Жанр: Любовные романы
Следы на пляже
...ивал он. — Все просто
прекрасно...
Слова звучали так неубедительно. Могла ли Нелл чувствовать, что сердце его
разрывается в грудной клетке? Если у нее и были какие-то представления о
том, что творится в его голове, то те слова, которые он выкрикнул бы ее
матери, покинувшей их, навсегда ранили бы ее.
Буря пронеслась над проливом Лонг-Айленда, оставив после себя тишину,
прохладу и чистый воздух. Все было пронизано сыростью. Удивительнее всего
было то, что Нелл крепко спала. Ее дыхание было таким ровным, как в
младенчестве, когда Эмма еще была с ними. Она даже не пошевелилась, когда
отец положил ее в кровать.
— Нелл, — позвал он тихо, чтобы проверить.
Она спала, как спит смертельно усталый человек.
Джек испытал полное изнеможение, увидев это. Он и сам устал. Небо было
совершенно чистым. Он взглянул на часы: половина шестого. Он был так
напряжен, что казалось, вот-вот взорвется. После грозы было прохладно, но он
весь пылал. Если поторопиться, он может сбегать и быстро искупаться. До
пляжа было меньше минуты хода.
Завязав кроссовки, он еще раз проверил, спит ли Нелл: да, спит. Он бесшумно
выскользнул наружу, закрыв за собой дверь. Он начал спускаться вниз по
извилистой тропинке легкой рысцой, но быстро перешел на спринт, соревнуясь в
скорости с собственными чувствами. Бег отдавался в ушах. Берег уснул. Над
головой в темной синеве неба сверкали звезды. Ему хотелось закричать так,
чтобы разбудить весь мир. Разбудить Эмму.
Когда он добрался до того места променада, где впервые встретил свою жену,
он снизил темп. В груди побаливало, и он похлопал по ней рукой. Что, если он
сейчас вдруг умрет? Это было бы такое облегчение, боль исчезла бы, прошло бы
смятение от нахлынувшей неприязни к Эмме, от негодования на нее за
теперешние страдания его и Нелл, и не было бы никаких мыслей. Но мысль о
том, что пришлось бы оставить Нелл, отрезвила его, прогнала все сомнения.
С приближением рассвета светлая дымка появилась на востоке, освещая небо.
Звезды казались белыми шарами, а ярче всех сияла утренняя звезда. Джек сел
на скамью на променаде, чтобы снять кроссовки. И тут он увидел Стиви.
Она перешла мостки в двенадцати ярдах от него, в полной тишине. Она едва ли
выглядела как человек, вышедший из темноты, она скорее походила на призрак.
Он видел ее прыжок на песок, потом легкий бег по твердому берегу, ниже
полосы прилива. Она остановилась почти рядом с тем местом, где он сидел. На
миг ему показалось, что она его заметила. Он затаил дыхание.
Но она повернулась в сторону пролива. Казалось, она пристально всматривается
во что-то на востоке, приветствуя наступающий день. Она широко раскинула
руки, как бы желая обнять все вокруг. Джек почувствовал, что этот образ он
запомнит надолго. Он напряг зрение, чтобы видеть сквозь темноту, и увидел,
как ее платье упало на песок.
Ее обнаженное тело белело в свете звезд. Он увидел изгибы ее груди и бедер и
глубоко и медленно вздохнул. Он пересел на самый край скамейки. Она вошла в
воду сразу, не остановившись, чтобы привыкнуть к ее холоду.
Он следил за ее головой, за сильными ударами рук, она уплывала по прямой.
Венера, висевшая на западе, освещала ее след. Джек вытянул шею, чтобы не
терять ее из виду. Он чувствовал себя виноватым, предателем. Но его вывел из
равновесия всплеск страсти, и ему хотелось только добежать до кромки воды,
нырнуть, быстро поплыть и встретить Стиви в морских волнах.
На момент он потерял ее из вида, накатил страх — где она? Не случилось ли
что? Он всматривался в воду вокруг наплавного мостика, около пятидесяти
ярдов от берега и большого утеса, стоявшего позади него.
Она не нуждалась в спасении: она обогнула плот и плыла прямо к большому
утесу. Джек вспомнил, как он плавал туда, когда был мальчишкой. Утес был
большой, гранитный, настоящее место кораблекрушений. Его поверхность была
покрыта мидиями и морскими уточками, в шторм туда выбрасывало сети для ловли
омаров, их части свисали с зазубренных скальных обнажений. Джек проследил,
как она вышла из моря, поднялся на вершину утеса. Она была обнаженной и
прекрасной, и черная вода оттеняла серебристое сияние ее тела. Она вновь
раскинула руки, как будто раскрывая объятия невидимому возлюбленному, а
потом быстро нырнула в воду, постепенно приближаясь к берегу. Увидит ли она
его? Сердцебиение у Джека участилось. Он разрывался пополам — от сознания,
что должен скрыться, и желания встать так, чтобы она его увидела.
Но он не двигался. Она купалась перед рассветом. Это был ее берег. Он знал,
что по справедливости это так. Она владела этим белым песком, глубоким синим
морем, гранитом, кварцем, лунным камнем и морской гладью, таинственными
морскими травами, она была владычицей этих мест. Все эти люди, которые
приходили сюда днем полежать на солнце и сидели на своих подстилках, под
своими зонтами и в своих шезлонгах, исчезли, подчиняясь тайной магии.
Стиви владела этим. Тихо отступая, Джек почти начинал верить, что это она
вызвала бурю, остудила ночь. Ему хотелось остаться, чтобы еще раз увидеть ее
тело, только еще ближе, посеребренное морской водой. Он был в трансе. Одна
его часть хотела ощутить вкус соли на ее коже, другая знала, что это было
преступно, хотя и не знала, почему. Однако желание дождаться ее было таким
сильным, что он чувствовал, как его тянет вниз, вниз — к полосе прилива.
Надеясь, что она его не видит, он быстро схватил свою обувь и бросился назад
по песчаной дорожке, к дому, где спала его дочь.
Стиви увидела Джека на променаде, когда заканчивала свой заплыв. Ее сердце
затрепетало — ждал ли он ее? Видел ли он ее обнаженной? Как ей выйти из
воды, если он будет там стоять? Она следила за ним с неприязнью, как будто
он собирался подойти к ней. Но вместо этого он отвернулся, подобрал свои
ботинки и заторопился прочь.
Берег был снова ее берегом, как и каждый день в это время. Ей хотелось
ощутить покой и слияние с таинственным ритмом земли — то, что она ощущала
всегда, но вместо этого она почувствовала почти бешенство.
Глядя на него, в эти короткие секунды перед тем, как он отвернулся, она
ощутила его острую тоску. Она могла прочесть ее в его позе. Она знала это
сердцем, потому что чувствовала то же самое. Со времени детства, с тех пор,
как ушла ее мать, Стиви не оставляло чувство безнадежной жажды любви, она
удовлетворяла его всеми возможными способами. Она влюблялась так сильно и
так неудачно, путешествовала и старалась бежать от себя самой, пыталась
дотянуться до звезд, которые на поверку оказывались дешевыми лампочками.
Эта жажда была глубокой и неизменной, она знала, что будет продолжать искать
любовь до тех пор, пока не найдет ее. И она также знала, что каждый день
находит ее во всем: в природе, в своих предрассветных купаниях, в Тилли и
своих птицах, в секретах и интимностях Нью-Йорка. Она надеялась, что этот
мужчина обретет ее в том, что у него есть всегда и никогда не
исчезнет, — в любви своей дочери. Она удивилась — кто же оставался с
Нелл, пока он находился на берегу? Может, у него есть подруга? А может,
нет...
Во всяком случае, ничто не объясняло ее волнения, которое она ощущала, когда
натягивала платье на голые плечи, бежала босиком по песку и через деревянный
мостик, вверх по каменной лестнице. Каждое ощущение отзывалось уколом в ее
сердце. Она слышала быстрые редкие капли, срывающиеся, когда она собирала
маленьких жучков из серебристой паутины среди покрытой росой травы:
волшебной скатерти
, как она называла ее в детстве.
Она думала о том, что однажды сказал ей отец:
Стиви, есть два способа
видеть мир. Ты можешь верить либо в то, что в мире нет ничего таинственного,
либо в то, что тайна скрыта в каждой мелочи
. И собираясь покормить свою
благоденствующую ворону, она думала и о том, каким образом она
почувствовала, что Джек наблюдает за ее купанием, и о том, что у нее не было
выбора между способами видеть мир, но она верила в тайну.
— Хочешь споем
Лимонное дерево
? — спросила Нелл во время
прогулки с группой двумя днями позже. — Меня научила моя тетя.
Пегги обрадовалась:
— Мама с Тэрой тоже поют эту песню. Они кружатся, играя на гитаре. Это
просто здорово.
— Держу пари, Стиви тоже ее поет, — сказала Нелл. Ей нравилось
произносить это имя: Стиви. — Стиви дала мне книгу, которую она сама
написала. У нее есть тетя, которая и вдохновила ее стать художницей.
— Сверхъестественно, ведьма-художница!
— А ведьма спела бы
Лимонное дерево
? — поддразнила Нелл.
— Может быть, она любит обращать детей в лимоны! — в свою очередь,
дразнила Пегги.
Они вышли из воды и расположились на полотенце Нелл, свое Пегги накинула на
плечи.
Вся группа сидела кружком, так было удобнее рассказывать им о том, что
некоторым здешним коттеджам почти сто лет и как, задолго до того, как они
были построены, индейцы Востока охотились и рыбачили на этих скалистых
берегах, и как позже художники из Блэк-холла приезжали сюда писать картины.
— Используйте мысленные образы, — говорила она детям. —
Представьте себе побережье в ином свете.
Нелл нравились такие задания. Вот они с Пегги решили исследовать побережье,
и, делая это, Нелл знала, что она посетит места, где когда-то гуляли ее
мать, тетя и Стиви. Они остановились у магазина Фоули, посмотрели в ящик с
любовными открытками и посетили мыс, где сидели на камнях, следя за кем-то,
кто рыбачил с гребной шлюпки, потом они пересекли больше задних дворов, чем
Нелл могла себе представить, с укромными садиками и незаметными птичьими
садками...
Несколько дней спустя они лежали в песке — без подстилок — на Малом Пляже,
другом тайном местечке, до которого они дошли по лесной тропе. Они собрали
лучшие морские стеклышки из тех, что Нелл находила до этого, в том числе два
редких синих осколка. Глядя в небо, Нелл подумала о картине тети Аиды в
комнате Стиви. Пегги рассказывала ей о школе в Блэк-холле, а Нелл — о
переезде в Бостон из Атланты.
— И поэтому у тебя такой симпатичный выговор? — спросила Пегги.
— Да. Я южанка.
— А я из Новой Англии.
— Мне нравится, как ты говоришь, — сказала Нелл. — Звучит,
как у моей мамы. Она тоже была с севера. И папа тоже.
— Хм, ты мне об этом не рассказывала, но как... как же это произошло?
Вопрос заставил Нелл приподняться. Ее грудь сдавило плотно-плотно, а голова
ушла в плечи. Она покачала головой — она никогда не сможет говорить об этом.
— Я расскажу тебе, — сказала Пегги, подтянувшись, чтобы сесть
рядом с ней, — что случилось с моим отцом. Это было ужасно. Я только
тебе рассказываю, потому что я хочу, чтобы ты знала, что не только твоя
мама... у других родители тоже умирают.
— Мне снится это по ночам, — прошептала Нелл. — Моя мать
уходит. Я теряю ее все время. И я думаю, если она умерла, то и я могу
умереть тоже. Как будто бы меня никогда и не было. И я боюсь засыпать. Я
стараюсь сделать так, чтобы отец держал меня, пока я не устану настолько,
что не смогу открыть глаза. Думаю, что, если он меня крепко держит, я не
смогу уйти. — Ее охватило чувство прикосновения матери — легкие
движения ее пальцев, гладивших затылок, когда она причесывала ей волосы. Они
были нежные, как летний бриз. Отец пытался, но его руки такие грубые...
— Я знаю только то, что мама рассказала мне на мосту, где папина
машина...
Глаза Нелл широко раскрылись.
— Автомобильная авария?
— Да, что-то вроде того, — сказала Пегги, ее лицо горело от
волнения. — Ну, в общем, его убили. А машину сбросили в реку.
— Моя мать тоже погибла в автомобильной аварии, — сказала Нелл.
— Правда? — спросила Пегги, ее губы дрожали.
— Она еще была жива после этого. Я думала, что с ней все будет в
порядке. Я хотела ей...
— Как это с ней случилось?
Нелл сжалась, обхватила колени руками, как будто стремясь стать как можно
меньше. Она не может говорить об этом. Но что-то в самой Пегги побуждало
рассказать ей эту историю, найти слова, которыми можно описать, как умерла
ее мать. Вдобавок ее смущала внезапная смена ощущений, она не могла
говорить. Пегги же сидела, ожидая, и ее лицо ничего не выражало. Наконец,
Нелл собралась.
— Они ехали домой с моей тетей, — сказала Нелл. — Это был
тетин день рождения. Они с мамой уезжали на уик-энд. — Она сглотнула.
Слова, казалось, разрывают ее горло, как будто у каждого были когти. —
Это в первый раз мама уехала от меня.
— Она была всегда с тобой?
Нелл кивнула:
— Тетя прилетела, и она арендовала специальную машину на день рождения.
Спортивную машину. Красивую, красную... Они поехали на остров Сент-Саймон...
раньше я любила остров Сент-Саймон... это лучший пляж на побережье
Джорджии...
— И с ними случилась авария?
— У-гу..
— Ты разозлилась на свою тетю, когда потом ее увидела?
— Я ее не видела, — сказала Нелл.
— Потому что ты ненавидишь ее после того, что случилось?
— Нет... — Нелл сгребла горсть песка и стала сыпать его сквозь
пальцы на колено.
Песчинки соединялись в тонкие бледные струйки, падающие на ее кожу. Она
повторяла это снова и снова. Странно, но ей казалось, будто этот песок был в
ее горле. Как будто она проглотила много песка, и он мешал ей глотать.
— Я люблю свою тетю, — сказала она.
— Почему же ты с тех пор ее не видела?
— Отец ей никогда этого не простит, — сказала Нелл. — Того,
что случилось.
Подруги затихли. Нелл взяла осколки морских стеклышек, которые она собрала,
и погладила их большим пальцем.
Ее мать однажды сказала ей, что морские стеклышки формируются долго. Надо
выбрасывать назад кусочки, которые были не готовы — те, что еще острые и
блестящие, а не те, гладкие, окатанные морем. Снова закрыв глаза, она думала
о матери, тете, о Стиви. Она бы не удивилась, если они сидели когда-то на
этом же месте.
Она размышляла, не были ли ее морские стеклышки теми самыми, не они ли их
подбирали и затем выбрасывали в волны, потому что они не были обточенными.
Как было бы прекрасно, если бы было так, думала Нелл. О, это было бы так
чудесно...
Глава 8
Последующие три утра были темными и безоблачными, и каждый раз, когда Стиви
переходила мостик, собираясь купаться, она смотрела на променад и видела
ожидавшего там Джека. Дневной свет начинал брезжить еще до восхода солнца.
Пока Стиви плыла, теперь в купальнике, она наблюдала, как таяли звезды, пока
не оставались только самые яркие. Они излучали какие-то страстные чары, не
то романтические, не то эротические. Стиви чувствовала себя одновременно и
возбужденной и смущенной. Как будто зная об этом и не желая оставлять ее
одну в таком состоянии, Джек дожидался, пока она, целая и невредимая, выйдет
из моря, а потом сразу уходил.
На четвертое утро она проснулась раньше обычного. Воздух был влажным,
пропитанным плотным туманом. Она услышала издалека протяжный звук сирены
маяка Уикленд-Шор. Она почувствовала, что Джек тоже слышит его. Между ними
существовала какая-то мистическая связь — они были едва знакомы, но она
твердо знала, что он придет на берег. Простыни сбились под ее телом,
напоминая ей прикосновение морских волн. Она почувствовала тянущую боль в
бедрах, соски набухли. Это было дикое ощущение — мысленно заниматься любовью
с мужчиной, которого она почти не знала.
В это утро она не пошла купаться.
Тилли лежала на крышке бюро, уже проснувшаяся, сверкая зелеными глазами.
Взгляд ее, казалось, обвинял Стиви в малодушии.
— Я знаю, — сказала Стиви.
Она встала с постели, натянула какую-то одежду, машинально оделась, тихонько
выглянула в окно на море, посмотреть, сидит ли Джек на променаде. Покормила
кошку и птицу и, вместо того чтобы идти на берег, села в машину и поехала в
Хаббард-Пойнт.
Она промчалась по Шор-роуд, через береговые марши и мимо охотничьего
заповедника Лавкрафт. Воздух был тяжелым, плотным и белым. В мелкой бухте
кормились цапли, белые часовые, поднявшие головы, когда она проезжала мимо.
Стиви представила себе, что птицы передают сигналы о ее приближении к
замку, — к его покрытой плющом башне и разрушенному зубчатому парапету,
так хорошо видным над линией берега. Она преодолела каменные ворота, нажала
на гудок, проезжая каменную сторожку, где жил Генри, потом свернула на
подъездную дорожку — ровное покрытие из смеси песка и гравия. Когда она
достигла верха, она почувствовала запах кофе.
Было только шесть часов утра, и туман еще скрывал силуэты сосен. Стиви
перевела дыхание, прислушиваясь к низкому звуку сирены — Уикленд-Шор. Хотя
постройки замка возвышались на холме Лавкрафт, с него не было видно устья
Коннектикута и пролива Лонг-Айленда, и шум воды доносился так, будто они
были прямо под ногами, а не в полумиле отсюда.
Здесь жила и писала свои картины ее тетя и наставница Аида Мур фон Лайхен.
Ей было семьдесят девять лет, но она вела себя как тридцатилетняя, в ней
было больше жизни и энергии, чем у большинства людей, бывших вчетверо моложе
ее годами. Родившаяся в Ирландии, как и отец Стиви — ее любимый брат Джонни,
Аида получила широкую известность как яркий представитель абстрактного
экспрессионизма. Окончательно она как живописец сложилась в Нью-Йорке, в
компании художников из Седар-Тэверн. Она была столь же художником по
призванию, как ее брат — литератором.
Тетя Аида была владелицей этого замка, построенного в 1920-х годах по
прихоти ее второго мужа, который был на много старше ее. Унаследовавший
состояние, некогда нажитое на производстве подшипников, он был замечательным
актером, игравшим в шекспировских спектаклях, особенно прославившимся в
ролях Яго и Фальстафа. Дядя Вэн скончался двадцать лет назад, спустив
большую часть своего когда-то значительного наследства. Тетя Аида не
претендовала на роскошь, но оставшихся денег хватало только на поддержание
существования, поэтому замок пришел в упадок, превратившись в руину,
населенную летучими мышами и грызунами, а сама она жила в небольшой
деревянной постройке, где не было даже водопровода. Воду она качала с
помощью старинного насоса с завитушками из кованого железа. Будучи страстной
защитницей природы, она вела очень простую жизнь. Летом она жила в Блэк-
холле, зимой — в Эверглейдсе. Ее пасынок Генри недавно уволился из военного
флота и жил этим летом в сторожке, стоявшей у ворот.
— Привет, Лулу! — крикнул он Стиви, как будто она всего лишь
прогуливалась по холму.
Ему было пятьдесят, он был красив, как кинозвезда, и казался частью декорации с разрушенным замком.
— Привет, командор, — откликнулась она.
Он дал ей прозвище Лулу, потому что своими черными волосами и запутанными
любовными историями она напоминала ему голливудскую актрису немого кино
Луизу Брукс. Она же именовала его
командор
, потому что именно таков был
его чин перед выходом в отставку.
— Ты сегодня рано, — сказал он.
— У меня много всего на душе, — ответила она.
Генри поднял брови.
— О, нет! — произнес он.
Это был очень высокий и крепко сложенный мужчина с седыми волосами,
выцветшими от солнца голубыми глазами и обветренным от почти тридцатилетнего
стояния на мостиках разных военных судов румяным лицом.
— Что? — переспросила она.
— Кто этот счастливчик?
— Я не влюблена.
— Лулу, ты всегда влюблена. Это твое благословение и твое проклятие.
— Больше проклятие, — сказала она, подавляя слабую улыбку.
Она отвернулась, чтобы скрыть вспыхнувшее лицо.
Они двинулись по круглому булыжнику по направлению к тому, что тетя Аида
именовала
сосновой пустошью
, лесу из белых сосен и кедров, протянувшемуся
вдоль всей дороги на Маунт-Ламентейшн. Застройщики не раз предлагали ей уйму
денег за эту землю, но она поклялась, что скорее умрет, чем продаст хотя бы
малость.
Генри зажег сигарету и протянул ее Стиви. Она раза три затянулась, выпустив
три колечка дыма, и вернула ее обратно.
— Ты прививаешь мне пагубные привычки, — улыбнулась она.
— У кого-то их много, а ты так мало себе позволяешь. Ты теперь
непьющая, я потерял собутыльника, — сказал он.
Они смеялись и передавали друг другу сигарету, глядя, как туман рассеивается
с устья реки. Звуки сирены продолжались, хотя пролив теперь был виден,
спокойный, гладкий и серебристо-голубой, весь в точечках лодок, за которыми
тянулись извилистые линии белых следов. Поперек пролива толстым грязным
стержнем выделялся восточный мыс.
— Ты не хочешь мне рассказать? — спросил он.
Она покачала головой.
— Тебе трудно, дитя мое, — сказал он. — Ты даешь так много, а
получаешь так мало.
Она взглянула на него исподлобья:
— Правда? Я чувствую, что несчастна с каждым, кого люблю.
— И это тоже, — согласился он.
Генри никогда не был женат, но у него была длительная связь с одной женщиной
из Ньюпорта. Она порвала с ним в прошлом году, и хотя он внешне перенес это
со стоицизмом, свойственным моряку, в действительности сердце его было
разбито. — Любовь — это беда для всех заинтересованных в ней.
— Кроме тех случаев, когда ее нет, — сказала она.
Она закрыла глаза, удивившись посетившей ее мысли. Она никогда не
переставала надеяться. Несмотря на все свои неудачные связи и потерпевшие
крах мечты, в глубине души она всегда ждала долгой, насыщенной, цветущей
любви. Жажда ее была настолько сильной, что слезы наворачивались на глаза, и
она вновь подумала о человеке, ждущем ее на променаде.
— Удручена какой-то ерундой, не стоящей внимания, — сказал он,
переходя на грубоватый тон морского волка, что он часто делал.
Это странное утешение заставило Стиви улыбнуться.
— Правда? — спросила она.
— Уверяю тебя, — кивнул он.
— Будучи трижды разведенной?
— Будучи трижды замужем, — возразил он. — Ты самая храбрая
девушка в мире. Хотел бы я иметь твою решимость. Вот Дорин тоже хотела
надеть кольцо, да я струсил.
— Ох, командор, — вздохнула она. — Брак — это не гарантия...
Моя жизнь — подтверждение.
— Ты — сила природы, вот ты кто, — сказал он. — Я плавал на
фрегатах и авианосцах, встречаясь с ураганами, но у меня нет и половины
твоей силы.
— Брось, — проговорила она, следя за движением судов внизу и
слушая щебет птиц, доносившийся с деревьев.
— Все эти годы на борту
Коушинга
, — сказал он, — я читал
только две книги. Шекспира, потому что... ну, ты понимаешь. И
Одиссею
.
— Логично для путешественника.
— Ты знаешь, кто ты, Лулу? Ты какой-то персонаж
Одиссеи
. — Он
задумался над именем. — Левкотея (он произнес это имя по слогам Лев-ко-
тея). Ты сирена, заманивающая мужчин на камни... но твоя лодка при этом
всегда терпит крушение.
Она отвернулась, смутно ощущая, что он прав.
— Аида встала? — спросила она, целуя его в щеку.
— Конечно, — ответил он. — Иногда мне кажется, что она вообще
никогда не спит.
— Пока, Генри!
Он отсалютовал, глядя ей вслед.
Стиви разрешила себе войти в дом, не предупреждая о себе. Аида, как обычно,
писала картину. Натянутый холст представлял собой квадрат размером шесть на
шесть футов, почти такой же величины, как обращенное на север окно. Стиви,
стоя в дверях, оценивала работу, самую последнюю из
прибрежной серии
:
верхняя половина была светло-серой, низ — почти темно-синим. Линия, на
которой цвета сливались, изображала горизонт.
— Как ты, дорогая? — спросила Аида не оборачиваясь.
— Мне понадобилась мудрая тетушка, — сказала Стиви.
— И ты пришла сюда? — засмеялась Аида.
Стиви крепко обняла ее. Тетя Аида была высокая, как и отец. Ее короткие
вьющиеся седые волосы охватывала красная лента, она была одета в
хлопчатобумажный рабочий халат. Ногти на ее руках были обломаны и испачканы
масляной краской.
— Там на плите кофе, — кивнула Аида.
— Спасибо &mdash
...Закладка в соц.сетях
