Жанр: Любовные романы
Дитя лета
... идет охота. Смена имени,
смена дома, смена даже страны. Она собрала дочь и увезла от всего, что имело
хоть какое-то отношение к их несчастьям. Сколько бессонных ночей она
провела, чувствуя себя виноватой перед ней? Каждую ночь, обнимая подушку,
она молила о том, чтобы Пол простил ее.
И сегодня у нее вдруг возникло ощущение, словно он это сделал. К ней
возвращались силы. Держась за руки с рукодельницами, видя их отношение к
Лили, понимая, что Лили догадалась о том, через что прошли они с Джессикой,
Мариса ощутила в себе резкую перемену.
Поэтому теперь, увидев сову с золотыми глазами и когтистыми лапами, она не
испугалась аналогии с загнанным животным, преследованием со стороны
человека, которого все еще желала понять, а, наоборот, почувствовала прилив
сил и волнения. Тед, словно червь, вполз в ее жизнь, делая вид, что хочет
помочь ей вложить деньги, оставленные им с Джессикой Полом. Он знал Пола по
бизнесу и гольф-клубу и использовал это с целью завоевать доверие Марисы. Он
спекулировал на дружбе с Полом, чтобы проложить путь в жизнь Джессики и
Марисы.
Но проблема заключалась в том, что Пол не был близко знаком с Тедом. Они
просто виделись иногда. А вот Мариса познакомилась с ним как следует. Иногда
жизнь преподносит людям странные, опасные подарки. Тед разрушил жизнь
дорогих Полу людей. Мариса закрыла глаза, прислушиваясь к сове, и снова
подумала о себе и Джессике, о Лили и Роуз. Она начинала обретать четкое
видение.
Джессика вошла к себе в комнату и пристально посмотрела на распятие.
Перекрестилась. Затем пошла к фигурке Мадонны, той, что ей больше всего
нравилась, — у нее их было несколько. Дева Мария в голубом платье и
короне из золотых звезд босыми ногами стояла, наступив на змею, — что
очень опасно. Потому что змея изогнулась и распахнула пасть, обнажив два
желтых клыка и розовый зев. Но все равно Дева Мария убила ее, наступив на
нее босой ногой. Джессике каждый раз приходилось проверять, по-прежнему ли
она мертва. Девочка поцеловала Марию в лицо.
Потом она взяла книгу —
Лев, Колдунья и Волшебный шкаф
. Это была ее
любимая книга. Ей нравилось, что там есть волшебство, секреты, тайны, зло и
— что самое важное — добро. Наверное, Роуз она нравилась по тем же причинам,
но девочки так и не успели об этом поговорить.
Пролистав книгу — это было издание в твердой обложке, его ей подарила тетя
Сэм на Рождество два года назад, — она нашла картинку с Асланом,
добрым, мудрым Львом. Джессика глядела в его грустные, понимающие глаза и
чувствовала, как бьется в груди сердце. Она коснулась картинки и подумала о
Роуз, которая нуждалась в помощи, и тихонько произнесла вслух:
— Папа.
В этой книге Аслан позволил напасть на себя и убить, чтобы люди и все жители
Нарнии — волшебной страны по ту сторону дверцы платяного шкафа — жили
свободно. Когда он потом поднимался с каменной плиты и возвращался к жизни,
Джессику всегда охватывало волнение и даже наворачивались слезы, потому что
ей хотелось верить, что что-то подобное — такое же храброе и правдивое —
может случиться на самом деле.
До встречи с Тедом Джессика верила в храброе и правдивое. Потому что ее отец
был похож на Аслана. Он умер, и последнее, что он сказал Джессике, было:
Я
буду смотреть на тебя с неба, заботиться о тебе и маме. На самом деле я
далеко не уйду, а стану поглядывать на вас с неба. И если вдруг понадоблюсь
тебе, ты меня позови
. Потом она еще долго держала его за руку, пока доктор
и мама не уговорили ее уйти. Тогда с ним осталась мама, а потом он умер.
А потом появился Тед. Ну, может быть, это случилось уже год спустя, но
Джессике показалось, что сразу. В платяном шкафу еще оставался папин запах;
она могла стоять там в темноте, уткнувшись головой в его костюмы, закрыв
глаза, и представлять, что он здесь. Ее окружал его запах — пота,
сигарет, — словом, его. И она стояла и вспоминала его слова:
Я далеко
не уйду... стану поглядывать на вас с неба...
И Джессика вдыхала его аромат и знала, что он говорил правду. Он по-прежнему
был рядом и защищал ее. Ей нравилось прикрывать дверь в шкаф, чтобы никто не
догадался, что она там стоит, и она могла побыть с ним наедине. И каждый
день она выбирала в шкафу новое местечко. Хотя шкаф был очень маленький, он
казался ей целым миром — как шкаф в книжке.
Еще Джессика совала руку в карманы пиджаков. Отец был бизнесменом и всегда
хорошо выглядел. Поэтому у него было семь костюмов и пять спортивных курток
с множеством карманов. Эти карманы оказались прямо настоящей сокровищницей.
Когда она первый раз прошлась по ним, то обнаруженные в них вещи показались
ей совершенно необыкновенными, почти волшебными. Несколько монет, визитка,
медаль с изображением святого Христофора, кусочки фольги от пачки сигарет,
мамина фотокарточка.
Спустя некоторое время волшебство немного улетучилось. Она знала, что, если
она слазит в левый карман клетчатого пиджака, то найдет там зажим для купюр,
спички и календарь. А в заднем кармане зеленых брюк для игры в гольф лежит
метка для мяча, вся в травяных пятнах, и короткий желтый карандаш для
ведения счета. Если же встать на цыпочки и дотянуться до нагрудного кармана
его голубого летнего блейзера, она найдет там свою детсадовскую фотографию и
четки.
Но даже без этого волнения в предвкушении неожиданных находок время,
проведенное в шкафу среди костюмов отца, было самым счастливым для Джессики.
Она вдыхала отцовский запах и знала, что он жил здесь, на земле. Что он не
какой-нибудь ангел или привидение, взирающее с небес, но что он ходил,
разговаривал, хранил в кармане ее фотографию и носил чудесные костюмы, а
иногда что-нибудь забывал в карманах. Иногда она стояла в смешении шерсти и
хлопка и рассказывала отцу о том, как провела день, и он ей что-нибудь
отвечал.
Однажды мама открыла шкаф как раз в тот момент, когда там находилась
Джессика. Девочка затаила дыхание, чтобы мама ее не увидела. Она не боялась,
что мама рассердится, зато боялась, что она расстроится. Вот так, уже в свои
семь лет она понимала, что почувствует мама, увидев ее среди вещей отца. Но
все обошлось: мама просто несколько минут постояла возле шкафа, закрыла
дверцу и ушла.
Может быть, маме нравится делать то же, что делаю я, подумала тогда
Джессика, — иногда возвращаться в прошлое и вспоминать, как они были
счастливы, когда папа был жив и носил все эти нарядные костюмы. Может быть,
глядя на них, мама слышала его голос, так же, как я?
А потом появился Тед.
Отец знал его по гольфу. Тед стал его биржевым маклером и довольно успешно
провел несколько операций по размещению семейных средств. Джессика слышала,
как родители довольно часто говорили про Теда между собой. Что бы мы без
него делали!
— то и дело повторял отец, имея в виду расширение своего дела.
Он послан нам свыше
, — говорила мама. Да, Тед казался прямо этаким
чудом во плоти. Он помог отцу обзавестись новым офисом для небольшой
компании в центре Бостона взамен очень неудобного в Дорчестере. Денег
хватило и на то, чтобы приобрести новую компьютерную систему, нанять новый
штат и оплатить медицинскую страховку.
Джессика много раздумывала о Теде до того, как познакомилась с ним. Как
работает биржа? Почему родители выбрали человека, с которым едва знакомы, и
доверили ему все деньги? Это казалось почти невероятно и великодушно.
Неужели действительно существует такая работа, чтобы следить за семейными
сбережениями и помогать их увеличивать? Однажды Джессика спросила об этом
отца, и он ей сказал: Это замечательный, умнейший человек, милая. Он
посещал самые хорошие школы и изучал это дело, и выбирает только те акции,
которые, он уверен, принесут доход
.
А он хороший?
— спросила она, даже не подозревая, какую роль ему
впоследствии предстоит сыграть в их жизни. Отец засмеялся: Да, он классный
парень. Все любят Теда. У него уйма друзей, и он является вице-президентом
Ротари-Клаб в том городе, где живет
.
Джессика понятия не имела, что такое Ротари-Клаб, но решила, что звучит
впечатляюще. Если отец так говорит, значит, так оно и есть. Значит Тед —
классный парень. Деньги давались родителям с трудом. Нужно было платить за
ипотеку, за машину, деньги требовались на организацию бизнеса, они
понадобятся и на обучение Джессики в колледже, когда подойдет срок. Если они
доверили Теду свои сбережения, то Джессика тоже может ему доверять. Однажды
отец сказал, что Тед благороден, как никто другой, потому что он
безвозмездно работал с сиротами.
И вот теперь, глядя в грустное лицо Льва из книжки, Джессика пыталась
собраться с силами. Если бы только Аслан мог выйти из книжки и поговорить с
ней! Если бы только отец мог спуститься с неба и посоветовать ей, что
делать. Если Тед благороден, как никто другой, тогда у Джессики нет
уверенности, что ей стоит пытаться заработать денег для Роуз. Ей не хотелось
быть похожей на Теда.
Но в том-то и состояла проблема, что она знала: отец больше не мог с ней
разговаривать. С того самого дня, как у них поселился Тед. Как раз в тот
день Джессика вернулась из школы домой и направилась к шкафу — и это никак
не было связано с ее тревогой по поводу появления Теда. Ну может быть, чуть-
чуть. Просто она, как обычно, решила поговорить с папой о прошедшем дне.
Была весна, в школе играли в бейсбол, и у нее это начало неплохо получаться.
С собой у нее был бейсбольный мяч. Мама и Тед сидели на кухне. Им тоже можно
было бы показать мяч, но почему-то она проскользнула мимо и побежала наверх
— к шкафу. Она открыла дверцу и увидела....
...что все костюмы исчезли.
Вместо них в шкафу висела одежда Теда. Костюмы, пиджаки, брюки, куртки и
халат. Даже теперь, вспоминая этот момент, Джессика почувствовала, как
сердце ее упало и внутри образовалась пустая полость.
Она коснулась груди, где раньше находилось сердце, и села на кровать. Глядя
в лицо Аслана, она беззвучно плакала. Дева Мария, Иисус, Господь...
При
виде посиневшей Роуз, которую уносил в больницу вертолет, все это
всколыхнулось с новой силой. Папа, Роуз... Ведь папа и правда не уходил до
того злополучного дня, когда Тед и мама выбросили все его костюмы.
— Скажи, что мне делать? — тихонько прошептала она теперь,
опускаясь на колени.
На улице совы вели охоту и подавали голоса. Джессика слышала их каждую ночь,
с тех пор как растаял снег. Порой она внимательно вслушивалась в эти звуки,
словно надеялась понять, о чем они переговариваются. Так она и сидела, глядя
на картинку в любимой книжке и слушая сов, и как бы молилась, а на самом
деле обращалась к отцу.
Если уж и был какой-то день, когда он мог вернуться, то именно сегодня — в
ее настоящий день рождения.
Тед выжил папу из дома. Это из-за Теда у нее теперь было ненастоящее имя,
ненастоящий день рождения и ненастоящая биография. Только папа знал, кто она
такая на самом деле. Только он мог справиться с ее просьбами. Когда-то мама
тоже могла, но это время ушло. Мама теперь стала привидением, — тощим,
испуганным, израненным привидением — вот все, что от нее оставил Тед. Они с
Джессикой — кости, выплюнутые диким животным, которого они впустили в свою
жизнь.
Тед часто бывал таким злющим. А потом убил щенка Джессики — Тэлли. Джессика
подумала, что он и маму готов был убить. И вовсе он не великодушен и не
благороден. Отец редко в чем-то ошибался, но в этом ошибся.
Первая просьба Джессики сегодня звучала так:
— Папа, не ужасайся, но ты был не прав. Тед неблагороден. Он пришел к
нам со злыми намерениями — хотел нас обидеть. Он отобрал у нас все. Ну почти
все.
Из леса ухнула сова, и Джессика улыбнулась: отец отвечает ей.
— Папа, пожалуйста, помоги мне помочь Роуз. Я не хочу, чтобы она так
рано попала в рай. Я хочу, чтобы она побыла со мной. Хочу, чтобы она
жила. — И представила отца, стоящего на небесах в окружении святой
Агаты, святой Агнессы и Жанны д'Арк.
Тут снова крикнула сова, и на землю, хрустнув, с шумом обвалилась ветка, и
Джессика догадалась: это знак. Когда взойдет солнце, она пойдет в лес и
вернется оттуда с тайным сокровищем, чтобы добыть денег для Роуз.
Глава 13
Состояние Роуз следовало стабилизировать в той степени, чтобы ее можно было
перевезти в Бостон, — такова была цель, и Лили думала только об этом.
Лаэм снял им два номера в гостинице, расположенной немного вниз по склону от
больницы, на берегу залива. Лили уговаривала его вернуться домой, и он
пообещал сделать это, как только Роуз переведут из отделения для тяжелых
больных в обычное отделение. Попутно он договорился с приятелем, что
задержит машину на неопределенный срок. При этом Лаэм мог работать прямо
здесь, в Мельбурне, пользуясь своим портативным компьютером.
Лили пожала плечами. Ей было непонятно, зачем он все время находится
поблизости от нее. Ведь они почти не виделись, а поскольку он не доводился
Роуз родственником, его не пускали к ней в отделение. Лили понимала, что
должна быть ему благодарна за поддержку, но, честно говоря, она так
выматывалась к концу дня, когда добиралась до своего номера, что у нее едва
хватало сил на то, чтобы заказать тарелку супа в номер и съесть его, сидя у
телевизора.
Первые четыре дня она заставала Лаэма по утрам в холле гостиницы: он ждал
ее, чтобы довезти до больницы. Погода стояла прохладная и пасмурная, и
бухта, а с ней и город утопали в густом утреннем тумане. Пять минут езды до
больницы проходили в полном молчании; Лили глядела на серебряный залив и
думала о том, что нужно спросить у медперсонала.
На пятый день туман рассеялся и солнце засверкало на ясном небе. Когда Лили
спустилась в холл, Лаэм встал, чтобы поздороваться с ней. Но она решительно
возразила:
— Послушайте, это глупо. Погода прекрасная. Тумана нет. Я пойду до
больницы пешком, а вам, мне кажется, нужно вернуться в Кейп-Хок.
— Действительно, погода как раз для прогулки, — согласился он.
— Я рада, что вы тоже так думаете.
— Отлично. Я иду с вами.
— Нет, Лаэм! Вам нужно работать — и делать это дома. Начальнику
береговой охраны пора вернуть автомобиль. Роуз поправляется.
— Но она пока в отделении для тяжелобольных, — возразил он.
— Не исключено, что уже сегодня ее переведут в общее отделение, —
сообщила Лили. — Ей намного лучше: отек сердца почти спал, легкие почти
в норме.
— Это все Lasix, — оживился он.
— Да, — подтвердила Лили, немного удивленная тем фактом, что ему
известно название препарата, который давали Роуз, потому что ни с кем, кроме
доктора, она никогда не обсуждала подробности ее лечения.
— Роуз действительно переводят в общее отделение? — уточнил Лаэм.
— Да, — ответила Лили.
— Это хорошо. — Он кивнул и улыбнулся. Лили показалось, что она
увидела облегчение в его глазах; та ноша, которую он добровольно взвалил на
себя, вдруг спала, и он мог вернуться к своим акулам и китам в Кейп-Хок. И
оба впервые легко и искренне улыбнулись друг другу в суете и суматохе
гостиничного холла. Выйдя на солнечный свет, он коснулся ее руки.
— Ну что ж, спасибо за все, — сказала она. — Поблагодарите от
меня Энн за сумку с одеждой. Передайте ей, что идея с посыльным из прачечной
оказалась просто превосходной; я все получила, когда он доставлял в
гостиницу чистые скатерти.
— Хотите позвонить ей сами? — предложил Лаэм. Уф! Лили подумала.
Неужели ему так трудно передать благодарность своей невестке?
— Не утруждайте себя. Я просто подумала, что вы, наверное, все равно
увидитесь с ней в гостинице.
— Непременно увижусь, как только вернусь к себе. Но не сегодня...
— Но вы же собираетесь домой. Лаэм решительно покачал головой:
— Нет, пока Роуз не поправится, не собираюсь.
— Лаэм!
— Даже не спорьте со мной, Лили, — сказал он. — Нравится вам
это или не нравится, я остаюсь. Пойдемте, потому что, если вы отказываетесь
от машины, я провожу вас до больницы пешком. Нужно торопиться: я знаю, что
вы хотите застать врачей во время утреннего обхода.
Лили открыла было рот, намереваясь что-то сказать, но так ничего и не
сказала, а вместо этого начала подниматься по крутому склону, ведущему к
больнице. Лаэм молча шагал рядом. Даже здесь, в городе, чувствовалось, что
они в Новой Шотландии. Аромат сосен наполнял воздух, а из гавани долетали
звуки морского транспорта — гудки, звон рынд и шум судовых двигателей. Над
головами кричали чайки. Лили вернулась на девять лет назад, вспоминая первые
дни приезда в Новую Шотландию. Тогда Лаэм тоже оказался с ней рядом.
— Зачем вы это делаете? — спросила она.
— Вам это известно, — ответил он.
— Но это же бессмысленно. Прошло столько лет.
— Для меня ничего не изменилось.
— Послушайте, я хорошо помню, что вы тогда говорили. Ваши слова
отпечатались в моем сердце. Я навсегда останусь бесконечно благодарна вам.
Но ведь это было так давно.
— Вы считаете, что время обесценивает обещания? — спросил Лаэм.
На это Лили нечего было ответить. По крайней мере вслух. На самом деле она
действительно так думала: время — и еще многое другое — обесценивает
обещания. Мир полон тому примерами: расторгнутые браки, нарушенные клятвы,
перемена мнений, измены в сердце. Обещания легче нарушать, нежели
сдерживать, это уж точно.
Откос стал так крут, что у Лили от напряжения заболели икры. Навстречу шли
на работу люди. На вершине холма город был увенчан парком; они прошли сквозь
его каменные ворота. Через парк в Мельбурн шел транспорт с севера. Они
наблюдали длинную череду машин. Уже давно Лили освободилась от привычки
сканировать лица и номера автомобилей, стараясь при этом скрывать свое
собственное лицо. Иногда ей почти хотелось, чтобы ее заметили — во время
некоторых бессонных ночей она по-настоящему жаждала последнего столкновения.
Они прошли мимо аллеи, ведущей к розарию. В воздухе запахло цветами и
свежевскопаннои землей. Лили подумала о своем садике, о розах своего
детства. Ей нравилось копать, сажать, полоть, а иногда, когда Роуз
нездоровилось и приходилось подолгу проводить на больничной койке, Лили
успокаивала себя мыслями о розовых кустах, о том, как они дремлют зимой,
чтобы расцвести летом. И Роуз тоже обязательно снова расцветет.
Вдруг Лили осознала, что Лаэма рядом почему-то нет. Она остановилась,
обернулась и увидела, что он неподвижно замер чуть поодаль. Первым ее
побуждением было нетерпение — у нее решительно не было времени на то, чтобы
задерживаться и нюхать розы. Сейчас врачи совершают утренний обход, и ей
нужно их застать.
— Что вы там делаете? — спросила она и двинулась назад.
Но Лаэм не ответил. Он просто стоял и пристально смотрел куда-то сквозь розы
и сосны, в сторону пруда и леса. Лили попыталась проследить за его взглядом.
Она увидела, что пруд порос высокой зеленой болотной травой. Вода была
темная и казалась коричневатой в тени высоких сосен и дубов. На
противоположном краю пруда высился монумент павшим в Первой мировой. Лили
поняла, что бассейн у его подножия, видимо, питается водами этого дикого
естественного водоема.
— Лаэм, куда вы смотрите? — спросила она.
— Вон там, видите? — указал он. — Смотрите внимательнее. Она
прячется в тени.
Это оказалась голубая цапля, стоящая у самого края пруда. Птица была высокой
и почти неестественно неподвижной. Как статуя. Утреннее солнце светило
сквозь деревья и высокую траву, очерчивая силуэтом длинные ноги, длинную
изогнутую шею и острый клюв. Поза цапли была безупречна в своей бдительности
— словно в мире должно было случиться что-то чрезвычайно важное, чего она и
ждала.
— Маскируется, — сказал Лаэм. — Хочет убедиться в том, что ее
никто не видит, пока она сама этого не захочет.
— Почему вы говорите
она
? — спросила Лили.
— Сам не знаю, — ответил Лаэм.
— Может быть, это самец.
— Может быть.
— Лаэм, у нас ведь много цапель дома, в Кейп-Хок. Что в этой-то
особенного?
Он посмотрел на Лили с высоты своего роста. Его голубые глаза были обведены
темными кругами, говорившими о том, что он устал и встревожен. Но сами глаза
сияли, как у мальчишки, особенно в этом утреннем свете. Лили замигала и
потупилась.
— Она ведь находится в самом центре парка, — заметил он. —
Вам это не кажется удивительным?
— Городской парк в Новой Шотландии сильно отличается от любого другого
городского парка. Но вы же ученый, — она пожала плечами. —
Насколько я понимаю, это ваша работа — фиксировать природные явления.
— Вы сформулировали мою задачу абсолютно точно, — сказал он, еще
более пристально глядя на нее.
— Пойдемте, — нетерпеливо прервала она. — Давайте немного
ускорим темп, хорошо?
—
Фиксировать природные явления
, — повторил он чуть слышно.
Лили почувствовала, как снизу из гавани вверх по холму дохнул легкий
ветерок. Он пробежал по поверхности пруда, пронесся сквозь деревья,
прошелестел в траве, взъерошил волосы на голове у Лили и, хотя было тепло,
пробежал легким ознобом по коже. Цапля не шелохнулась, и Лаэм тоже. Он по-
прежнему пристально, не сводя глаз, смотрел на Лили.
— Пойдемте, — снова заторопилась она. — Я опаздываю.
— Я знаю, — сказал он.
И то, как он произнес это, снова заставило ее ощутить холодок на коже. И она
побежала, и бежала всю оставшуюся часть пути по парку, до самых ступеней
больницы. И там влилась в толпу сестер, обслуги, врачей, потоком вливавшуюся
в распахнутые двойные створки дверей. В этом потоке оказалось очень немного
родителей маленьких пациентов — слишком ранний был час для посетителей.
Охранник заметил, что у Лили нет значка сотрудника, и дал ей знак
остановиться. Она и так потеряла уже достаточно много времени, поэтому
просто помахала ему рукой и прыгнула в ближайший лифт. Краем глаза она
увидела Лаэма, дорогу которому преградил все тот же охранник.
Странно, но когда двери сомкнулись, Лили почувствовала угрызения совести.
Здесь в лифте спрессовались почти двадцать человек — а Лаэма не было. Он
прошел с ней весь путь вверх по крутому склону, показал ей цаплю, добродушно
проглотил ее ядовитое замечание относительно природных явлений. И еще у нее
возникло забавное ощущение, словно этот человек шутит и подсмеивается про
себя. Вот этого она не понимала.
И поэтому не понимала, отчего ей жаль, что его нет в лифте. Он проделал с
ней весь путь. Он так старался сдержать это глупое обещание, которое он когда-
то ей дал. Может быть, теперь он поймет, что его сняли с крючка. Признаться,
она никогда и не стремилась поймать его на крючок.
Так почему же ей так неуютно, что его нет рядом?
Она встряхнулась, стараясь избавиться от этого наваждения, и вышла на этаже,
где находилась кардиология — где лежала Роуз.
— Прошу прощения, сэр, — обратился к Лаэму охранник. — Будьте
добры предъявить свой служебный пропуск.
— Служебный пропуск? — переспросил тот, глядя, как за Лили
сомкнулась дверца лифта.
— Да, ваш значок сотрудника больницы.
— Дело в том, что я не являюсь сотрудником больницы.
— Тогда, сэр, вам следует знать, что часы посещения начинаются с
одиннадцати. А сейчас всего восемь сорок пять. Начинается врачебный обход.
— Мне нужно повидаться кое с кем из детской кардиологии, — пояснил
Лаэм. — Мне казалось, что время посещений здесь достаточно подвижно.
— Это верно, сэр. Вы член семьи?
— Нет, я просто близкий друг.
— Но, сэр, в это отделение допускаются только члены семьи. В этом
отношении у нас очень строгие правила. Очень строгие.
Лаэм понимающе умолк. Не станет же он, в самом деле, спорить с охраной. Но
ему непременно нужно попасть наверх, к Лили и Роуз. Он кивнул в сторону
лифта:
— Я вместе с той женщиной, которая уехала в последнем лифте.
— Это такая маленькая с темными волосами, которая постоянно игнорирует
меня? Не обращает внимания на мои сигналы?
— Уф, возможно.
— Это повторяется каждое утро. Словно меня здесь и нет вовсе. Да-да, я
вас с ней у
...Закладка в соц.сетях
