Жанр: Любовные романы
Белое Рождество Книга 2
...он будет делать впоследствии — расстреляет оставшихся солдат или укроется в
чаще, — Кайл не знал. Придется действовать по обстановке.
Такой возможности ему не представилось. Той ночью после часа или двух пешего
пути рядом с ними затормозили два грузовика, шедших с юга на север. Секунду
спустя Кайла взяли на мушку и велели забраться в кузов одного из них.
Несколько солдат уселись рядом с ним в кузове, радостно улыбаясь. Остальные
погрузились в другую машину.
Кайл едва не заплакал. Больше отряд не будет останавливаться на обочине в
темноте. Его лишили даже призрачной, безумной надежды бежать. Теперь бегство
представлялось невозможным. Отряд на большой скорости двигался в сторону
Ханоя, и Кайл ничего не мог с этим поделать.
Он закрыл глаза и привалился спиной к брезенту, гадая, сумеет ли передать
весточку Чинь, сможет ли выжить в заключении и долго ли ему придется ждать
освобождения.
Ранним утром, хотя брезентовый верх фургона по-прежнему был опущен, Кайл
почувствовал, что машина катит по асфальту, а не по горной дороге. Судя по
всему, они вплотную приблизились к Ханою, а то и въехали в него. Машина на
несколько минут остановилась, и Кайл решил, что это дорожный пост. Солдат в
форме откинул брезент и посмотрел на него с враждебным любопытством. Потом
брезент опустился и автомобиль вновь двинулся в путь. До Кайла доносились
звуки моторов других машин — джипов и мотоциклов.
Вскоре грузовик опять остановился, и на этот раз солдатам, с которыми Кайл
шагал от самой лаосской границы, было велено выйти на дорогу. Их место
заняли два вьетнамца с непроницаемыми лицами и автоматами наперевес. Кайл
видел их впервые. Он почувствовал сожаление оттого, что его разлучили с
прежними спутниками. По крайней мере он знал, чего от них можно ожидать, но
не имел ни малейшего понятия о том, как к нему отнесутся новые конвоиры и
охранники в Хоало.
Кузов был задернут неплотно, и Кайл сумел разглядеть набережную широкой реки
и городские улицы и дома. Автомобиль поехал медленнее. Кайл увидел деревья,
а потом высокую бетонную стену, утыканную битым стеклом и увенчанную тремя
рядами колючей проволоки. Грузовик начал тормозить. Путешествие подошло к
концу. Кайл прибыл в Хоало. Через несколько минут он окажется внутри и,
может быть, проведет там годы. А то и останется навсегда.
Грузовик на мгновение остановился. Послышался скрежет открываемых массивных
ворот. Машина медленно двинулась вперед и, проехав несколько ярдов,
остановилась. Ворота заскрипели и с грохотом захлопнулись.
Это был самый ужасный звук, который когда-либо слышал Кайл.
Брезент откинули, в кузов заглянул вьетнамец в форме с офицерскими
звездочками на погонах. Он отрывисто скомандовал что-то сидевшим в машине
солдатам, те вскочили на ноги и автоматными стволами вытолкали Кайла наружу.
Первым, на что он обратил внимание, был пронизывающий холод. С первого дня
пребывания во Вьетнаме Кайл изнывал от почти невыносимой жары. Здесь же, в
Хоало, он содрогался от влажного холода. Он стоял у дверей, за которыми
начинался длинный туннель. Офицер повернулся, вошел внутрь, и Кайл увидел,
что этот туннель проложен под возвышавшимся над ним огромным зданием.
В противоположном конце туннеля виднелись еще одни ворота, двустворчатые,
сделанные из толстой стали. Кайлу не доводилось слышать о соотечественниках,
которым удалось ускользнуть из Хоало. Причина была ясна: застенок выстроен с
таким расчетом, чтобы исключить возможность побега.
За воротами простирался пустой двор длиной в сотню и шириной шестьдесят или
семьдесят футов, покрытый выщербленным бетоном. Вслед за офицером Кайл
прошагал к дальнему краю двора, где дорогу перегородили очередные высокие
двустворчатые ворота. Они остались закрытыми. Кайла направили в
располагавшийся по правую руку тюремный корпус и провели по длинному
коридору с цементным полом. По пути они миновали еще двое стальных ворот.
Присутствие других заключенных никак не ощущалось, а единственным звуком был
гулкий стук ботинок конвоира. Перед Кайлом распахнули дверь камеры и
втолкнули внутрь.
И только сейчас он впервые поддался панике. Размеры камеры составляли от
силы семь на семь футов, она была совершенно пуста, если не считать нар с
соломенным тюфяком и параши. С той самой секунды, когда Кайл ощутил себя
пленником, он рассчитывал, что его поместят с другими американцами. Он знал
сильные и слабые стороны своей натуры. Он мог с бесшабашным презрением к
опасности отправиться хоть к черту в пасть, но ему была невыносима сама
мысль о том, что его запрут в одиночке.
Кайл стиснул зубы, отлично понимая: если тюремщики заподозрят, что он боится
одиночества, его оставят здесь навсегда. Если нет, будут держать в этой
камере только до начала допросов. Это общепринятая практика. Уголок губ
Кайла начал нервно подрагивать. Чего он никак не мог назвать общепринятой
практикой — так это здешние методы ведения допросов. Он провел в плену уже
три месяца, и самым худшим, что ему приходилось вытерпеть за все это время,
были громогласные оскорбления и тычки автоматным прикладом. До сих пор ему
везло. Но если он не ошибается, везению вот-вот должен был прийти конец.
Ему велели снять остатки обмундирования и выдали взамен две заношенные, но
хорошо выстиранные рубахи, две пары брюк защитного цвета, двое спортивных
трусов, два комплекта нижнего белья и пояс. Кайл уселся на край приземистых
нар, с легким изумлением взирая на одежду. Он ожидал худшего. По крайней
мере вещи были чистыми, а наличие запасного комплекта свидетельствовало о
том, что одежду будут стирать.
Ему захотелось узнать, есть ли кто-нибудь в соседней камере, и он постучал в
стену за своей спиной, но тут же услышал предупреждающий окрик конвоира
через окошко в двери. Кайл пожал плечами, напустив на себя безразличный вид.
Он достиг своей цели. Стук в стену прозвучал гулко, и он не сомневался, что
камеры по обе стороны от него пусты, а это означало, что сбитые над Северным
Вьетнамом пилоты содержатся в другом корпусе — вероятно, за стальными
воротами в конце двора. Иными словами, он оказался в зоне предварительного
заключения. Кайл несколько приободрился, подумав, что его будущая камера
окажется не столь тесной, как нынешняя, но тут же вновь упал духом,
сообразив, что это выяснится лишь после допроса.
Допрос начался следующим утром, как только наступил рассвет. Кайла выгнали
из камеры и повели по коридору с обсыпающейся штукатуркой в примыкающую
комнату. В ее центре стоял стол, за которым сидел тот самый офицер, что
проводил его накануне из автомобиля в тюрьму. Из потолка торчали стальные
крюки, а стены и бетонный пол помещения покрывали зловещие бурые пятна. Кайл
старался не думать, зачем в потолок ввинчены крюки и откуда взялись пятна,
заставляя себя не чувствовать ничего, кроме презрения к тщедушному
вьетнамцу, во власти которого он оказался.
— Ваша фамилия? — без лишних слов осведомился офицер на ломаном
английском.
— Андерсон.
— Ваше полное имя?
— Кайл Ройд Андерсон.
— Назовите свое звание, регистрационный номер и дату рождения.
Кайл ответил столь же лаконично, после чего повисла непродолжительная
тишина. Он сообщил все сведения, которые ему позволял выдать Дисциплинарный
устав, и, судя по всему, вьетнамец отлично сознавал это. Когда он вновь
заговорил, в его голосе зазвучали угрожающие нотки:
— В каком подразделении вы служили?
— Я не имею права отвечать на этот вопрос.
— Еще раз спрашиваю: в каком подразделении вы служили?
Кайл смерил его взглядом.
— Дисциплинарный устав Вооруженных сил США запрещает мне отвечать на
данный вопрос.
На неподвижном лице вьетнамца не отразилось даже проблеска каких-либо
чувств.
— Демократическая Республика Вьетнам не признает уставы американской
армии, — ровным голосом произнес он. — Будьте добры дать ответ на
поставленные вопросы. В каком подразделении вы служили?
На короткую долю секунды Кайла охватило искушение избежать того, что ожидало
его в дальнейшем, и назвать номер своей эскадрильи. Ведь он не кончал Вест-
Пойнт с его кодексом верности и чести, а решение стать пилотом было
продиктовано отнюдь не патриотизмом. Он овладел этой профессией, чтобы
наслаждаться острыми ощущениями, и какая разница, если сидящий перед ним
узкоглазый ублюдок узнает, в каком подразделении он служил? Вряд ли эти
сведения помогут Ханою изменить ход войны. Окажись Кайл пилотом штурмовой
машины, располагай он сведениями о том, какие цели ему предстоит поразить в
будущем, он бы понимал, сколь важно сохранить в тайне все, что ему известно.
Но он был не бойцом, а извозчиком, и знания, которыми он располагал, ничем
не могли помочь Ханою. Искушение появилось и исчезло. Помимо всего прочего,
он американец, и до сих пор никому и ничему не удавалось его запугать.
— В каком подразделении вы служили? — повторил офицер.
— Я не обязан отвечать на этот вопрос, — сказал Кайл.
— Вы будете отвечать на мои вопросы. Вы будете отвечать на все вопросы,
— заявил офицер, поднимаясь из-за стола. На мгновение Кайл подумал, что
допрос подошел к концу, но офицер продолжил: — Очень многие американцы
стояли на том месте, где сейчас стоите вы. Все они тоже говорили, что не
будут отвечать на мои вопросы. — Он умолк, и на его губах промелькнул
призрак улыбки. — И они отвечали. Хотя и не сразу. — Он двинулся к двери. —
Я дам вам возможность подумать над тем, что сейчас сказал. Вернувшись, я
опять задам тот же вопрос. Ответить на него — в ваших же интересах.
Дверь за ним закрылась, но конвоиры остались в комнате. Несмотря на сырость
и холод, по шее Кайла скользнула капля пота. Он никогда не был трусом, но
ему вовсе не хотелось сидеть в забрызганном кровью помещении, дожидаясь
мгновения, когда, по всей вероятности, к пятнам на полу и стенах добавится
его собственная кровь.
На взгляд Кайла, офицер отсутствовал от тридцати до тридцати пяти минут.
Вернувшись, он вновь занял место за столом и положил перед собой сцепленные
руки.
— У вас было время подумать, — произнес он голосом, лишенным каких-либо
эмоций. — Я повторю вопрос. В каком подразделении вы служили?
Кайл понимал, что, если ответит, этим дело не закончится. Ему будут задавать
другие вопросы, сотни вопросов.
— Я не обязан отвечать, — сказал он, всем своим видом выражая
презрение.
Офицер улыбнулся.
— Очень глупо, — сказал он и кивнул конвоиру, стоявшему у дверей.
Кайл услышал звук распахнувшейся за его спиной двери и приближающийся топот
двух пар ног. Он стиснул кулаки с такой силой, что побелели костяшки
пальцев. Пусть ублюдки делают что угодно, но он не доставит им радости
видеть, как он сломается. Он скорее умрет, чем позволит им торжествовать.
Вьетнамцы скрутили ему руки за спиной и завязали рот. За время похода на
Север сломанная рука Кайла зажила, но он еще продолжал беречь ее. Сначала
ему связали локти, потом запястья. Его грудь выгнулась вперед, и Кайл
стиснул зубы от боли. Он ожидал иного. Он думал, мучители решат позабавиться
с обожженной кожей на спине и голове. Его лодыжки заковали в кандалы,
раздвинули ему ноги и вставили между кандалами брус, чтобы удерживать ноги в
этом положении.
Чинь, — думал он. — Я должен вспоминать о Чннь
.
Спустив с потолка цепь, вьетнамцы пропустили ее под брусом и потянули
кверху, превращая тело Кайла в страшное подобие шара. Он закрыл глаза,
сдерживая рвущийся из горла крик. Он представлял Чинь, ее мягкий взгляд,
озорное лукавство и обманчивую наивность.
Его кости выворачивались из суставов, лопались нервы и сухожилия. Он больше
не мог думать о Чинь. Все его существо заполнило одно желание — чтобы эта
ужасная пытка побыстрее завершилась.
Напрасные надежды. Мучения становились все тяжелее. Время словно остановило
свой ход. Порой вьетнамцы развязывали путы, чтобы восстановить
кровообращение, и каждый раз Кайла пронизывала почти столь же сильная боль,
как во время пытки. Его спрашивали, не желает ли он ответить на поставленные
вопросы. Каждый раз он отказывался, офицер доставал из лежавшей на столе
пачки очередную сигарету, кивком приказывал подручным связать и заковать
Кайла, и мучения продолжались.
В какой-то момент Кайлу показалось, что в помещении стало темнее, как будто
приближался вечер. Может, так и было. Возможно, его пытали целый день. А
может, темнота лишь почудилась ему из-за того, что глаза налились кровью.
Он дал себе клятву скорее умереть, чем позволить палачам торжествовать при
виде его капитуляции. Теперь он понимал, что его лишили даже такой роскоши,
как смерть. Боль мучила его, но не убивала — она лишь повторялась вновь и
вновь, до бесконечности. Кайл больше не мог терпеть. На его месте не
вытерпел бы никто. Теперь, когда его опять связали так, что он уткнулся
носом в собственную задницу, его вдобавок начали избивать. Его лупили
бамбуковыми палками по ступням, локтям и коленям, секли резиновыми плетьми
по едва зажившей коже на спине, молотили кулаками по лицу. Кайла непрерывно
рвало, и всякий раз, когда ему удавалось произнести какой-либо звук, кроме
крика боли, это была мольба, просьба прекратить страдания. Он обещал палачам
рассказать все, что они хотят узнать.
Позже, оказавшись в камере, Кайл расплакался. Ублюдки сломили его.
Информация, которой он мог с ними поделиться, не представляла особой
ценности, однако даже если бы ему были известны государственные тайны, это
ничего не изменило бы. Он бы выдал и их. И мысль об этом наполняла его
презрением и ненавистью к себе.
Целую неделю тюремщики практически не замечали Кайла. За это время его душа
наполнилась решимостью, холодной и твердой, будто скала. Один раз он
поддался мерзавцам. Больше этого не будет. А он не сомневался, что его ждет
повторение. Вьетнамцы ждали от пленников не только военных секретов. Им
нужен был материал для пропаганды. В один прекрасный день в его камеру
войдет одетый в форму человек и потребует, чтобы Кайл продиктовал на
магнитофон заявление, в котором он раскается в своих
военных преступлениях
и согласится с тем, что его следует называть
американским империалистом-
агрессором
. Одна мысль об отце, о Серене, выслушивающих подобную чепуху,
приводила Кайла в бешенство. Он этого не сделает. Он и так очутился на самом
дне бесчестья и был готов на все, лишь бы не пасть еще ниже.
По прошествии семи дней его выгнали из камеры и провели по коридору во двор.
На сей раз двустворчатые ворота в конце двора распахнулись и Кайл очутился в
следующем проходе. Только теперь это был не туннель, а перекрытие,
соединявшее крыши двух одноэтажных зданий. За проходом открылся еще один
двор, чуть меньше первого, и, к своей радости, Кайл увидел руки, торчащие
из-за решеток в окнах, выходивших во двор.
Его провели в тюремный корпус, находившийся справа. Кайл физически ощущал
присутствие других американцев и едва не застонал от разочарования, поняв,
что его опять помещают в одиночку. Через минуту после того, как за ним
закрылась дверь, послышался стук в стену. Кайл немедленно отозвался, ощущая
едва ли не эйфорию оттого, что смог наконец установить контакт. Кто его
сосед? Такой же солдат, как и он? Удары продолжались в размеренном ритме.
Кайл внимательно прислушался. Что это — азбука Морзе? Может, парень из
соседней камеры отстукивает морзянку? Всякий раз при приближении конвоира
стук прекращался, но позже начинался вновь, в том же настойчивом ритме.
Через несколько дней начали стучать и с другой стороны. Кайл сразу понял,
что это не азбука Морзе, а иной шифр, посредством которого общаются
заключенные. Алфавитный код. Чтобы принять участие в беседах, Кайл должен
был расшифровать его.
Он как раз бился над разгадкой кода, когда его посадили в одну камеру с
другим заключенным. Бурная радость Кайла несколько улеглась, когда он
увидел, что его товарищ по несчастью, специалист по радиоперехвату, самолет
которого был сбит вьетнамцами, замкнут и неразговорчив и, судя по всему,
страдает помрачением рассудка. Этот парень провел в тюрьме полтора года, и
хотя Кайлу не удалось заставить его говорить о себе, он все же вытянул из
радиста секрет тюремного телеграфа.
Это был код Смита Харриса, названный так по имени заключенного, который его
изобрел. Основой кода была квадратная таблица из букв. В первой строке
содержались буквы А, В, С, D и Е. Чтобы передать слово, содержащее одну из
этих букв, нужно ударить в стену один раз, указывая, что буква находится в
первой строке, и после определенной паузы отстучать один раз для А, два раза
для В и так далее. Вторая строка состояла из F, G, Н, I, J. Два удара
означают, что буква находится во второй строке, и дальше следовало поступать
так же, как в первом случае. Для того чтобы уместить двадцать шесть букв
алфавита в таблицу из двадцати пяти клеток, буква
К
не использовалась и ее
заменяла буква
С
.
Код Харриса полностью изменил жизнь Кайла. С его помощью заключенные могли
получать и передавать информацию, общаясь сквозь стены. Кайл выяснил, что
пилот транспортного вертолета — редкий гость в тюрьме Хоало и что он не
единственный, кого сломили пыткой. Мысль об этом принесла ему облегчение,
однако не поколебала твердой решимости вытерпеть все, что его ждет в
будущем, но не стать орудием пропаганды.
Передача и получение сведений помогали коротать мучительно тянувшееся время.
Т-Ы С-Е-И-Ч-А-С Н-А-Х-О-Д-И-Ш-Ь-С-Я В О-Т-Е-Л-Е Р-А-3-Б-И-Т-Ы-Х С-Е-Р-Д-Е-
Ц, — отстукал ему сосед, когда Кайл наконец овладел кодом. — А В-С-Я Т-Ю-Р-Ь-М-
А Н-А-3-Ы-В-А-Е-Т-С-Я Х-А-Н-О-Й-С-К-И-Й Х-И-Л-Т-О-Н М-Е-С-Т-О Г-Д-Е Т-Е-Б-Я
Д-О-П-Р-А-Ш-И-В-А-Л-И Н-А-З-Ы-В-А-Е-Т-С-Я П-Р-И-Е-М-Н-Ы-Й П-О-К-О-Й...
Далее сосед сообщал, что тюрьма состоит из двух зданий, одно из которых,
Отель разбитых сердец
, служит чем-то вроде помещения для предварительного
заключения, а второе называется
Лас-Вегас
.
Что такое Лас-Вегас
?
— отстукал в ответ Кайл, ничуть не обрадованный
тем, что все еще находится в предварительном заключении, а значит, ему
предстоят новые допросы.
Лас-Вегас
— это ад, — послышалось из-за стены. — Там держат подолгу и
пытают с особой жестокостью. Лучше сидеть здесь либо в
Разбитых сердцах
,
чем в
Лас-Вегасе
. Кайлу было трудно поверить, что где-то может быть еще
худшее обращение, нежели то, с которым он столкнулся в
Приемном покое
. По
его спине пробежал холодок. Решение отказаться дать заявление, пригодное для
пропагандистских целей, могло со временем привести к перемещению в
Лас-
Вегас
. Кайлу не улыбалась подобная перспектива, и он старался не думать об
этом, полностью сосредоточившись на каждой крохе информации, которую получал
через стены.
Ему предложили запомнить все известные имена людей, сидевших в тюрьме, чтобы
в случае перевода в другой застенок он мог передать их дальше, пополняя
список. Если кто-нибудь сумеет бежать или неожиданно получит свободу, то
сможет передать имена в Штаты. Всего было более трех сотен фамилий, и Кайл
запомнил их в алфавитном порядке.
Его вновь надолго оставили в покое. И он знал, чем это объясняется.
Вьетнамцы старались поскорее пропустить через
Приемный покой
плотный поток
новых заключенных и перевести их в
Отель разбитых сердец
. По-видимому,
Штаты наращивали интенсивность воздушных налетов, а информация, получаемая
от сбитых пилотов
В-52
и
фантомов
, представлялась куда более важной, чем
сведения, которыми располагал заурядный вертолетчик.
Наконец за ним опять пришли, но не для того, чтобы выпытывать военные
секреты. На сей раз его пытались склонить к даче письменного
признания
,
которое Ханой мог бы использовать для антиамериканской кампании.
Для Кайла это было началом конца.
Делай все, что в твоих силах, — советовали ему товарищи по несчастью. — Со
временем эти ублюдки ломают всякого, сломают и тебя. Поддайся им, но не
сразу. Терпи, пока можешь
.
Но Кайл и не думал поддаваться. Его привели в комнату номер 19. Люди,
которым довелось побывать там на допросах, окрестили это помещение
шишкой
из-за покрывавших его стены комков штукатурки размером с кулак, которые
поглощали крики несчастных пленных.
Процедура допроса была в точности той же, что и ранее. Кайлу предложили
подписать признание в военных преступлениях. Он отказался. Ему предложили
еще раз и после повторного отказа опять крепко скрутили его локти и
вздернули кверху, едва не сломав ему позвоночник. Ноги заковали в кандалы, а
лодыжки зафиксировали крепкой веревкой и отрезком трубы.
Боль становилась все мучительнее, но Кайл продолжал сопротивляться, напрягая
волю. Он не подпишет заявление, предназначенное для трансляции по
Радио
Ханоя
. Не подпишет. Не подпишет.
Ни за что! Когда Кайла вернули в камеру, он был без сознания. Молчаливый сосед лишь
вздрогнул и пожал плечами, но даже не подумал помочь ему.
На следующий день за Кайлом опять пришли. И на другой. И на третий.
Выбрасывай полотенце, парень, — советовали соседи. — Ты сделал все, что
мог. Не дай ублюдкам убить себя
.
Но Кайл не мог
выбросить полотенце
. Он проклинал себя за то, что так легко
сломался при первой пытке. Но больше он не поддастся. Он был готов пройти
все круги ада, но не стать трусом и предателем.
Больше тебе не выдержать, парень, — вновь и вновь стучали ему в стену. —
Никому и в голову не придет упрекнуть тебя за пропагандистское заявление.
Любой дурак поймет, что оно было вырвано силой
.
Кайл больше не мог отвечать. Его пальцы были переломаны, ногти выдраны с
мясом. Каким-то уголком сознания, который все еще продолжал функционировать,
он понимал, что ведет себя глупо. Палачи по капле высасывают из него жизнь.
Он больше не увидит Чинь, не сможет увезти ее в Штаты. Но это ничего не
меняло. Он был связан собственной клятвой, поглощен ею. Он не позволит себе
явиться миру в облике униженного предателя. Он скорее умрет. И он знал, что
смерть уже не за горами.
Его бросили в камеру
Лас-Вегаса
. Его лишили сна, пищи, воды, лишили
единственной радости — получать послания через стены. Зарубцевавшаяся плоть
на спине была иссечена резиновым хлыстом, загнила, в ней копошились черви;
все его тело покрывали струпья, а каждый сустав был вывихнут.
Потом его привели в комнату номер 18. В
Комнату мясных крюков
. Он знал,
что с ним будут здесь делать, знал и то, что не переживет этого. Он думал о
Чинь. Если он не вернется к ней, ее мир рухнет.
Кайл больше не кричал — не мог кричать. Он едва мог хрипеть. Он думал о
Серене, вспоминая ее такой, какой она выглядела при их первой встрече в
Бедингхэме. Вспоминал ее светлые золотистые волосы, водопадом ниспадавшие до
талии, ее хрустально-серые глаза, горевшие веселым, беспечным огоньком.
Кайл услышал доносящийся откуда-то издали голос Мика Джаггера, почувствовал
на лице тепло солнца, пробивающегося сквозь густую листву берез. А потом все
кончилось. Не было ни музыки, ни солнечного света. Он летел, поднявшись в
прежде недоступные ему выси.
Глава 25
Пять дней Гэвин провел вместе с Динем в туннелях Кутчи. Все это время он
пребывал в смятении. Главной его заботой оставалась Габриэль. Он понимал,
что должен каким-то образом сообщить ей, что жив и здоров, но не видел
способа связаться с ней. Разумеется, Нху напишет племяннице, что ее муж
отправился на встречу с Динем, но Гэвин был уверен, что Нху не известны
планы Диня похитить его и что она будет огорчена и обеспокоена его
исчезновением не меньше Габриэль.
Динь обещал Гэвину, что Нху поставят в известность о его миссии и о том, что
он цел и невредим. Гэвину оставалось лишь молиться и надеяться, что Динь
сдержит слово.
— Поскольку в Ханое с нетерпением ждут моего доклада, наш поход на
Север будет не столь трудным, как мои прежние путешествия, — сказал Динь во
время одной из редких бесед с глазу на глаз с Гэвином. — После того как
Железный треугольник
останется у нас за спиной, мы проделаем большую часть
пути на джипе.
По спине Гэвина побежали мурашки. Ему уже доводилось слышать о
Железном
треугольнике
из уст американцев. Так называлась территория, по слухам,
площадью около тридцати квадратных километров, служившая по окончании Второй
мировой войны прибежищем для антиправительственных сил. Эта местность была
покрыта болотами, трясинами и заливными рисовыми полями, а джунгли здесь
были столь густыми, что пройти через них можно было только пешком. Все это
делало
Треугольник
практически недоступным как для американских, так и для
южновьетнамских вооруженных сил. Поговаривали, что именно в этом районе,
расположенном к северо-востоку
...Закладка в соц.сетях
