Жанр: Любовные романы
Увядание розы
...собой, дочерью,
окружающим миром. Сидевшая с вязанием в столовой Вера вздрогнула и с явным
нежеланием поднялась. Она заранее знала весь предстоящий разговор и что за этим
последует. В таком состоянии Извеков пребывал, когда очередной роман не получался, а
издатели нажимали и сроки иссякали.
- Отчего тебя никогда не дозовешься! - Извеков топнул ногой.
- Вы несправедливы! Я пришла тотчас Же, как услышала ваш голос!
- Нет! Это ложь! Ты сначала делаешь вид, что не слышишь, а потом плетешься нога за
ногу!
- Я пришла, сразу, - как можно миролюбивей произнесла Вера, стараясь погасить
нарастающую бурю, которая теперь частенько возникала на пустом месте.
- Хорошо, пусть так. Ступай тотчас же в издательство, найди там Короткова, ты его
знаешь, и скажи, что до конца месяца рукопись не сдам, не успеваю, хоть убейте меня!
- Но это невозможно, папа! Он ведь и так дал вам второй месяц отсрочки! Я и в
прошлый раз ходила, не могу, мне стыдно!
- Глупости какие! - Извекова трясло от раздражения и упрямства дочери. - Какой тебе
стыд! С тебя как с гуся вода, а я и впрямь не могу смотреть ему в глаза!
- А вы позвоните ему по телефону, - осторожно предложила дочь.
- Ты просто не хочешь мне помочь! - прорычал романист и хлопнул дверью.
Вера вздрогнула и какое-то время продолжала стоять перед закрытой дверью.
Подобные вспышки недовольства и злобы в последнее время участились. Хотя, если
подумать, они нередки были и прежде, только все это мало задевало девушку, все удары
принимала на себя сначала мать, а потом мачеха. Теперь, когда они остались вдвоем, Вера
оказалась единственным объектом, на которого Извеков выливал свое раздражение. Отец
выражал недовольство по любому поводу. То плох обед, то посуда недостаточно блестит, то
карпы несвежи.
Пыль на рояле, цветы завяли, забыли переменить с вечера. Погода дурная, дождь
моросит. Солнце слишком ярко светит. Газеты всякую дрянь публикуют. Власть
беспомощна, городская управа проворовалась. Нравы грубые, народ тупой. Грязь на черной
лестнице, и вонь такая, что в кухню тянет...
Все чаще Вениамин Александрович подолгу сидел в кресле после трапезы, не в силах
двигаться или работать. В такие минуты он принимался рассуждать на разные темы, и дочь
поначалу поддерживала беседу, до тех пор, пока не обнаружила, что отец часто говорит об
одном и том же. Его мысль точно ходила по кругу. Порой становилось трудно понять, о чем
он толкует.
Вера удивлялась, но не смела указывать Извекову на эти странности в рассуждениях...
Ведь не может же великий писатель, властелин умов и покоритель сердец быть при
ближайшем рассмотрении стареющим недалеким пьяницей, снедаемым честолюбием и
гордыней? Алкогольные возлияния теперь уже не являлись секретом, тем не менее оба
старательно делали вид, что порок остается в тайне. Вера не знала, как противостоять злу.
Однажды она попыталась робко намекнуть отцу на то, что тот губит свое здоровье и топит
талант. Последовавшая гневная отповедь, полная желчи, обидных и грубых слов, принудила
девушку незамедлительно капитулировать и больше никогда не касаться запретной темы.
Себе дороже!
Вениамин Александрович требовал, чтобы Вера была рядом в любой момент дня и
ночи. Он стал бояться умереть во сне, и ей надобно было заходить в нему по несколько раз и
ночью, и днем, когда он изволил почивать. Прислушиваться к дыханию, поправлять
подушки и одеяла.
Если она собиралась на прогулку или по магазинам, Вениамин Александрович с таким
унылым видом мелочно напутствовал ее, что чаще всего она в итоге оставалась дома. Если
ей все же удавалось уйти, то непременно надо было вернуться вовремя, доложить о
встреченных знакомых, о всяческих виденных деталях и мелочах. Невольно Вера стала
вспоминать мачеху.
Порой ей казалось, что она готова так же, как Ольга, исчезнуть из родного дома,
бежать, бросить Вениамина Александровича наедине с его творчеством, героями и
героинями. Пусть они терпят его ужасный характер! Извеков подозревал, что в голове
дочери могут рождаться подобные планы.
- Знаю, знаю, хочешь оставить старого отца в одиночестве, бросить меня на произвол
судьбы!
- Вы напраслину на меня наводите!
Куда мне бежать от вас! Что я без вас!
- Вот-вот! Ты правильно мыслишь!
Не забывай, чья ты дочь! - выговаривал Вере отец. - Тебе выпала великая роль
прожить жизнь рядом с гением! А это ох как несладко! Я знаю, - он мягко улыбнулся, и
голос его стал нежным, - тебе со мной очень нелегко. Но что поделаешь, это естественная
плата за редкую судьбу. Вот ты потом будешь писать мемуары о своем знаменитом отце,
тебе достанутся мои посмертные издания и моя слава...
Вера вздохнула, ей неприятен был разговор. Но отец не понял ее вздоха.
- О чем ты грустишь? Ты бы желала выйти за какого-нибудь ничтожного человечка,
родить ему детей и влачить унылое существование, заедаемое бытом?
Вера вспомнила, что нынче с утра выговаривала кухарке, потом долго и безуспешно
пыталась привести в порядок тетрадь домашних расходов, потом бранилась с дворником
из-за купленных накануне сырых дров, а еще...
- Но чем же наша нынешняя жизнь веселее, осмысленней жизни иных обывателей? -
неуверенно спросила она.
- А тем, что даже в простых житейских вещах существование творческих людей
наполнено иным смыслом, светом божественного огня! - Извеков зарумянился от пафосной
речи.
Вера пожала плечами. Какая разница, обед, дрова, прислуга, провизия у них в доме или
у каких-нибудь мещан Пупкиных?
- Так, значит, ты страдаешь о замужестве? - изрек Вениамин Александрович с видом
врача, поставившего окончательный диагноз пациенту. - Но ты не понимаешь, Вера, что все
эти олухи, которые вьются вокруг, они не для тебя! Ты как редкий бриллиант! Ты не можешь
пойти за кого попало!
Вера слушала отца и не смогла стерпеть, Извеков наступил на ее больную мозоль.
- Где эти мифические толпы женихов? Вокруг давно и нет никого! Мы нигде не
бываем, никого не принимаем, а если кто и появляется, то вы так нелюбезны, что исчезает
тотчас же! Откуда же взяться кандидату в мужья? Может, из книжки вашей выскочит
подходящий жених?
Вера готова была разрыдаться.
- Ну вот еще, полно! - Вениамин Александрович растерялся.
Он и не подозревал, что Вера так болезненно переживает свое девичество.
- Может, тебе приглянулся кто, скажи мне, а то я на старости лет стал совсем слеп,
сижу как крот в своем кабинете-норе и не понимаю, что с моей бедной девочкой происходит.
Отец и дочь обнялись. Вера успокоилась и, вытирая нос платком, пробормотала:
- Несмотря ни на что - господин Пепелищев...
Извеков резко отодвинулся.
- Да ты с ума сошла! И это после всего, что было! Впрочем, женщины отходчивы, они
многое прощают, но я не прощу ему ни твоего унижения, ни его флирта с Ольгой! Ко всему
прочему, я слишком хорошо его знаю. - Он на секунду замолчал и закончил:
- Вместе грешили.
Вера поникла головой. Эта последняя откровенность была для нее всего дороже.
Семейный позор, история с Бархатовой, смерть Кирилла, бегство мачехи - за все
винился Вениамин Александрович. Помолчали. Беседа увяла. Извеков начал раздражаться,
его нестерпимо тянуло в кабинет.
- Не печалься, детка! Нынче пойдем в театр, поедем гулять, словом, все, что хочешь! А
ведь мне, однако, надобно снестись с Коротковым! Работа не ждет!
Писатель поспешил в свой кабинет. Вера слышала, как щелкнул замок. Она не видела,
но зримо представляла себе, как он чуть ли не бегом направляется к заветному шкафчику,
торопливо плещет в стакан и делает несколько больших глотков.
Потом садиться за стол и замирает над рукописью.
К обещанию грядущих развлечений она отнеслась скептически. Обещания не раз
бывали, но редко выполнялись. Всегда, когда они выходили в свет, Вера испытывала подъем.
Это и были те мгновения, ради которых она терпела домашнюю рутину и капризы отца.
Только тогда она наслаждалась жизнью, когда, стоя среди восторженных почитателей
таланта Извекова, друзей и недругов, тайных и явных, она купалась в лучах его известности,
его шарма и неотразимости.
Вере говорили, что она стала очень похожа на мать, что удивительным образом
сочетает в себе два гениальных начала. Вера теперь была вхожа в круг знакомств отца, с ней
вели беседы на равных товарищи по литературному цеху, издатели и журналисты. К
сожалению, подобные минуты стали совсем редки. Извеков быстро покидал собрания, и со
временем Вера поняла, он боится напиться и публично потерять лицо.
Она гордилась тем, что он привлекает ее к своей работе, она ездила по его поручениям,
переписывала рукописи, делилась мыслями о сюжетах. Но в последнее время все чаще ей
приходилось сталкиваться с неприятными моментами. Когда она приходила в редакцию с
рукописями, а чаще с пустыми руками и просьбой об отсрочке, она встречала сначала
холодное недоумение, потом явное недовольство, а теперь и пренебрежительные
высказывания об исчерпанных возможностях литературного таланта ее отца. Не стесняясь ее
присутствия, все чаще вслух говорили, что Извеков уже не тот, исписался, поскучнел,
словом, вышел в тираж.
Вера возвращалась домой, трясясь, от возмущения и гнева. Как могут они, жалкие и
убогие кабинетные крысы, выносить приговор творческому человеку! Она пыталась
скрывать от Вениамина Александровича неприятные подробности, но он обладал
удивительной способностью словно клещами вытаскивать из нее каждое слово, сказанное о
его персоне. Напитавшись злыми известиями, он мрачнел и еще больше раздражался, уходил
в кабинет и предавался выпивке. Вере оставалось только терпеть и ждать просветления.
Глава 37
Матильда Карловна собиралась спешно покинуть Петербург. Дуэль наделала много
шума, и пребывание молодой женщины в столице стало невыносимым. Прежние знакомые,
так много времени проводившие в ее гостиной и спальне, поспешили сделать вид, что и не
знают ее вовсе, или, того хуже, выступили с осуждением ее преступной порочности,
приведшей к гибели столь достойных молодых людей. Мать покойного Юрия открыто
обвинила Матильду в злонамеренном умерщвлении и старого Бархатова, и молодого
наследника. Это попахивало настоящим полицейским расследованием, поэтому Мати
решила не дожидаться появления следователя и временно удалиться из столицы. Тем более
что скандал не утихал. Жадная до жареных новостей петербургская публика страстно хотела
узнать подробности, приведшие к кровавой драме. Надо отдать должное Пепелищеву,
который был вхож в любые кабинеты и имел влиятельных знакомых: благодаря его
энергичным стараниям о деле в газетах писали глухо и скупо. Арестовывать было некого,
оба дуэлянта скончались.
Матильда старательно пыталась соблюсти приличия, оделась в траур и вела себя
подобающим образом, скорбя об обоих погибших. Однако на похоронах Юрия произошла
безобразная сцена. Мать Юрия с искаженным от ненависти лицом обрушила на голову
Матильды поток грубых оскорблений, густо перемешав свою речь с площадной бранью.
Затем, зайдясь в злой истерике, она бросилась на ненавистную злодейку и попыталась
вцепиться ей в лицо и шляпу, покрытую траурной вуалью.
Несчастную обезумевшую старуху насилу оттащили и долго отпаивали
успокоительными каплями. Дорогая парижская шляпа с тончайшей вуалью-паутинкой
оказалась испорченной. Пострадало и лицо Матильды.
И вот теперь известие о возможном уголовном преследовании. Нет, это безумие надо
остановить. Все так несправедливо и жестоко! Никому и в голову не пришло пожалеть ее,
Матильду, потерявшую любимого человека, с которым она действительно собиралась
связать свою жизнь. Как она ненавидела окружающий мир, и как мир ненавидел ее! Но куда
податься? Для выезда за границу нужен паспорт, стало быть, надо идти в полицию, чего не
хотелось.
И тут Бархатова решила, что ей следует отправиться на богомолье по глухим
монастырям. В сером невзрачном платке и простой одежде затеряться среди паломников,
отдохнуть душой, собраться с мыслями. Она кликнула горничную. Когда девушка вошла,
хозяйка оглядела ее с ног до головы и приказала принести свои неброские дешевые платья.
Та исполнила просьбу, пребывая в глубоком недоумении. Оно еще больше усилилось, когда
госпожа изволила облачиться в эти одежды и тотчас же преобразилась до неузнаваемости.
Вот теперь она могла сойти за бедную мещанку или гувернантку. Взамен хозяйка швырнула
в руки оторопевшей горничной охапку роскошных платьев и белья.
Спешно паковались дорожные сундуки и саквояжи. Оставалось последнее - навестить
незабвенного Кирюшу. Матильда, будь ее воля, дневала бы и ночевала на могиле любимого
мальчика. Но увы, родня похоронила его рядом со знаменитой матерью, на Новодевичьем
кладбище, где всегда полно посетителей. К тому же она постоянно встречала на кладбище
Веру Извекову и почему-то никогда самого Вениамина Александровича. Вот и теперь обе
женщины оказались у могилы Кирилла. Матильда даже подумала, что девушка тут просто
поджидала ее.
Сухо поклонившись, дамы выразительно посмотрели друг на друга. Предполагалось,
что Бархатовой придется уйти первой. Однако Матильда медлила. Когда еще ей доведется
посетить дорогую могилу?
Она вздохнула и произнесла:
- Просто удивительно, Вера Вениаминовна, что случай раз за разом сводит нас здесь!
- Что может быть удивительного в том, что я оплакиваю своего несчастного брата,
погубленного вами! - холодно ответила Вера, смерив собеседницу надменным взором.
- Вы вправе думать, как вам угодно, и я не собираюсь оправдываться перед вами и
вообще перед кем-либо еще! Для меня есть иной суд, и Господь, я верю, простит меня за мои
страдания! Вам не понять меня! Мы из разных миров!
Матильда горячилась и сердилась сама на себя. Зачем она заговорила с этой глупой
самодовольной девчонкой?
- О да! - Вера саркастически улыбнулась. - Мы из разных миров, в этом вы правы! Но
мне бы хотелось понять вас, таких, как вы, беспринципных и безнравственных, эгоистичных
особ, которые без дрожи швыряются судьбами других людей!
- Вы действительно хотите понять? - Бровь Матильды выразительно изогнулась. - Ну,
милая, тут вы неоригинальны, вы повторяете путь своей мачехи. Та тоже очень хотела
понять, каково живется таким безнравственным, как вы выразились, особам. Примерить
порок на себя! И что же?
Оказался впору! Где теперь добродетельная матрона? Ищи-свищи ветра в поле! Так и
вы, милая девушка, маетесь от своей добродетели. Я привлекаю вас, моя жизнь будоражит и
манит вас! Не так ли?
Вера покраснела. В глубине души она действительно часто думала о Матильде.
Ей рисовались непристойные картины, наподобие тех, которыми частенько
развлекаются прыщавые гимназисты для утоления жажды взрослеющей плоти. На них она
представляла Матильду со всеми ее доступными прелестями и каждого участника драмы.
Она думала не только о ее порочности и распущенности. Но и о ее свободе, телесной и
духовной, той свободе, которой Вера была лишена напрочь.
- А, вы покраснели! - усмехнулась Бархатова. - Значит, я угадала. Тогда вот вам мой
совет напоследок. Отдайтесь первому встречному, иначе вы в скором времени зачахнете, да
так, что даже громкое имя вашего папаши не заставит никого полакомиться перезревшим
фруктом!
Вера ахнула от возмущения. Гнев и омерзение переполнили ее.
- Гадкая! Какая вы гадкая! Ненавижу вас! Вы мне омерзительны!
- Пожалуй, это не самое страшное в моей жизни, - спокойно заметила Матильда. - А
вы, милое и непорочное дитя своего развратного отца, пропадете, совершенно пропадете!
Бархатова подошла к надгробию Кирилла, положила на него руку и несколько секунд
стояла, замерев. Потом, не попрощавшись с застывшей от негодования и ненависти Верой,
направилась к воротам кладбища, за которыми ее ждала пролетка...
Эта встреча не выходила у Веры из головы. Ее замкнутый, зависимый от прихотей отца
образ жизни все больше наводил ее на мысль, что проклятая развратница права! Но где взять
его, этого самого первого встречного, и, самое ужасное, как действовать дальше, реализуя
совет Бархатовой? Пока девушка размышляла, первый встречный явился. Явился в лице
бухгалтера Антона Антоновича Яблокова.
Как-то Однажды, когда и лето, и дачный сезон были уже на исходе, когда горожане
потянулись в петербургские квартиры и количество дачных соседей стало стремительно
уменьшаться, Вера удрученно брела по тропинке вдоль залива. Извеков тоже было собрался
прогуляться, но в последний момент набежавшая тучка погасила его пыл. Вера, несмотря на
возможность дождя и нежелание отца отпускать ее одну, все же вырвала себе час-другой
мнимой свободы. Ветер гнал волны, жизнерадостными белыми бурунами они подбегали к
берегу и напрыгивали на камни, слизывали песок, подбираясь под самые корни деревьев.
Тропинка петляла среди кустов и высокой сырой травы. Подол платья вымок, и пришлось
высоко поднимать его рукой. Другой рукой Вера придерживала шляпу, которая, хоть и была
приколота огромной булавкой, но все равно могла быть сорвана порывом ветра.
Выйдя на открытый берег, Вера посмотрела вдаль моря. Как хорошо, как просторно!
Пусть ветер рвет шляпу, раздувает унылые мысли! Скоро осень вступит в свои права, и они
вернутся в город. Что ждет ее там? Наверное, приедет погостить Павел, он обещал. Но
теперь, когда он получил место и стал инженером, он совсем перестал навещать их и
сторонился семьи. Вера чувствовала, что брат не простил отца, что он во всем винит только
его. Смерть Кирилла развела их навсегда.
Что такое писательство? Миф, пустота, напрасная трата времени! Для чего? Развлекать
скучающих дамочек, курсисток, инфантильных олухов, которые ничего не могут сделать
своими руками? Вот у Павла настоящее занятие для мужчины! Строительство железных
дорог - великая польза для процветания Отечества. Это вам не пустая говорильня о судьбах
России! Вера чувствовала, что за подобными рассуждениями брата стоит нечто иное, тут не
просто укоризна отцу или нелюбовь к писательскому труду. Но что это, оставалось для нее
непонятным. Она порывалась пожаловаться брату на жизнь, но, к своему глубокому
разочарованию, не встретила ни понимания, ни сочувствия.
Брат стал какой-то чужой и холодный.
Одевался нарочито просто, курил дешевые папиросы, отрастил бороду, которая старила
его лет на десять. А однажды он признался сестре в порыве откровенности, что частенько,
когда его спрашивают, не сынок ли он знаменитого писателя, он отвечает, что однофамилец.
Это покоробило и оскорбило Веру.
За спиной раздался шорох травы и листьев. Девушка испуганно обернулась. За спиной
стоял молодой человек. В голове пронеслись газетные заметки уголовной хроники о случаях
насилия над девицами, легкомысленно гуляющими в одиночестве.
Незнакомец был невысокого роста, одет в светлую недорогую чесучовую пару. Его
можно было назвать полноватым. Переминаясь с ноги на ногу, он снял шляпу и учтиво
поклонился. Ну, слава Богу, насиловать не собирается! Вера с достоинством кивнула
головой.
- Мадемуазель, я вас побеспокоил, испугал? - Он произнес это высоким голосом с
каким-то мягким выговором.
- Нет, вы не производите впечатления человека, которого следует опасаться, - ответила
Вера и на всякий случай двинулась к дороге.
- Однако позвольте сопроводить вас, не стоит молодой даме гулять одной в безлюдном
месте. Тем более что мы соседи, я живу в поселке, снимаю дачу, и вы, по-видимому, тоже?
Вера усмехнулась. Все мало-мальски значимые и интересные соседи были ей знакомы,
и знали, кто она и где живет.
- С чего вы решили, что я тут тоже живу? - поинтересовалась девушка.
- А я видел вас в поезде и на станции, хотел познакомиться. Кстати, позвольте
представиться, Яблоков Антон Антонович, служу бухгалтером в страховом обществе.
- Извекова Вера Вениаминовна, - бесстрастно произнесла Вера, ожидая, что спутник
ахнет, начнет лепетать нечто несуразное, смутится, но не произошло ровным счетом ничего.
Бухгалтер улыбнулся и еще раз поклонился. Вера застыла в изумлении. Он не знал
писателя Извекова! Да еще проживая в двух шагах от его дачи!
- И что, интересно, привлекло вас в такой барышне, как я? - полюбопытствовала
девушка.
Еще бы, в кои-то веки выпал случай узнать истину, без примеси лести, ореола
отцовской известности.
- Извольте! - Собеседник приободрился. - Я, как вы уже знаете, бухгалтер, человек
скромный, но не без средств.
Вера скользнула глазами по его безвкусному мешковатому дешевому костюму.
- Все, что имею, заработано честным трудом. Я человек основательный, с принципами,
без особых претензий, хотя себе цену знаю. Во мне нет броской красоты, эдакой павлиньей
яркости...
Вера недоуменно кашлянула.
- Да-да! Понимаю! - Он закивал головой и почему-то убыстрил шаг. - Так я к чему все
это говорю? Я мечтал найти барышню под стать себе, такую же скромную,
благовоспитанную, без современной пошлой раскованности. И когда я первый раз увидел вас
в поезде в начале лета, я сразу вас заприметил и решил, что вы - это и есть мой идеал во
плоти, так сказать.
Вера остановилась. Такого удара ее самолюбие не могло вынести. Прямо в лицо ей
была преподнесена голая незатейливая правда, которая состояла в том, что она, Вера
Извекова, без своих известных родителей ничего из себя не представляет.
И человеку постороннему кажется просто серой невзрачной мышью!
В конце тропы виднелся сад с домом.
- Вы знаете, чей это дом? - спросила она спутника ледяным голосом.
- Какого-то писателя, - тот равнодушно пожал плечами.
- Это, к вашему сведению, дача моего отца. Знаменитого писателя Извекова, и я теперь
направляюсь прямо туда! - со злорадством произнесла Вера.
Новый знакомый снова пожал плечами.
Весь его вид означал: "Ведь это твой папаша знаменитый писатель, а не ты!"
- Я извиняюсь, но, увы, книжек вашего отца я не читал. Ничего по сему поводу сказать
не могу. Я вообще книжек не читаю, моя стезя не буквы, а цифири! - Он улыбнулся, не
понимая, как уничижительна в глазах Веры была его самохарактеристика.
Вера двигалась к даче, стремясь как можно скорее избавиться от неприятного знакомца.
Однако каково же было ее изумление, когда, прощаясь, он попросил дозволения навестить ее
на даче. То-то удивится Вениамин Александрович, узрев подобного ухажера на пороге
своего обиталища! Поэтому, боясь, чтобы Яблоков не заявился прямо домой, она назначила
ему свидание на берегу залива.
Они встретились на следующий день, потом снова и снова. Вера ходила на свидания со
странным чувством гадливости и любопытства. Думая об ухажере, она решила поставить
эксперимент. Сможет ли она побороть свою брезгливость и выполнить наставление
Бархатовой? Воистину первый встречный! А Яблоков, судя по всему, полагал, что произвел
на девицу должное впечатление своей солидностью и основательностью. Как человек,
напрочь лишенный воображения, он не представлял себе, какие сложные и мучительные
сомнения могут одолевать молодую девушку. Какие мысли, какие сомнения, если у него
самого их нет? О чем думает барышня? Платьица, цветочки, кошечки и прочая дребедень!
Папа-писатель его тоже не пугал, так как он и представить себе не мог, что такой
положительный молодой человек, коим он являлся, мог не понравиться любому
здравомыслящему отцу. Тем более, невооруженным глазом видно, что Верушка, как он ее
теперь называл, явно засиделась в девушках. Оно и понятно, особой красы в ней нет. Черты
лица резковаты, как у горских женщин, он картинки видел в гимназической хрестоматии, где
о кавказских народах написано. Высока, худовата, нет волнующей мужчин полноты грудей и
бедер. Но это не беда, красивая жена - хлопот не оберешься. А так будет знать свое место,
уважение иметь к мужу и почитание. А в остальном все нравилось Антону Антоновичу. Он
даже испытывал неведомое ранее волнение, когда спешил на встречу с Верой. Да такое
сильное, что, пожалуй, посильней будет, чем когда столоначальник вызывал и разносил за
огрехи и ошибки!
Однажды их прогулке помешал хлынувший дождь, они промокли, зонты не спасли
положения. Дачка, где квартировал бухгалтер, оказалась неподалеку, и Яблоков осмелился
предложить спутнице переждать дождь и обсушиться в своем скромном жилище. Жилье и
впрямь оказалось чрезвычайно скромным и убогим: две смежные комнатки, обставленные
дешевой мебелью и обклеенные полинялыми обоями.
У стены продавленная кровать, покрытая байковым одеялом вызывающего розового
цвета. На стене, на гвоздике вперемежку с олеографиями висела какая-то одежда. На столе
стопочкой возвышались бумаги, кучкой лежали карандаши, видимо, бухгалтер и на даче не
расставался со своими "цифирями" Оглядев жилище Яблокова, Вера вдруг приняла
решение, тем более что вряд ли такая возможность представится еще. Ведь она не
собиралась продолжать нелепое знакомство в Петербурге, куда они с отцом должны были
вот-вот отъехать. Яблоков засуетился, побежал куда-то подогреть чай да растопить печь,
чтобы высушить одежду. Вера, помедлив, сняла сначала шляпу, ставшую от воды
бесформенной, а потом жакет, блузку и наконец тяжелую мокрую юбку. Вбежавший Антон
Антонович оторопел, узрев предмет своих воздыханий, облаченный лишь в сорочку и
панталоны.
Девушка стояла, повернувшись к нему спиной, расплетая мокрые пряди волос.
Яблоков заметался, он не знал, как поступить. В тесном и убогом жилище податься
было некуда. Он робко кашлянул, Вера обернулась, но не предприняла никаких попыток
восполнить отсутствие гардероба.
Эта смелость насторожила Яблокова, но только в первую секунду, потому как в
следующий миг его сознание уже не могло сухо анализировать процесс. Как завороженный,
он двинулся навстречу, оголенным плечам и рукам, перетянутой шелком груди, бедрам,
спрятанным за кружевом панталон. Первый поцелуй пришелся неведомо куда, Вера
отвернулась, чтобы не лицезреть выражения лица Антона Антоновича. Все последующие
события оказались совсем малоприятными и очень-очень неэстетичными. Удовлетворив
страстное чувство на Кровати с розовым одеялом, Яблоков долго отдувался и блаженно
улыбался, будучи потным и таким же розовым. Вера поспешно одевалась в сырую одежду,
содрогаясь от омерзения, холода и о
...Закладка в соц.сетях
