пора домой.
Домой... а к чему? С отъездом Кевина дом опустел. Он мог бы, конечно,
заказать по телефону пиццу, съесть ее перед телевизором.
Уилл остановил свой выбор на спортзале. Потом можно было бы позвонить Лайзе,
хотя с тех пор, как он вернулся, она потеряла прежнюю привлекательность.
Вот уже несколько лет она склоняла его к женитьбе, но Уилл упорно
сопротивлялся под предлогом Кевина. Теперь, с отъездом сына, который уже не
был преградой их счастью, Лайза действовала все более настойчиво.
Ей было тридцать семь, разведена, и Уилл знал, что она торопится устроить
свою жизнь. При мысли о том, что у них с Лайзой могут быть дети, у него
обострялась язва. Уилл понимал, что любит ее не настолько сильно. Да, это
было так. Он действительно не любил ее.
В кабинет вошел Хэллум.
— Над чем ты работаешь?
— Заканчиваю эту кентуккийскую штуку. Я только что передал последнюю
бумагу этому парню... как его зовут?
— Агента из лексингтонского бюро? Мэттьюз.
— Да, верно. Мэттьюз. Итак, мяч теперь на половине Мэттьюза.
— Ты здорово сработал.
— Спасибо.
— Они доставляли этих лошадей из Аргентины, так ведь? И выдавали их за
американских? Завтра я буду разговаривать с Джорджем Риисом и хочу иметь
полную ясность по этому делу.
— Доклад у вас на столе, — напомнил ему Уилл.
— У меня не было времени прочитать его, — признался Хэллум и,
пройдя через комнату, присел на край стола Уилла. — Расскажи мне.
— Несколько местных тренеров вошли в преступный сговор с целью
организации скачек с участием подставных лошадей, на которых можно было бы
ставить по минимуму, а выигрывать по-крупному. Для этого они подменяли
слабых лошадей на резвых скакунов. Поскольку у нас в стране соблюдается
требование обязательной идентификации лошадей, что делается путем нанесения
губной татуировки, они завозили лошадей из страны, где это не
практикуется, — а именно, из Аргентины. Потом они клеймили резвых
скакунов номером слабой лошади, выставляли чужаков на скачки с участием
слабых лошадей и неизменно выигрывали. Конец истории.
— На первый взгляд, все очень просто. Я удивлен, что тебе понадобилось
две недели, чтобы раскрыть такую аферу. — Хэллум ухмыльнулся.
Уилл знал, когда над ним подшучивают.
— Все прошло бы быстрее, если бы первый осведомитель, которого я нанял,
не солгал мне. Когда я уже сам разобрался в сути происходящего, завершить
дело не составило труда.
— Первый осведомитель — это тот парень, которого, как ты считаешь,
убили?
— Да.
— Мерфи так не думает. Как бы то ни было, это уже решать местным
полицейским.
— Я тоже так считаю.
— Итак, дело закрыто?
— Да, — сказал Уилл.
В открытую дверь кабинета пос
...Закладка в соц.сетях
