Жанр: Любовные романы
Моя королева
...снула молния - зубчатый бросок серебра в ночи. Час был поздний, далеко
за полночь, и он решил, что Элизабет
уже легла. Он войдет тихонько, переоденется и поспит пару часов, чтобы встать
затемно. Если повезет, он будет уже далеко
отсюда, когда она проснется.
Когда Дуглас вошел в дом, огня в очаге не было, не горела и лампа. Было
темно, как в пещере, и так же тихо. Слышен
был только стук дождя по торфяной крыше и по ступенькам.
Дуглас пересек комнату, направляясь к буфету, чтобы отыскать свечу. Он
чуть не подскочил, когда услышал голос,
внезапно раздавшийся из дальнего угла комнаты:
- Я не могла найти свечку.
- Боже мой, мисс. Почему сидите там, в углу? Огонь погас. Здесь холодно,
как в могиле...
- Я знаю. Я не могла уснуть.
- Из-за грозы? - И тут Дуглас вспомнил об ее страхе темноты.
- Постель мокрая.
Дуглас был уверен, что ослышался.
- Что вы сказали? Постель мокрая?
- Да.
Дуглас подошел к буфету и на ощупь нашел в темноте тростниковый фитиль.
Потом отыскал кремень, и через
несколько мгновений в комнате ожил язычок пламени. Он повернулся и посмотрел на
Элизабет. Он едва различал ее в
темноте, при слабом трепещущем свете фитиля.
- Я разведу огонь, а потом позабочусь о постели, - сказал Дуглас и
направился в дальний конец комнаты, где
хранился запас дров.
- Промокла не только постель. С потолка течет, поэтому в комнате все
отсырело.
Только тогда Дуглас осознал, что стоит в мелкой луже. Крупная капля воды
капнула ему точно на макушку и сбежала
по носу вниз. Он смахнул каплю и поднял голову. Шум дождя доносился не только
извне. Над головой с потолка мерно
капало.
- Крыша прохудилась.
- О да, - сказала Элизабет. - Эта противная коза проела крышу насквозь. К
счастью, мне удалось соорудить
укрытие прежде, чем все залило.
Дуглас приподнял мерцающий фитиль. То, что он увидел, было неописуемо.
Элизабет привязала к стропилу обручи, на которых держались ее нижние юбки.
Для этого она использовала
собственный чулок. Обручи выглядели как удлиненный белый колокол, образовавший
навес как раз над тем местом, где
сидела Элизабет.
- Наконец-то от них есть хоть какая-то польза, - сказала она, а Дуглас
молчал, потеряв дар речи при виде столь
хитроумного сооружения. - А вот утром при дойке коровы от кринолина не было
проку, он только мешал.
- Вы доили корову?
Она сердито взглянула на него.
- Разумеется. Ведь вы именно это имели в виду, сказав, что мне придется
самой раздобыть себе молока к чаю?
- Нет, мисс. Честно говоря, я хотел сказал, что вам придется принести
молоко из кладовки, что в задней части дома.
Разве вы ее не нашли?
Всю свою жизнь Элизабет ни в чем не испытывала нужды. Молоко к чаю, свечи,
прочная крыша над головой - все
это всегда появлялось, как по мановению волшебной палочки, готовое доставить ей
удовольствие. Ей нужно было всего лишь
приказать.
- Мне очень жаль, мисс.
- Это не имеет значения. - Элизабет встала. Без обручей ее юбка волочилась
по полу. Но она этого, кажется, не
замечала. - Мне пришлось чем-то заняться, чтобы скоротать время. Я приготовила
суп - с помощью Эйтни, но, боюсь, он
давно остыл. Огонь погас недавно. Тогда я...
Она замолчала, потому что внезапно над головами у них раздался треск. А
потом с громким уханьем крыша рухнула.
Элизабет закричала от неожиданности и страха, Дуглас схватил ее за руку и
потащил прочь, а на них падали потоки
воды, куски торфа и стебли тростника.
- Идите сюда, мисс, - позвал он, укрывая Элизабет своим пледом. - Сегодня
здесь не поспишь. Пойдем в коровник
- там сухо и тепло.
Дуглас вывел ее наружу. Элизабет шла, прижимаясь к нему, по грязной
тропинке и шлепая по лужам. Она чувствовала,
как грязь чавкает у нее под ногами; у нее мелькнула мысль, что ее шелковые
туфельки безнадежно испорчены.
Когда они остановились, она услышала звук открываемой и закрываемой двери,
потом поняла, что Дуглас отпустил ее,
хотя она так и осталась стоять крепко укутанной в плед. В коровнике пахло свежим
сеном и теплым животным. Было темно,
слишком темно. В доме по крайней мере было окошко и слабый свет луны для
утешения. Здесь же ее окружала кромешная
тьма.
Элизабет услышала в темноте какой-то шум и знакомое блеяние. Но она
слишком промокла и озябла, чтобы обратить
на это внимание. Она стояла, точно примерзнув к месту, где Дуглас ее оставил, и
ждала.
Через мгновение затеплилась лампа, осветив маленький коровник. Элизабет
облегченно вздохнула и увидела Дугласа.
Как она и ожидала, он промок до нитки, и ей стало его жаль. Мокрые волосы
падали ему на глаза и вились вокруг
ушей. Ноги были забрызганы грязью, рубашка прилипла к телу.
- Можно было бы добежать до дома Эйтни, но это довольно далеко, а дождь
припустил вовсю. - Лицо у него стало
озабоченным. - Да вы ведь дрожите, как овечка, мисс. - Он взял ее за руки. - И
руки как ледышки. В доме есть запасные
пледы. Я сейчас принесу.
Первым побуждением Элизабет было попросить его не покидать ее, но она не
могла говорить, так стучали у нее зубы.
Пока Дуглас не заговорил об этом, Элизабет и не подозревала, как ей зябко.
Теперь руки у нее дрожали, а пальцы не
сгибались, окоченев от холода.
Ей казалось, что прошло уже несколько часов после возвращения горца, хотя
на самом деле то были всего лишь
минуты.
Дуглас вошел в коровник с охапкой пледов и кувшином. Он быстро открыл его
и сунул в руки Элизабет:
- Пейте.
- Что это?
- Виски.
Элизабет покачала головой:
- Нет, не надо.
- Пейте, мисс. Это вас согреет.
Ей было слишком холодно, чтобы она могла протестовать, и с каждым
мгновением становилось все холоднее.
Элизабет дрожащими руками поднесла кувшин к губам и сделала маленький глоток.
Этого оказалось достаточно, чтобы все
ее внутренности точно охватило огнем. Она скривилась и отдала кувшин Дугласу,
который поднес его к губам и сделал
добрый глоток.
Потом Дуглас отвел Элизабет к другой стене коровника, подальше от коровы,
козы и кур на насесте, всполошившихся
при виде людей. Элизабет ждала, пока Дуглас, расстелив пледы, сооружал постель
на охапке свежего сена.
Вдруг Элизабет почувствовала, что глаза ее закрываются от усталости и что
она вот-вот уснет. Виски угнездилось в ее
желудке, отчего Элизабет чувствовала тупое, но приятное тепло. Она вспомнила
свою постель в Дрейтон-Холле, мягкие
надушенные подушки, огромный мраморный камин, в котором всегда пылал и ревел
огонь. Ей страшно захотелось
почувствовать запах чистых простыней, согретых грелкой с горячими углями, она
мечтала о чашке горячего чаю. Она не
осознавала, что Дуглас вернулся к ней, пока не почувствовала, что его руки
расстегивают крючки на ее платье.
- Что вы делаете?
- Вы вся промокли, мисс, и простудитесь, если не снимете все это. Я
оставлю на вас сорочку, но вам нужно
согреться, а не то схватите лихорадку.
У Элизабет недостало сил сопротивляться.
В два счета Дуглас снял с нее платье и корсет, и теперь Элизабет стояла и
дрожала в одной сорочке. Дуглас помог ей
лечь на спину в постель и закутал в тяжелый плед.
Она уже наполовину спала, когда он задул лампу, и девушка почувствовала,
как он опустился на сено рядом с ней. Ей
показалось, будто он что-то сказал, но она не поняла, что именно. Тепло его тела
подействовало на нее мгновенно. Оно было
таким заманчивым, что она, сама того не сознавая, повернулась к Дугласу и
спрятала голову на его крепкой и широкой груди.
Он обнял ее, обдавая жаром своего тела, и девушка тихо и сладко вздохнула.
Убаюканная ровным биением мужского сердца у ее щеки, Элизабет перенеслась
в объятия Морфея, так и не поняв, что
тело, которое крепко прижимается к ней, совершенно нагое.
Глава 17
Всякий, кто знал Эйтни Маккиннон, не без оснований считал ее женщиной
здравомыслящей. Она вырастила сына
Родерика одна, без мужа, и он превратился в прекрасного молодого человека,
такого же сильного, как отец, такого же
умного, как мать, и настолько красивого, что он кружил головы всем женщинам от
шестнадцати до шестидесяти лет. Когда
ее муж неожиданно умер от лихорадки спустя всего четыре месяца после появления
на свет Родерика, Эйтни оставила
материк вместе с грустными воспоминаниями и вернулась туда, где родилась, - на
остров Скай, чтобы вырастить сына,
окруженная любовью и помощью своих родных и друзей.
Мало что могло удивить Эйтни. Она не могла бы прожить более полувека в
Хайленде, не испив причитающейся ей
чаши горестей. И все-таки Эйтни первой призналась бы, что она была поражена,
когда однажды летним вечером глава клана
Маккиннонов Йен Даб прибыл к дверям ее уютного домика в горной долине и попросил
ее взять на воспитание его
племянников, Дугласа и Йена, которые только что потеряли мать.
- Я старший брат их родителя, я буду теперь им отцом, - сказал глава
клана, - но им требуется женщина
терпеливая, с горячим и жертвенным сердцем, здравомыслящая, мудрая и выносливая.
Такая женщина, решил Йен Даб, как Эйтни.
Она поняла, что ей оказали честь, что ее выбрал сам глава клана, и охотно
взяла на себя ответственность за двух сирот.
Это было примерно два десятка лет тому назад. С тех пор она растила двух
пареньков, как родных сыновей, видела, как
Дуглас возмужал и превратился в человека несгибаемой доблести и чести, как он
изо всех сил старался быть достойным
памяти своего отца, которого никогда не знал. Йен был порывист, он всегда
поступал по первому побуждению, не думая о
последствиях. Дуглас был склонен к размышлениям, он всегда тщательно взвешивал
все "за" и "против", прежде чем
поступить так или иначе.
Здравомыслящий человек, он редко принимал сомнительные решения. Поэтому-то
Эйтни, которая стояла сейчас в
открытых дверях коровника, спрашивала себя, не обманывают ли ее глаза.
Солнце поднималось все выше. Она склонила голову набок. Вообще-то свет еще
был неяркий, и час ранний, и ее глаза
были уже не такими ясными, как когда-то, но она не могла ошибиться: Дуглас спал
на сене, голый, как в миг своего
появления на свет, и обнимал при этом девушку, к которой он, по его заявлению,
не питал никаких чувств - ту самую
девушку, которая, по его словам, тоже ничего к нему не испытывает.
Эйтни стояла в нерешительности, держа в руках корзину с грязным бельем.
Медленная улыбка показалась на ее губах.
Она размышляла, что ей делать при виде такой неловкой сцены. Конечно, можно было
повернуться и уйти, но ведь на них
может наткнуться всякий, кто окажется поблизости, и Дугласу пришлось бы все
объяснить.
На самом деле, призналась Эйтни, ей было довольно любопытно узнать, почему
исподнее Элизабет развешано на
стропилах в доме, а парочка в коровнике висит друг на друге.
Она посмотрела на козу, которая просунула голову в дверь:
- Интересно, что же произошло здесь вчера вечером, а?
Коза заморгала и затрясла рогатой головой.
Наконец Эйтни покончила с размышлениями и решила просто кашлянуть. Это
будет вежливо и деликатно, а если
кашель их не разбудит, тогда она пустит в ход коровье ботало, что висит на
стенке.
Эйтни тихонько кашлянула и, отступив, стала ждать.
Первым пошевелился Дуглас. Он всегда спал очень чутко и теперь медленно
перевернулся на спину и, щурясь,
посмотрел на стропила. Лежащая рядом с ним Элизабет крепко спала. Казалось, ее и
пушками не разбудишь.
Эйтни подождала, пока Дуглас сел на сене, и заговорила:
- Повезло тебе, что вас нашла я, а не старуха Лилиас. Ей девяносто семь
лет, она пережила пять восстаний, без
посторонней помощи дала отпор четырем сторонникам Кромвеля, родила шестнадцать
детей, схоронила троих мужей, но я
совершенно уверена, что, увидев, как ты в чем мать родила лежишь в коровнике,
она сыграла бы в ящик.
- Боже! - Дуглас нашарил плед и прикрылся. - Какого черта ты здесь делаешь
в такую рань?
- Это я должна задать тебе такой вопрос, Дуглас Мак-киннон. Это ведь не я
сижу здесь голышом, верно?
Дуглас нахмурился, встал и быстро обернул плед вокруг своих бедер.
Несмотря на то что Эйтни была на добрых два
десятка лет старше его и вытирала ему сопливый нос, когда он был мальчонкой, она
не могла не признать, что он был
прекрасным образчиком мужской красоты. Нетрудно понять, почему эта девушка
увлеклась им.
Эйтни смотрела, как Дуглас провел рукой по волосам, бросив взгляд на все
еще спящую Элизабет. В конце концов он
заговорил почти шепотом:
- Крыша в коттедже протекла.
- И ты решил, что, развесив ее исподнее на стропилах, ты поможешь делу?
- Нет. - Мрачно сжав губы, Дуглас вывел Эйтни на солнечный свет. Его лицо
было в отросшей за ночь щетине,
волосы спутались и падали на глаза. Брови сдвинулись к переносице. - Это она
повесила, чтобы защититься от дождя, пока
я не пришел вечером.
- Ну что же, это объясняет, конечно, как обручи оказались привязанными к
потолку, но почему ты решил раздеться
донага...
- Огонь уже к тому времени погас, - прервал ее Дуглас. - Она озябла,
промокла и вся дрожала. Я решил, что она
заболеет, вот и попытался согреть ее теплом своего тела. Моя одежда тоже вымокла
до нитки, иначе я не стал бы ее снимать.
Эйтни скептически подняла брови:
- Понятно.
- Ничего между нами не было. Ничего.
- Ну да, мальчик, но точно эти же слова заставили тебя жениться на этой
девушке, когда ты проснулся в ее постели в
прошлый раз.
Дуглас замолчал. Этого он не мог отрицать.
- Так зачем ты пришла? - спросил он наконец.
- Я обещала девушке, что возьму ее с собой на ручей нынче утром -
постирать белье. - Эйтни указала на корзину,
которая стояла на земле у ее ног. - Я думала, что к этому времени ты уже уедешь.
- Именно это я и собирался сделать до вчерашнего вечера. Теперь придется
остаться и починить крышу.
- Само собой.
Эйтни долго смотрела на Дугласа, потом медленно покачала головой. Она
решила, что свои мысли лучше держать при
себе.
- Ладно, я возьму девушку с собой на ручей. У нее будет чем заняться, пока
ты чинишь крышу. Пойдем, собери
грязное и найди, чем получше прикрыться, пока я ее разбужу.
- Вы уже кончили топтать одеяла, мисс? А, мисс?
Элизабет хотя и слышала краем уха Эйтни, но оставила ее слова без
внимания. Босая, она стояла по икры в мыльной
воде в лохани, юбки ее были заткнуты за пояс, и она прилежно изучала местный
ландшафт, на переднем плане которого
Дуглас стоял на коньке крыши, в одном килте.
Святые небеса, этот человек сложен как бог!
Как ни ужасалась собственному поведению Элизабет, она снова и снова
поглядывала на горца. Она говорила себе, что
дело вовсе не в том, что он ей приглянулся. Нет, она просто очарована его ладной
работой, тем, как он по старинке кладет
крышу из одинаково нарезанных кусков дерна, поросшего болотной травой и
вереском.
Но в глубине души Элизабет знала, что очарована силой, которую выдавали
его движения, тем, как от солнечного
света при движении играли мышцы его плоского живота, и каждый мускул выделялся,
точно массивный камень.
Что это такое с ней происходит? Она и вправду не в состоянии оторвать от
него глаз. Невероятно!
Элизабет всегда считала, что если ей когда-нибудь в самом деле доведется
полюбить мужчину, это будет человек,
равный ей по интеллекту, с которым можно будет говорить о политике и философии.
Человек этот не станет пытаться ее
подавить, а будет поощрять ее любопытство, уважать ее мнение, пусть даже оно и
не совсем совпадает с его мнением. Это
будет человек чести, мудрый, терпеливый и сострадательный...
...идеальный человек, которого, ясное дело, просто не существует.
- Мисс, вы меня слышите?
- А? Ах, одеяла! - Она быстро взглянула на Эйтни. - Да, да, я думаю, они
уже чистые.
Элизабет вышла из лохани. С ног стекала вода, и она пошла босиком туда,
где бежал по камешкам прозрачный и
холодный ручей. Эйтни дала ей свою юбку на время стирки и показала, как собрать
длинные волосы под платок, чтобы они
не падали во время работы на лицо. Легкая полотняная сорочка и свободный корсаж
поначалу казались Элизабет почти
неприличными. Но после тяжелой работы, когда она то наклонялась, то становилась
на колени, то терла одежду, то топтала
ногами одеяла, удобства взяли верх над стыдливостью. Теперь уже Элизабет думала,
что она вряд ли когда-нибудь наденет
кринолин. Элизабет посмотрела на Эйтни, которая молча стояла у ручья на коленях
и оттирала рубашку плоским круглым
камнем. Та встала, разгибая пальцы и изогнув спину, чтобы размять затекшую от
работы поясницу. Потом она набрала в
ладони воды и плеснула себе на лицо, чтобы освежиться.
- Ах, мисс, - сказала Эйтни, - хорошенько умойтесь, не то ваше личико
станет красным, точно клюква.
Элизабет опустилась на колени на берегу ручья и опустила руку в воду, а
потом коснулась ею лица. Вода казалась
ледяной по сравнению с разгоряченной кожей. Где-то краешком сознания она
услышала голос матери, которая велела ей
покрывать голову, выходя из дома, иначе на лице появятся веснушки.
- И это приведет к тому, что вы будете выглядеть как темнокожая пятнистая
дикарка, - говаривала герцогиня, имея
в виду далекий воображаемый остров, о котором когда-то читала в романе, где
население бегает полуголым в набедренных
повязках и издает, переговариваясь, гортанные крики.
- У леди кожа должна быть белой, как росистый цветок, и мягкой, как лучший
китайский шелк. - Герцогиня и ее
дочери провели много прекрасных летних дней, обильно умащенные смесью очищенного
воска с уксусом и даже с соком
белой лилии, дабы сохранить лица белыми, точно обеденные тарелки. Герцогиня
пыталась, хотя и безуспешно, приохотить к
этому занятию и свою старшую дочь. Но это, как правило, ни к чему не приводило -
эти ухищрения только вызывали у
Элизабет ярость.
Потом женщины полоскали и выжимали одеяла досуха, держа их за оба конца
над ручьем и выкручивая до последней
капли воды. За работой Эйтни тихонько напевала какую-то незатейливую песенку, а
вездесущая коза с довольным видом
жевала прибрежный тростник и траву.
К тому времени, когда они отжали последнее одеяло, Элизабет казалось, что
руки у нее одеревенели и совсем ее не
слушаются.
- Я думаю, что мы вроде бы управились со стиркой, - сказала Эйтни, собирая
в корзину еще влажное белье. -
Сейчас мы развесим все сушиться на можжевельнике, а сами пока...
Она не договорила.
Элизабет обернулась посмотреть, почему замолчала Эйтни. Она увидела, что
та с искаженным от ужаса лицом
уставилась на ручей.
- Эйтни! Что случилось? - Элизабет тоже посмотрела вниз по ручью, но
увидела только солнце, отражающееся в
быстрой ряби на водяной глади.
Эйтни не отвечала. Глаза ее не отрывались от той же ряби, которая
постепенно удалялась. Потом ее руки задрожали, и
она уронила рубашку. Элизабет нагнулась, чтобы поднять ее, и в это время большое
черное облако перекрыло солнечный
свет, и вся долина погрузилась в тень.
- Вы что-нибудь увидели там, Эйтни? Что именно?
Эйтни обернулась. Глаза у нее были пустыми.
Она что-то пела по-гэльски, снова и снова повторяя дрожащим голосом одну и
ту же фразу. Глаза ее были полны боли,
в них блестели слезы. Элизабет подошла к женщине и сжала ее руки в своих
ладонях, надеясь унять их дрожь.
- Эйтни, прошу вас, ведь я вас не понимаю. Скажите мне, что случилось? Что
вас так встревожило?
Но Эйтни только дрожала, бормоча все ту же странную фразу, а слезы
медленно текли по ее лицу. Только ее она и
успела сказать, перед тем как потеряла сознание.
Дверь дома, в котором жила Эйтни, скрипнула, и Элизабет подняла взгляд от
огня.
- Вы вернулись.
Дуглас ушел уже давно, несколько часов назад, и она уже начала опасаться
за него.
- Да, мисс. Я его нашел, но на это потребовалось время.
В дом вошел Родерик и направился к креслу-качалке, в котором у огня
сидела, закутавшись в плед, его мать. Он стал
перед ней на колени, взял ее руки в свои и заговорил по-гэльски. Едва Эйтни
увидела его, в ее глазах появился какой-то свет,
и они заблестели от стоявших в них слез.
- Пошли, мисс, - сказал Дуглас, жестом предлагая Элизабет идти за ним. -
Оставим их одних.
- С ней все будет хорошо? - спросила Элизабет, когда они медленно пошли по
сумрачной долине. "У горца усталый
вид, - подумала она, - словно он не спал несколько дней".
- Да, раз теперь с ней Родерик. Жаль только, что не сразу удалось его
отыскать. Он был на материке, а переплыть
пролив оказалось делом долгим.
Прошло некоторое время. Тишину нарушал только звук их шагов и ветер,
дующий в высоком камыше. Воздух
наполнял пьянящий сладкий запах можжевельника. Где-то новорожденный ягненок
жалобным блеянием звал мать. Сбоку от
Элизабет медленно шла коза, прядая ушами. Она сопровождала ее все время с тех
пор, как что-то случилось с Эйтни у ручья,
словно чувствовала тревогу. Странно, но присутствие животного немного успокоило
Элизабет.
- Дуглас, а что означает "bean nighe"?
Дуглас остановился:
- Почему вы спрашиваете?
- Эйтни произнесла эти слова перед тем, как упасть без чувств.
Дуглас посмотрел на девушку, но ответил не сразу. Наконец он проговорил:
- Это слово на гэльском означает "прачка".
Элизабет удивилась:
- Не понимаю, что так ее огорчило?
Дуглас долго смотрел на нее.
- Вы верите в волшебство, мисс?
Этот вопрос застал Элизабет врасплох.
- Я, кажется, никогда серьезно об этом не думала. Разумеется, я читала о
феях и о прочих подобных явлениях. Но ни
к какому выводу не пришла. - И тут она поняла, почему он спросил ее об этом: -
Это поэтому Эйтни сегодня так
расстроилась? Ей показалось, что она увидела что-то, кого-то у ручья?
Дуглас посмотрел на нее.
- В Хайленде существует поверье о призраке, он называется "bean nighe".
Считается, что это призрак женщины,
умершей родами, и ей суждено до скончания века стирать белье в реке.
- Но я все равно не понимаю, почему это так подействовало на Эйтни?
- Считается, что, когда кому-то является "bean nighe", она стирает одежду
тех, кто скоро умрет. Слова, которые
повторяла Эйтни, означают: "Твою рубашку, твою рубашку стираю я".
- Значит, Эйтни верит, что призрак, которого она увидела, пел песню, чтобы
предупредить ее?
- Да. И она считает, что прачка стирала рубашку Родерика.
Внезапно Элизабет обдало холодом.
- Вот почему вам так хотелось его найти. Но ведь Эйтни знает, что с
Родериком все в порядке, что ничего с ним не
случилось.
- Но она считает, что ему грозит опасность.
- Это ужасно!
Дуглас остановился и посмотрел на нее.
- Что такое?
Он хотел было ответить, но вместо этого только молча смотрел на нее. Можно
ли объяснить, как он восхищается ею, и
с каждым днем все больше и больше? Ему не хотелось говорить ей о призраке из
опасений, что она отнесется к его словам с
презрением или посмеется над ним и над верованиями его народа. Но этого не
произошло.
И пока Дуглас смотрел на нее, он понял, что с каждым днем Элизабет
становится ему все ближе и роднее.
Дуглас коснулся пальцем ее подбородка. Элизабет ничего не сказала, но он
услышал, что она вздохнула и затаила
дыхание. Глядя ей в глаза, он видел несколько ипостасей ее личности: благородная
леди, ранимая девочка, стесняющаяся
признаться в том, что боится темноты, нежная девушка, такая красивая, что он и
представить себе не мог, что такие бывают.
Не раздумывая, он наклонился и поцеловал ее.
Еще мгновение - и он пропал.
Дуглас ногой распахнул дверь и прошел через всю комнату к постели, не
отрывая губ от рта Элизабет.
Когда он положил Элизабет на тюфяк, набитый свежим ароматным вереском,
который сам собрал в это утро, он
подумал, что никогда в жизни не видел никого красивее этой женщины... его жены.
Ее большие глаза сияли. Она не сказала
ни единого слова. Молча она потянулась к нему, ища новых поцелуев.
Дуглас нашарил узел ее платка и развязал его. Ее волосы разлились по ее
плечам огненно-золотым потоком. Он
поцеловал ее в подбородок, в шею, потеребил мягкую мочку уха. Он высвободил руки
из спутанных волос и медленно отвел
ее голову назад, чтобы еще раз поцеловать.
Он почувствовал, что ее руки скользнули вверх по его предплечьям, и их
пальцы сплелись.
- Мне нужно видеть вас, - прошептал он, проведя рукой по контуру ее лица.
Он потянул завязки ее блузки. - Боже
милосердный! Как вы хороши!
Грудь у нее была нежная, пышная. Он гладил ее тонкую кожу, теребил сосок,
пока он не затвердел и не задрожал,
услышал ее стон и свое имя, которое она произнесла шепотом один раз, потом
второй.
Это было самое приятное, что он слышал в жизни.
- Закрой глаза, милая, - прошептал он ей на ухо. - Сегодня ночью тебе
нечего бояться темноты.
Он развязал шнуровку, стягивающую ее стан, и отбросил прочь ее юбки.
Теперь девушка была почти нагой. Дыхание его убыстрилось, тело запылало
при виде Элизабет, лежащей перед ним в
одной сорочке. Он стянул с себя через голову рубашку и увидел, как затрепетали
ее ресницы. Он наклонился к ней, и его
грудь прижалась к ее груди. Он нежно поцеловал ее в нос, а потом снова в губы,
глубоким и долгим поцелуем, и
почувствовал, что ее тело тает от наслаждения под его ласками. Когда он взглянул
на нее, освещенную лунным светом, то
увидел, как быстро поднимается и опускается ее грудь; она лежала с закрытыми
глазами, остро ощущая нечто такое, чего
никогда не знала... но она будет помнить это до конца дней своих.
Дуглас отстранился от девушки. Он может взять ее, это очевидно, и с
мучением, которое он испытывал, будет
покончено. Он может ласкать ее, упиваться ее нежностью и запахом. Господи, как
он жаждет этого! Никогда в жизни не
хотел он женщину так сильно. Но как бы ни было сильно его желание, в глубине
души он знал, что этого нельзя допустить.
Если он поддастся своей похоти, его судьба будет совсем иной. Но можно подарить
Элизабет такое наслаждение, что она до
конца дней своих запомнит эту ночь, эти ласки... и его самого.
Его губы скользнули по ее телу вниз, покрывая поцелуями шею, грудь и
твердые соски, пока она не стала выкрикивать
его имя. Он прижался к ней и почувствовал, что она приподняла бедра, раскрываясь
навстречу ему. Он сбросил с себя
жаркий шерстяной килт, и теперь ничто не мешало их соединению.
Когда он коснулся языком ее лона, она приподнялась на кровати со
сдавленным выкриком:
-
...Закладка в соц.сетях
