Жанр: Любовные романы
Белое Рождество Книга 2
... и ее глаза расширились.
— Привет! Вы ведь Серена Андерсон? Та самая женщина, с которой я должна
была встретиться у мемориала Линкольна?
Серена кивнула. Она обратила внимание на расцветку шарфа Габриэль, но была
слишком озабочена раной на голове Эббры, чтобы приступать к знакомству.
Габриэль также немедленно переключилась на Эббру.
— Извините, — смущенно сказала она. — Этого не случилось бы, если бы вы
не бросились меня выручать.
— Этого не случилось бы, если бы в первые ряды не затесались хулиганы,
а полицейские не вздумали проявить излишнее рвение, — натянутым тоном
отозвалась Серена. Она внимательно осмотрела голову Эббры и с облегчением
сказала: — Все в порядке, Эббра. Думаю, все будет хорошо. Кровь уже
остановилась, но вам придется поберечься несколько дней.
— И помучиться от головной боли, — уныло добавила Эббра.
— Идемте отсюда, — сказала Серена. — Демонстрация затянется на всю
ночь, а вы не в том состоянии, чтобы рисковать снова столкнуться с
блюстителями порядка. Если удастся добраться до транспортного кольца на
виргинской стороне моста, мы сумеем поймать такси.
— И куда же мы отправимся? — еле слышно осведомилась Эббра; француженка
тем временем обхватила ее за талию.
— Лучше всего ко мне в отель. Вызовем доктора, пусть заштопает кожу на
вашей голове. Обращаться в больницы бессмысленно. Они, должно быть,
переполнены.
Эббра слишком ослабла, чтобы возражать. Она не сомневалась в энергии и
хладнокровии Серены и была рада подчиниться любому ее решению. Они начали
протискиваться сквозь поток людей, идущих в противоположном направлении,
когда Серена сказала ей:
— Простите, Эббра. Я вас не познакомила. Габриэль, это Эббра Эллис. Ее
муж, капитан американской армии, был взят в плен где-то в Южном Вьетнаме.
Эббра, это Габриэль Райан. Она отозвалась на мое открытое письмо в
Вашингтон пост
. Ее муж — австралийский журналист. Он уже более года
числится без вести пропавшим. — Серена взмахнула рукой, подзывая такси. — Мы
продолжим разговор, после того как приедем ко мне в отель и вас посмотрит
доктор.
Врач наложил аккуратный шов на рану, дал болеутоляющее средство, и Эббра
почувствовала себя намного лучше.
— Что вы делаете в Америке? — спросила она Габриэль, пока мальчишка-
посыльный вкатывал в номер тележку с напитками и едой. — Вы приехали сюда
только ради встречи с Сереной?
Габриэль сидела в глубоком кресле, поджав под себя ноги.
— Нет. Я певица, — ответила она.
Тем временем Серена налила чашку кофе для Эббры и два бокала
Шато латур
для себя и Габриэль. Она подала кофе Эббре, протянула бокал Габриэль и с
любопытством спросила:
— Что вы поете?
Габриэль усмехнулась, и в ее глазах зажглось лукавое веселье.
— В настоящее время я исполняю рок.
— Боже мой! Как жаль, что мы не были знакомы, когда в Бедингхэме
проходил рок-фестиваль! Вы оказались бы настоящей сенсацией!
— Бедингхэм? — Габриэль переписывалась с Сереной по ее лондонскому
адресу. — Что такое Бедингхэм?
— Мое фамильное поместье, — отозвалась Серена. Теперь ее голос зазвучал
по-иному. Отставив бокал, она уселась на краешек кровати и начала
рассказывать о Бедингхэме.
Эббра лежала откинувшись на подушки. Как только они оказались в номере,
Серена заставила ее лечь, и Эббра неохотно подчинилась. Но теперь она была
рада тому, что последовала совету новой подруги. Болеутоляющее навеяло
легкую дремоту, и пока Серена рассказывала о Бедингхэме, Эббра едва не
заснула.
— Ну а вы, Эббра? — спросила Серена, закончив свою повесть о
бедингхэмском фестивале и о том, как она познакомилась с Кайлом. — Чем вы
занимаетесь? Где живете?
— В Сан-Франциско, — ответила Эббра, приподнимаясь и поудобнее
устраиваясь среди подушек. Она поведала Серене и Габриэль о том, как мать
попросила Льюиса отвезти ее домой после вечеринки, как они влюбились друг в
друга, рассказала о своем романе, о том, что он скоро будет опубликован и
что она уже начала писать вторую книгу.
Из темноты за окнами доносились сирены полицейских машин, но женщины не
обращали на них ни малейшего внимания.
— Что будем делать дальше? — произнесла Серена, когда Эббра завершила
рассказ. — Вы ведь вернетесь в Сан-Франциско, Эббра? Станете продолжать
работу над книгой? А вы, Габриэль, по окончании американского турне
отправитесь во Францию. Если так, когда мы увидимся вновь? Ведь мы
должны встретиться опять, это очевидно.
— Я не вернусь во Францию, разве что на несколько дней, — негромко
сказала Габриэль. Она сделала паузу, в течение которой Серена и Эббра
нетерпеливо дожидались продолжения. — Я поеду во Вьетнам, — с трогательной
прямотой добавила она. — Буду искать Гэвина.
Даже Серена надолго утратила дар речи. Первой отозвалась Эббра.
— Это невозможно! — недоверчиво воскликнула она. — Ведь там война! Куда
вы поедете? Где будете жить? Неужели вы надеетесь найти человека, которого
не смогли отыскать правительства Австралии и Америки?
Черты прелестного лица Габриэль отражали непоколебимую решимость.
— Да, надеюсь. Ведь хотя я француженка, моя родина — Вьетнам. Моя мать
— вьетнамка. Я жила в Сайгоне до восьми лет. Я говорю по-вьетнамски, у меня
остались родственники в Сайгоне... — Она вновь умолкла, потом открыла рот,
намереваясь что-то сказать, но передумала.
— В чем дело? — спросила Серена, заметив ее смущение. — Вы что-то
хотите скрыть от нас?
— Мне трудно говорить об этом, — запинаясь, произнесла Габриэль. — Ваш
муж находится в тюрьме на севере Вьетнама, муж Эббры, по всей видимости,
содержится в ужасных условиях в плену у Вьетконга на юге, а...
— Что? — мягко подтолкнула ее Эббра. Габриэль беспомощно пожала
плечами.
— А мой дядя — полковник северовьетнамской армии. Гэвин хотел с ним
познакомиться, чтобы рассказать о войне с точки зрения противника. Моя
тетка, живущая в Сайгоне, устроила им встречу. Гэвин уехал с моим дядей, и с
тех пор о нем ничего не известно. Это произошло больше года назад. Я
уверена, что он связался бы со мной, если бы мог. Но от него не было ни
слова, а значит... — Ее голое чуть дрогнул. Предположение, которое она
собиралась высказать, еще ни разу не облекалось в слова. — Я думаю, — что он
попал в плен. Как Льюис и Кайл.
Несколько минут все молчали. Наконец Серена медленно покачала головой,
словно заставляя себя мыслить ясно и отчетливо.
— Господи... — потрясенно произнесла она. — Вот так история!
Габриэль поднялась с кресла.
— Надеюсь, вы понимаете, почему я колебалась, прежде чем рассказать
вам. Может, теперь, когда вам стало известно о некоторых членах моей семьи,
вы жалеете о знакомстве со мной? Хотите, чтобы я сейчас же ушла?
— Чепуха! — Прежде чем Серена успела открыть рот, Эббра спрыгнула с
кровати, не обращая внимания на очередной приступ боли, вызванный резким
движением. — Ваш муж пропал без вести, точно так же как мой, — с жаром
заговорила она, беря руки Габриэль в свои. — Единственное, что имеет
значение, — это что мы подруги и что у нас общая беда! Я уверена, Серена со
мной согласится.
— Эббра права, — подала голос Серена.
— Отлично, — сказала Габриэль по-французски. В ее глазах вспыхнул
огонек.
Убедившись, что Габриэль не собирается уходить, Эббра, пошатываясь,
вернулась к кровати. Она уселась, скрестив ноги, и, улыбаясь, сказала:
— Вот так, Габриэль. И больше не о чем говорить.
— Нет, есть, — поправила Серена. Пока Эббра с таким пылом убеждала
Габриэль, она подошла к окну и стояла, глядя вниз на залитую неоном
Шестнадцатую улицу. Теперь она повернулась и посмотрела в глаза Габриэль. —
Остался один важный вопрос. Я хочу поехать вместе с вами во Вьетнам,
Габриэль. Можно?
Окажись на ее месте кто угодно, даже Эббра, Габриэль сказала бы
нет
. Но
Серена — другое дело. Под хладнокровной невозмутимостью англичанки Габриэль
угадывала беспокойную натуру под стать ее собственному характеру.
— Да, — не колеблясь ответила она. — Конечно, можно.
— Но сначала я должна кое-что сделать, — сказала Серена, чувствуя, как
кровь быстрее потекла по ее жилам. — Мне необходимо встретиться в Атлантик-
Сити с одним человеком. Его зовут Чак Уилсон. Он был приятелем Кайла и
получил серьезное ранение, пытаясь его спасти.
— У меня тоже есть кое-какие дела, — отозвалась Габриэль, стараясь не
думать о предстоящем скандале. — Я должна сказать Рэдфорду, лидеру группы, в
которой пою, что еду в Сайгон. После этого разговора все, что бы ни
случилось во Вьетнаме, покажется мне пустяком.
— А я?! — негодующе воскликнула Эббра. — Уж не думаете ли вы, что я
вернусь в Сан-Франциско, когда вы вдвоем полетите в Сайгон? Если вы поедете,
то и я вами!
— Нет! — решительно возразила Серена. — Нет, вы не поедете, Эббра.
Послушайте меня. Мое положение и положение Габриэль отличается от вашего.
Ваш муж — кадровый военный, а мой — нет. Ваш супруг — профессиональный
солдат. Вернувшись домой, он вновь поступит на военную службу. Вряд ли он
будет доволен, если вы помешаете его карьере, испытывая терпение его
начальства.
— Но... — упрямо продолжала Эббра.
— Никаких
но
, — негромко, но твердо произнесла
Серена. — Вам нужно рекламировать свою книгу, писать вторую и заботиться о
свекре. Судя по тому, что вы о нем рассказывали, от одной мысли о вашей
поездке в Сайгон у него может случиться сердечный припадок.
Эббра почувствовала, как сжимается ее горло. Серена права. Эббра понимала
это, но все-таки хотела ехать во Вьетнам. Она хотела предпринять решительные
меры для поисков Льюиса, но не имела на это права. Военная карьера
составляла смысл жизни Льюиса, и она не могла рисковать.
— Хорошо, — хмуро произнесла Эббра. — Тогда пишите мне. Пишите каждую
неделю.
Серена улыбнулась, испытывая облегчение оттого, что Эббра проявила
практичность.
— Когда выезжаем? — спросила она, поворачиваясь к Габриэль.
— Наше американское турне заканчивается через две недели. Я вернусь в
Париж вместе с группой, поговорю с родителями и буду ждать вас. Не
беспокойтесь об отеле, если вы согласны спать на диване, вам будут рады на
Монмартре.
— Итак, решено, — с глубоким удовлетворением произнесла Серена. — Но
если вы не против, Габриэль, я, пожалуй, откажусь от вашего любезного
предложения — остановлюсь в гостинице, в которой всегда живу в Париже, — в
Георге V
. Я предпочитаю наслаждаться комфортом, пока это возможно!
На тележке стояла вторая неоткупоренная бутылка
Шато латур
, и Серена взяла
ее, добавила вина себе и Габриэль и наполнила бокал для Эббры.
— За нас! — с воодушевлением воскликнула она, как только подруги высоко
подняли бокалы. — И за наших мужей! За тот день, когда мы вновь встретимся!
Глава 27
На следующий день, возвращаясь в Сан-Франциско, Эббра строила планы на
ближайшее будущее. Понимая, что, будучи верной женой офицера, она не может
отправиться во Вьетнам с Сереной и Габриэль, Эббра тем не менее не
испытывала ни малейшего желания жить по-прежнему. Гонорары за книгу, хотя и
не слишком щедрые, обеспечили ей финансовую независимость, и она наконец
решила сделать то, о чем мечтала многие месяцы. Она покинет родительский дом
и снимет скромное жилье.
Но не в Сан-Франциско. И не там, где ее будут отвлекать. Она мечтала о
домике в уединенной части побережья, где сможет спокойно работать, обрести
утешение и силы вытерпеть долгое, мучительное ожидание возвращения Льюиса.
Серена взяла напрокат машину, готовясь к поездке в Атлантик-Сити. Она не
имела ни малейшего понятия, что ее там ожидает. Она отправилась по адресу,
указанному на конверте письма Чака Уилсона, — письма, в котором он сообщил,
что уезжает на отдых в Вайоминг, и намекнул, что не видит смысла в
дальнейшем общении. Это мог оказаться его личный адрес, адрес родителей либо
кого-нибудь из друзей, если Чак позаимствовал конверт.
Свернув с шоссе, Серена проехала по пригородам и очутилась в тихом жилом
районе. Еще несколько минут, и она сможет сделать то, о чем так долго
мечтала, — поблагодарить человека, который рисковал своей жизнью, надеясь
спасти Кайла.
Это был старый белый, обшитый досками деревянный дом, расположенный в
глубине просторного участка, густо поросшего деревьями и кустарником. Серена
припарковала машину и, взяв с заднего сиденья свое длинное пальто, надела
его и зашагала по дорожке к парадной двери.
Она нажала кнопку и услышала звонок, но никто не ответил. Серена позвонила
опять, и на ее лбу пролегла чуть заметная хмурая складка. Она не могла
уехать, не встретившись с Чаком или с кем-нибудь, кто знал, где он
находится. Дом не подавал признаков жизни, и Серена, сунув руки в карманы
пальто, отправилась к заднему фасаду.
Большую его часть занимала застекленная терраса с деревянным столом —
вероятно, для летних трапез — и плетеными креслами в чехлах. Было здесь и
еще одно кресло.
Оно стояло спинкой к Серене, и в нем сидел человек. Это было кресло на
колесах.
— Боже мой, — чуть слышно прошептала Серена. Оправдались ее худшие
опасения. Человек в каталке по-прежнему не замечал ее, рассеянно глядя на
ухоженную лужайку и кусты, и Серена, набравшись смелости, шагнула на
террасу.
— Привет, — сказала она, с такой силой стискивая пальцы в карманах
пальто, что ногти впились в ладони. — Извините, что беспокою вас, но я
подумала, что в доме нет никого, кто мог бы ответить на звонок, и...
Кресло рывком развернулось.
— И тогда я решила обойти дом, посмотреть, нет ли здесь кого-нибудь, —
невпопад закончила Серена.
Ему было двадцать три — двадцать четыре года, но его глаза словно
принадлежали столетнему человеку. Их взгляд заставил Серену похолодеть — в
них пылала ярость.
— Ну вот вы и посмотрели, а теперь будьте добры удалиться! — Его голос
прозвучал в осеннем воздухе, словно удар кнута.
— Нет, — отозвалась Серена, с трудом обретая привычное хладнокровие. —
Я Серена Андерсон, а вы, вероятно, Чак Уилсон. — Она шагнула вперед и
протянула руку. — Я давно хочу с вами познакомиться, Чак.
Он не обратил внимания на протянутую руку. Он и так знал, кто перед ним.
— Я не принимаю посетителей, госпожа Андерсон, и предпочел бы, чтобы вы
ушли!
Серена окинула его долгим внимательным взглядом. У Чака были каштановые
волосы, отросшие чуть длиннее, чем следовало, и идеально очерченные губы. В
нем было нечто, напоминавшее Кайла. Он был так же сложен — высокий и гибкий,
— и хотя Чак сидел в инвалидном кресле, Серена чувствовала в нем ту же
беспокойную, неуемную энергию.
— Я не уйду, — невозмутимо произнесла она, приняв решение. Она подошла
к ближайшему плетеному креслу и уселась, положив ногу на ногу. Пальто
распахнулось, являя окружающему миру лимонно-желтое короткое платье. —
Послушайте, — сказала она. — Может, вы прекратите вести себя, словно
озлобленный ребенок и поговорите со мной?
Чак втянул воздух сквозь сжатые зубы, и костяшки его пальцев, лежавших на
поручнях коляски, побелели. Серена вынула из сумочки на длинном ремешке два
косячка и зажигалку.
— Не составите ли мне компанию? — спросила она, протягивая ему
травку
.
Он помедлил секунду и наконец протянул руку, принимая сигарету.
— Что именно вы хотите узнать? — любезным тоном произнес Чак, после
того как они с Сереной прикурили и сделали по затяжке.
Серена не стала задавать вопросов, которых он ожидал, — о том, как сбили
Кайла и взяли в плен. Вместо этого она ровным, лишенным каких-либо эмоций
тоном осведомилась:
— Вы намерены до конца жизни упиваться своими несчастьями, или настанет
день, когда вы прекратите предаваться унынию?
По телу Чака пробежала дрожь. Он выпустил в воздух струйку сладковатого дыма
и несколько неуверенно сказал:
— Кайл говорил мне, что вы не такая, как все. И это правда. Ответ на
ваш вопрос состоит в том, что я, вероятно, навсегда останусь прикованным к
коляске.
Серена не стала говорить, что ей жаль. Она не стала повторять тех избитых,
бессмысленных фраз, которыми Чак был сыт по горло. Вместо этого она с едва
ли не пренебрежительной жестокостью произнесла:
— В таком случае, чем быстрее вы свыкнетесь с этой мыслью, тем лучше. —
Прежде чем Чак вновь обрел дар речи, она поднялась на ноги. — Если вы
укажете мне дорогу к кухне, я сварю кофе. А может, будет лучше выпить пива
или вина? У вас есть спиртное, или мне съездить в магазин?
— Иными словами, вы намерены остаться? — осведомился Чак, вкладывая в
свои слова едкий сарказм. Но, едва открыв рот, он понял, что не хочет, чтобы
Серена уезжала. Она сделала то, чего не делала ни одна женщина с той поры,
когда в его вертолет угодила очередь трассирующих пуль. Она обращалась с ним
без жалости. Ей удалось заставить его вновь почувствовать себя мужчиной.
— Еще бы, — ответила Серена, бросив ему ленивую улыбку. Ее безупречные
прямые светлые волосы ниспадали почти до пояса. — Я ни за что не упущу
возможности устроить вечеринку.' Разумеется, я остаюсь.
Чуть позже Серена приготовила две порции омлета, и они пообедали на террасе
и пробыли там до темноты, потягивая вино и беседуя, а когда стало слишком
прохладно, взяли третью бутылку вина и перебрались в комнату Чака, которую
тот называл
берлогой
.
Ближе к вечеру вернулась мать Чака, гостившая у родственников. Присутствие
Серены сначала изумило ее, потом наполнило душу радостью и, наконец,
смущением. После того как молодые люди уединились в
берлоге
— Серена уютно
устроилась в потертом кресле, а Чак поставил коляску на расстоянии вытянутой
руки от стола с бокалами, — она постучалась в дверь и робко вошла в комнату.
— Не хотите ли еще чего-нибудь? — робко спросила она. — Я знаю, что
миссис Андерсон уже подавала легкий ужин, но если вы хотите подкрепиться чем-
нибудь более существенным...
— С нас довольно, — резко перебил ее Чак, и Серена увидела, как в ответ
на его грубость лицо женщины исказила гримаса боли.
Серена отлично понимала, как это тяжело — жить с сыном, столь глубоко
погруженным в мрачное отчаяние. Она понимала также, сколь шокирующим кажется
матери Чака ее поведение. Жена военнопленного напивается в компании увечного
приятеля своего мужа, причем искалеченного при попытке спасти
вышеозначенного мужа.
Серена тепло улыбнулась женщине и, призвав на помощь все свое обаяние,
сказала:
— Огромное вам спасибо, миссис Уилсон, но мы не хотим больше вас
беспокоить. Может, чуть позже мы могли бы все вместе выпить кофе с
сандвичами?
— Я приготовлю цыплят и ветчину, — благодарно произнесла миссис Уилсон,
но тут же, вспомнив о том, что Серена приготовила омлет, торопливо добавила:
— Но может быть, вы вегетарианка? Если так, я могла бы...
— Нет, я не вегетарианка, — твердо сказала Серена, уловив пристальный
взгляд Чака. — Я ничуть не против цыплят и ветчины.
Миссис Уилсон, испытывая облегчение, удалилась, и Чак натянуто заметил:
— Нет никакой необходимости терпеть мою матушку за столом.
Серена чуть склонила голову и устремила на него изучающий взгляд.
— Вы всегда были таким беспардонным мерзавцем со своей матерью или
воспитали в себе это качество после Вьетнама?
— Вы бы и сами повели себя столь же беспардонно, доведись вам проводить
взаперти с одним и тем же человеком по двадцать четыре часа в сутки, —
отозвался Чак.
— Вас никто не держит взаперти, — возразила Серена. — Существуют
специальные автомобили, которыми вы могли бы управлять. Не знаю, какую
пенсию вам платит армия, но думаю, она достаточно велика, чтобы обеспечить
вам необходимый уход и независимость.
В устах Серены все звучало так легко и просто, что Чак на мгновение
возненавидел ее. Он вспомнил о последнем письме Кайла, в котором тот
рассказывал Серене о Чинь и о своем твердом намерении получить развод. О
письме, которое так и не было передано Серене вместе с остальными личными
вещами Кайла. Это письмо до сих пор хранилось у Чака, и на какое-то короткое
мгновение его охватило жгучее желание повернуть коляску к секретеру, достать
конверт и швырнуть его гостье на колени. Но искушение возникло и исчезло, и
Чак не шевельнулся. Он не хотел причинять ей страдание. Не хотел разрушать
ее иллюзии.
— Давайте сменим тему, — лаконично произнес он. — Расскажите о том, что
происходило вчера в Вашингтоне. Сегодняшний утренний выпуск
Вашингтон пост
вышел под заголовком
Пятидесятитысячная антивоенная демонстрация:
призывники отвергают требования Пентагона
.
Серена рассказала ему о демонстрации, о мирном митинге у мемориала
Линкольна, о том, что там действительно собралось не менее пятидесяти тысяч
человек. Потом поведала Чаку о том, как безмятежно начинался марш у
Пентагона и как перерос в кровавую стычку демонстрантов и полиции.
Серена не знала, одобряет Чак антивоенные выступления или осуждает их. Этот
вопрос не прояснился даже после того, как она завершила свои рассказ. Чак
лишь хмыкнул и вдруг стал расспрашивать Серену о жизни в Англии, о
Бедингхэме.
Как только Серена начала рассказ о своем доме, ее лицо озарилось внутренним
светом. Чак внимал ей, терзаемый такими противоречивыми чувствами, что едва
мог их скрывать.
Он не поддерживал связи ни с прежними друзьями, ни с сослуживцами, ни с
инвалидами, пострадавшими на войне. Он спрятался от всех — сначала на ранчо
дяди в Вайоминге, потом в доме матери. И Серена, хотя и не догадывалась об
этом, оказалась первым человеком, пробившим стену, которую он вокруг себя
возвел.
Когда Серена рассказывала о том, как напугал ее отца рок-фестиваль в
Бедингхэме, Чак почувствовал, что его губы растягиваются в невольной улыбке.
Заметив эту улыбку, Серена мысленно поздравила себя с маленькой победой.
Человек, с которым она познакомилась несколько часов назад, судя по всему,
уже очень давно не улыбался. И она негромко попросила, зная, что теперь
может без опаски затронуть эту тему:
— Расскажите мне о Кайле. Расскажите о том, как вы жили во Вьетнаме.
Как его сбили и что было потом.
С лица Чака исчезла улыбка, но чувство взаимной симпатии осталось
незыблемым.
— Кайл был дружком хоть куда, — заговорил он. Его глаза затуманились от
воспоминаний.
Он не стал рассказывать Серене о том, как они с Кайлом ходили по борделям.
Не стал вспоминать и о Чинь. Он рассказывал только о том, как им нравилось
летать на своих вертолетах, как они сажали винтокрылые машины в горячих
точках, в клубах розового дыма, как грузили на борт раненых, как
возвращались полчаса спустя и проделывали это вновь и вновь. Он описывал
бреющие полеты на таких малых высотах, что днище вертолета едва не задевало
кроны деревьев и даже верхушки высокой травы. Потом он рассказал Серене о
последнем задании. О том, как сбили Кайла, как тот выбирался из-под обломков
машины и спускался На землю. О том, как он направил вертолет сквозь плотный
огневой заслон, пытаясь выручить друга.
— Чем же все кончилось? — осторожно спросила Серена, когда Чак умолк,
не в силах продолжать.
Он отвернулся, и его лицо внезапно стало замкнутым и непроницаемым.
— Первым делом нам пробили кокпит. Я на время ослеп от разлетевшихся
осколков. Потом в нас попали еще раз, пуля прошла сквозь мой нагрудник и
застряла в позвоночнике. Это все.
В его голосе опять зазвучала горечь, но теперь Серена не стала пытаться
встряхнуть Чака. Вместо этого она с сожалением произнесла:
— Пожалуй, пора попросить вашу матушку поторопиться с ужином. Через
полчаса я уезжаю.
Чак продолжал сидеть отвернувшись, чтобы Серена не заметила тревоги, которая внезапно охватила его.
— Уже поздно, чтобы ехать в Нью-Йорк. Может, переночуете у нас?
Серена заранее знала, что он предложит ей остаться.
— Нет
...Закладка в соц.сетях
