Жанр: Любовные романы
Исповедь куртизанки
...шла от Дюмонсо после того, как он пытался соблазнить меня против моей воли.
Тетушка прочитала строгую лекцию о вреде кокетства, но сжалилась надо мной.
Жаквино планировали провести лето в загородном имении, на ферме в Провансе,
и она должна была ехать с ними. Тетушка пообещала взять меня с собой в
качестве помощницы.
Дорин унаследовала коренастое телосложение своей матери. Когда я вежливо
поздоровалась с ней, ее глаза широко распахнулись от зависти. Она вздернула
свой поросячий носик и сделала вид, что не узнала меня.
Бернар тепло поприветствовал меня. В душе он так и остался ребенком, хотя и
вырос физически. Одежда трещала по швам на его крупном теле. Но во взгляде,
адресованном мне, было все что угодно, только не медлительность. В первое же
утро, собирая яйца в курятнике, я увидела Бернара, который заходил в
коровник, ведя за собой кудрявую овцу. Я подобралась поближе. Он стоял ко
мне спиной, поэтому я могла наблюдать за ним, оставаясь незамеченной. Бернар
расстегнул брюки и овладел бедным животным.
На следующий день он пришел на кухню и пригласил меня сходить с ним в
конюшню. Сегодня день вязки, сказал он. Конюший привез племенного жеребца.
Когда мы пришли, жеребца как раз подпустили к кобыле. Он встал на дыбы,
демонстрируя свою мощь. Я была поражена размером его пениса. Он был
значительно больше, чем те, которыми я наделяла мужчин в своих фантазиях.
В тот день мы с Бернаром оказались на сеновале, где Бернар признался в любви
ко мне. Мне хотелось пошалить, и я задрала юбки. Он умолял во имя любви
показать ему, что у меня в трусиках.
— Сначала покажи мне, что у тебя в штанах, — потребовала я.
Бернар с удовольствием подчинился. Он был длинным и твердым, но по сравнению
с хозяйством коня казался крошечным. Бернар хотел засунуть его в меня, но,
помня, где он был вчера, я отказалась, только немного поласкала его
пальчиком и приказала одеться.
В конце июля господину Жаквино пришлось вернуться в Париж ради важной
встречи — нужно было обсудить бюджет библиотеки с министром финансов. Он
собирался развлекать министра в своем городском особняке и спросил, не смогу
ли я помочь ему приготовить стол и обслужить дорогого гостя.
До города было два дня езды в карете. Поначалу Жаквино вел себя по-
джентльменски. Он обсуждал со мной книги и был поражен широтой моего
кругозора. Когда он придвинулся ближе, я слегка прижалась к нему, только
чтобы посмотреть, что получится. Его сердце забилось чаще, а дыхание стало
неровным.
На ночь мы остановились в гостинице. Жаквино сказал, что у него есть редкие
книги — первые публикации стихотворений графа Рабюте. Я солгала, что люблю
поэзию, и он пригласил меня в свою комнату — почитать на ночь. Мои отказы он
преодолел просто — достал из кошелька десять ливров и дал их мне.
Он хотел, чтобы я сидела у него на коленях, пока он будет читать. Очередные
десять ливров помогли склонить меня к послушанию. Прослушав несколько
строчек, я почувствовала в его брюках предательские признаки возбуждения. Он
залез под юбку и ввел в меня палец. Он назвал меня сладкой девочкой и хотел,
чтобы его маленький месье оказался там же, где палец. Но, боясь
забеременеть, я не отдалась ему полностью, а стала нежно трогать его. Он
таял в моих руках, словно воск. Я обнаружила, что мне нравится делать то,
что я делаю, что у меня есть настоящий талант к этому. Я наслаждалась своим
могуществом. Это удовольствие не было похоже на страстную привязанность,
которую я испытывала к Николя. Мне настолько понравилось это ощущение полной
власти, что я испытала физическое наслаждение в тот самый момент, как
почувствовала влагу господина Жаквино на своей ладони.
Через четырнадцать дней в моем чулке скопилось двести восемьдесят ливров, а
господин Жаквино полностью был в моих руках. В середине августа мы вернулись
в Прованс. Дорин, которую возмущала наша с Бернаром дружба, заметила, какие
взгляды бросает на меня ее отец. В отместку она съела двадцать шоколадок,
которые ее мать хранила в коробке у кровати, и сказала ей, что застукала на
месте преступления меня.
— Я не виновата, — плакала я. — Я не крала этот шоколад!
— Маленькая шлюха! — вскричала мадам Жаквино и ударила меня
хлыстом.
Парикмахеру мадам Жаквино, месье Ляме, нужен был помощник. За кров, стол и
скудную плату работать пришлось бы много. Тетя Элен под давлением Жаквино
убедила меня, что у меня нет выбора — нужно соглашаться.
Я в одиночестве и с тяжелым сердцем вернулась в Париж в последний день
августа. Я не могла забыть Николя. Утром должна была состояться его свадьба.
Жюль Ляме оказался тридцатилетним мужчиной. Несмотря на безвольный
подбородок, крупные губы и мясистый нос, его лицо казалось добрым. Увидев
меня, он просиял и сообщил, что я полностью его устраиваю.
Мне пришлось учиться буквально всему. Я должна была жить в пристройке и
готовить парикмахерскую к приходу первого клиента. В утро свадьбы Николя я,
обливаясь слезами, орудовала шваброй. Потом приехал месье Ляме, вежливо меня
поприветствовал, но вдруг повел носом, словно почувствовал какой-то запах.
Подойдя ко мне, он принюхался. Ванной в моей комнате не было, и тем утром
мне пришлось ограничиться парфюмированными тампонами и побрызгать подмышки и
промежность туалетной водой.
Боже, какой позор!
— Извините меня, месье, — воскликнула я, залившись краской. —
Простите, что доставила вам неудобство.
— О, мадемуазель, — ответил он. — Это я должен просить у вас
прощения. Не хотел смутить вас. Я просто на мгновение потерял рассудок —
меня свел с ума божественный букет свежести юного тела.
— Божественный? — рассмеялась я. — Месье, вы мне льстите.
— Нет, в самом деле. Вы благоухаете, словно экзотический цветок.
— Может, это запах розовой воды от моих волос или запах лавандового
масла от тела?
— Такой аромат не водится в флаконах. Поверьте мне. У меня нюх на такие
вещи. Это не что иное, как ваш нежный естественный аромат, мадемуазель.
От моего смущения не осталось и следа. Я вдруг поняла, что не прочь
подразнить его.
— Мне кажется, я пахну отвратительно, — заявила я.
— Вы, милое дитя, — и отвратительно? Быть такого не может. Где же
этот отвратительный запах?
Я вскинула руки, подняв волосы:
— Вот здесь, под мышками. Я работала и вспотела.
Я видела свое отражение в зеркале. Эта поза выгодно подчеркивала высокую,
прекрасно оформленную грудь.
Брови Ляме взлетели вверх, ноздри расширились. Он сунул нос мне под мышку и заурчал от удовольствия.
Я опустила руки и сложила их на груди, словно защищаясь. Внезапно мои глаза
наполнились слезами. Я представила, как Николя шествует по проходу церкви с
другой.
— Я не хотел напугать вас, мой ангел, — воскликнул Ляме. —
Тысяча извинений.
Он упал на колени. Слезы высохли так же внезапно, как появились. От вида
Ляме, скорчившегося у моих ног, боль отступила. Я подвинула к его лицу стул
и поставила на него ногу.
— А ноги, — спросила я. — Хочешь понюхать их?
Он расшнуровал туфельку, разул меня и понюхал сначала пятку, затем подъем,
затем пальцы. Он вздохнул.
Я запустила руку под юбку и проскользнула пальчиком внутрь.
— Хочешь? — бесстрастно поинтересовалась я, помахивая блестящим от
влаги пальчиком перед его лицом. Его ноздри задрожали. Он высунул язык и
облизал мое колено. Я оттолкнула его.
— Думаю, тебе хватит, — сказала я. Он завилял задом.
— Хороший мальчик!
Я повернулась к нему спиной и задрала платье, чтобы он понюхал мою попку.
— А-а-а-а-а-а! — простонал он и упал лицом в пол, сотрясаясь в
оргазме.
Ту ночь я провела в его квартире, которая, по привычным мне меркам,
оказалась довольно роскошной. Жюль Ляме оказался нежным любовником, но любые
ласки напоминали мне о Николя. Мои вздохи были вызваны скорее
разочарованием, чем возбуждением. Наутро я чувствовала себя обделенной, как
никогда. Я поняла, что заслуживаю всего, чего хочу.
Я поудобнее устроилась на подушках и сказала:
— Жюль, любовь моя, не принесешь ли ты мне чашечку горячего шоколада?
— С удовольствием, — ответил он. Когда он вернулся, я расчесывала
волосы, умащивая себя духами.
— Какой прекрасный день, — сказала я. — Как хочется провести
его в постели!
Воспользовавшись пикантным трюком, подсмотренным у мадам Фредерик, я
потянулась, и пеньюар разошелся, открыв грудь.
Я ясно дала ему понять, что теперь, когда мы так близки, я становлюсь
королевой в его доме. Разумеется, я не собиралась оставаться его помощницей.
Жюль принял это как должное.
— Не могу дождаться, когда наступит вечер и я снова увижу тебя, моя
дорогая, — сказал он и ушел в салон.
Вернувшись, он вьюном вился вокруг меня, готовый на все, лишь бы сохранить
мою благосклонность. Чтобы он не расслаблялся, я сделала недовольную мину.
Мало просто прислуживать мне. Я хотела денег и подарков.
— Все, что у меня есть, — заявил он, — твое.
Он купил мне красивую одежду, украшения, множество дорогих безделушек. Я
беззаботно и с охотой тратила его деньги.
Он был не первым мужчиной в возрасте, влюбленным в меня. И Дюмонсо, и
Жаквино уверяли меня в искреннем восхищении. Но Жюль был первым, кто счел за
честь положить свою жизнь к моим ногам. Я потворствовала его
саморазрушительным наклонностям, требуя от него больше, чем он был способен
дать.
Мне всего пятнадцать, а я уже на высоте. Мы с моим мужчиной так увлеклись
великой королевой Жанной, что совсем забыли о практических вопросах. Через
четыре месяца Жюль погряз в долгах, а мои месячные задерживались уже на три
месяца. Жюль предложил мне выйти за него. Да, он мне нравился, но быть женой
нищего мне совсем не хотелось. Я была перепуганной маленькой дурочкой и, не
имея лучшего выбора, приняла его предложение. Однако его мать, узнав об
этом, отправила Жюля в длительное путешествие по Италии. Она обвинила меня в
том, что я испортила ее драгоценного сыночка, и выгнала, не дав ни единого
франка. Ее внук мог погибнуть, но ей было все равно. Я пришла к тете Элен,
но и она начала обвинять во всем меня, сказала, что я опозорила семью.
Милосердие, которым она так щедро одаривала чужих людей, не распространялось
на родных.
Я написала письмо матери, умоляя ее взять меня к себе, но она ответила, что
очень сожалеет, и предложила обратиться к ее брату, который служил лакеем у
графини д'Антен и жил в Париже. Дядя Николя согласился взять меня к себе при
условии, что о моем позоре никто не узнает. Следующие полгода я провела на
чердаке виллы графини д'Антен. Обо мне заботилась жена дяди Николя, моя тетя
Жозефин — пожилая женщина, у которой никогда не было детей. Я попала в
сложную ситуацию, но меня волновало только то, как беременность отразится на
моей фигуре. Я знала, что мое тело было моей единственной ценностью.
1 июля 1759 года у меня начались схватки. Роды были трудными, а
кровотечение долго не останавливалось. Повитуха сказала, что в мое лоно
проникла инфекция и у меня никогда больше не будет детей. Приличия ради я
изобразила скорбь, но в душе была только рада этому. Беременеть я больше не
хотела, равно как и лишать себя радостей общения с мужчинами. Поэтому
отсутствие необходимости беспокоиться о зачатии и о том, как бы не
забеременеть, было благословением Божьим.
Дядя с тетей настояли, чтобы я окрестила новорожденную Мари-Жозефин. Мы
называли ее Битей. Через месяц мое тело вернулось в прежнюю форму. Поймав
меня на флирте с одним из гостей графини д'Антен, тетя сказала, что я не
гожусь на роль матери. Дядя заставил меня отказаться от любых претензий на
ребенка. Разумеется, это было нарушением моих прав, но я в свои шестнадцать
просто не могла с ним бороться. Тем более что я признавала его правоту. Как
и моя мать, я была слишком безответственной, чтобы иметь детей.
В конце сентября 1759 года я переехала в крохотную чердачную комнатушку.
Дядя выплачивал мне мизерное пособие.
Осень и зима тянулись унылой чередой дней. Я сидела в своей комнате,
безразличная ко всему, парализованная апатией. Меня терзали жестокие
мигрени, тоска и неуверенность в себе. Каждый день я ходила к бакалейщику за
куском сыра, хлеба и плиткой шоколада. На улице ко мне подходили мужчины,
пытались заговорить. Мне были нужны их деньги, но я была слишком напугана. Я
поняла, что моя внешность может довести до беды.
Мой врожденный оптимизм не выдержал событий последних месяцев, и я
проклинала свою судьбу, свою красоту. Мне казалось, что я больше ни на что
не гожусь. Я не переставала думать о Николя Мотоне. У них с женой уже
наверняка родился ребенок. Если бы только он был свободен! Я сейчас жила бы
счастливо, и ничего этого не случилось бы.
На Пасху меня пришла навестить тетя Элен. Она принесла жареного цыпленка,
печенье и корзину книг: классические произведения, биографии великих людей,
жития святых, честных, высокоморальных мужчин и женщин с героической силой
воли. Пока я расправлялась с цыпленком, она читала мне проповедь о расплате
за грехи. Она утверждала, что только христианское милосердие спасет мою
душу, и хотела, чтобы я пошла с ней в сиротский приют помогать обездоленным.
Но я отказалась. Я не хотела вспоминать о своем ребенке.
В Сен-Op я досыта начиталась литературы, которую принесла тетушка. Теперь
меня интересовали другие темы. Девушке не пристало читать романы до
замужества, а потом книги будет выбирать для нее муж. У меня не было ни
отца, ни мужа, так что в выборе чтения я была свободна. Длинные
романтические романы распаляли мое воображение. Я прочитала
L'Astree
д'Урфэ — мистическую новеллу XVII века о тайных страстях. Там были пастухи и
пастушки, друиды, потаенные пещеры, зачарованные леса и роковые соблазнения.
Д'Урфэ считал, что в жизни нет ничего более могущественного, чем любовь.
Только эта таинственная непреодолимая сила может разрушить человеческое тело
или привести его к совершенству.
Маделин де Скудери считалась очень смелой писательницей. Я прочитала
Le
Grand Cyrus
и
Clelie
, в которых описывались испытания и триумфы женщин,
восставших против гнета мужчин и брака, стремившихся к дружбе с сильным
полом, основанной на обоюдном согласии.
В лавке старьевщика я наткнулась на древнюю книгу мадам Бовэ
Le Tableau
pour "les Femmes de la Vie Conjugate
. Эта книга учила молодых девушек, как
лучше узнать себя и определить свой темперамент. Автор полагала, что
врожденные склонности женщины могут расходиться с христианскими нормами
супружеских отношений. Она не считала греховной связь с несколькими
мужчинами. В книге были описаны особенности, анатомического строения
мужского и женского тела, старомодные рецепты травяных настоев для
возбуждения и успокоения страстей, предотвращения беременности и избавления
от нее, а также для лечения бесплодия. Мадам Бовэ знала множество рецептов
приворотных зелий. Все рецепты сопровождались ритуалами. Некоторые были
основаны на сновидениях, для других требовались прядь волос любимого или
определенные телесные выделения. Я понимала, что методы мадам Бовэ устарели,
что наука и разум доказали, что волшебства нет. Но сердцем я чувствовала,
что жизнь нельзя свести к простой механике причинно-следственных связей.
В сентябре тетя Элен сказала мне, что у мадам Жаквино есть подруга,
обеспеченная вдова, живущая в роскошном замке в предместье Парижа и готовая
хорошо платить молодой компаньонке. Я уже была способна вернуться к жизни и
выйти в свет, так что отправилась на встречу с мадам де Лагард.
Старая дама, должно быть, блистала в свое время классической красотой.
Сейчас это была искалеченная артритом старуха с крокодильей кожей. Она
нетвердо держалась на ногах, и я почувствовала, что от нее пахнет вином.
— В молодости я носила тот же размер, что и ты, — сказала она,
показывая мне свой гардероб. — Меня считали первой модницей Парижа.
Мадам де Лагард предложила мне примерить платье на кринолине с подушечками,
увеличивающими грудь и ягодицы, и многочисленными оборчатыми нижними юбками.
Мне оно показалось чересчур тяжеловесным. Я была молодой и беззаботной и
предпочитала одеваться так же, подчеркивая тонкой тканью свои формы. Тем не
менее это старомодное платье сидело как влитое. Сам процесс одевания был
забавным. В самом деле, я понимала, что молодость — мое преимущество, но в
мечтах рисовала себе серьезных, утонченных старомодных аристократов, мысли о
которых навевал этот наряд. Видимо, то же испытывала и мадам де Лагард.
Благодаря мне она могла снова увидеть себя молодой и желанной.
Мадам де Лагард понравилась мне, а я понравилась ей. Несколько дней в неделю
я, одетая так, как она одевалась сорок лет назад, помогала ей устраивать
чаепития для ее старых друзей.
Если среди гостей был хотя бы один мужчина, я опускала ресницы и поджимала
губы. Я не пыталась скрыть небольшую шепелявость, наоборот, подчеркивала ее,
чтобы выглядеть беззащитной, наивной и доверчивой из-за этого дефекта речи.
Когда прошел слух, что у мадам де Лагард появилась прелестная компаньонка,
джентльмены стали заходить на чай чаще.
Я видела, что мной очень заинтересовался пожилой месье Бернаден. Однажды,
зная, что мадам де Лагард, которая весь день потягивала шерри, рано начнет
клевать носом, я пригласила его остаться на ужин. Так и вышло. Я была сама
кротость, ведь опытные куртизанки получают сотни, тысячи ливров за вечер. Я
была новичком в этом деле, но уже понимала, что свежесть и обманчивая
невинность вкупе с нежным стройным телом дают мне неоспоримые преимущества.
Я рассказала месье Бернадену, что моя мать больна и у нее нет денег на
лекарства. Он искренне посочувствовал мне и спросил, чем может помочь.
Если
у вас найдутся лишние триста ливров, — сказала я, — это будет
неоценимой помощью для меня и моей матери
. Он дал мне эту сумму, и
благодарность моя не знала границ.
Пока он бился, сопел и потел в моих объятиях, я восхищалась его искусностью.
Он так долго не мог дойти до момента истины, что неясно было, кто быстрее
испустит дух — старичок от усилий или я от отвращения. Тем не менее я была
горда собой — хорошая работа с моей стороны доставила мне удовольствие.
Радость пришла позже — когда я поехала в Париж и потратила все деньги на
шелковые платья, безделушки, духи и украшения.
Не все мужчины были неприятны мне. Однажды среди гостей оказался знаменитый
Дюк де Ришелье. Это был старый петух с дрожащим двойным подбородком в
огромной красной шляпе с пышным плюмажем. Ришелье, советник короля Луи XV,
считался одним из важнейших людей Франции. Это был старый тщеславный денди с
огромным животом, тонкими ножками и узкими плечами, но держал он себя так,
словно был красив, как Геракл. Он похвалялся своей ученостью, но в разговоре
стало ясно, что читает он мало. Как бы то ни было, его окружало сияние славы
и богатства, которое привлекало меня больше, чем мускулы, честность или
ученость.
Когда мадам де Лагард предложила гостям прогуляться в саду, Ришелье
отказался, сославшись на аллергию на розы. Пока все остальные бродили по
извилистым дорожкам, я угощала его чаем. Наклонившись, я постаралась, чтобы
моя грудь оказалась в смелой близости от его лица. Ришелье был из тех
мужчин, которые привыкли получать то, что хотят. Он запустил руку за лиф
моего платья и нежно сжал сосок кончиками пальцев — осторожно, словно
опытный взломщик сейфов.
— А ты милашка, — сказал он.
Я видела, как его мужское достоинство разбухает, стесненное брюками.
— Быстро! — приказал он, задирая мне юбку. — Пока остальные
не вернулись.
Меня соблазняет великий человек! Эта мысль дала мне ощущение собственной
успешности и значимости. Я едва не забыла поднять денежный вопрос.
По субботам у мадам де Лагард часто ужинал епископ Пуаро. Вдвоем они
выпивали несколько бутылок вина. В один из вечеров мадам де Лагард
почувствовала себя нехорошо еще до десерта, и я отвела ее в комнату. Когда я
вернулась, Пуаро сидел в гостиной с рюмкой коньяку. Он был сильно пьян.
— Я не всегда веду себя как хороший мальчик, — сообщил он мне.
— Неужели? — шутливо заметила я. — И как же шалит ваша
светлость?
— Я... я... я... трогаю себя, — застенчиво признался он и
покраснел.
— Вам нечего стыдиться, ваша светлость, — дерзко ответила
я. — За исключением того, что вы поклоняетесь не тому богу. Если бы вы
служили Венере, семяизвержения были бы самым богоугодным делом.
Он расхохотался:
— Какая непочтительная девочка!
Я продолжала играть с ним.
— Я жрица богини, и меня наполняет сила любви, — сказала я. —
Нет другого бога, кроме этого, — я положила руку между бедер.
Епископ выкатил глаза, обливаясь потом. Он был пленен моим бесстыдством, но чувство вины взяло верх.
— Вы должны покаяться перед Господом в столь нечестивом поступке!
— А вы должны понести наказание за неуважение к даме, — парировала
я. — Прикоснувшись к себе, вы должны любить себя. Тогда это не грех.
Я пригласила его в комнату для искупления греха. Богохульство и ересь
возбуждали его, и он последовал за мной в мое логово в предвкушении
святотатства.
— Это алтарь богини, — сказала я, указывая на постель. — Вы
будете моим прислужником в литургии Венере.
Он зажег свечи и налил еще вина, а я пела непристойную пародию на молитву,
восхваляя Благословенную Мать из створки раковины.
Святая Венера, светел лик твой, Покрой всех нас пеной морской... Я взяла корзинку и сказала епископу, что перед святым причастием он должен
сделать пожертвование. Когда он опустошил свои карманы, я устроила для него
пир любви.
У мадам де Лагард появился красавчик слуга по имени Ноэль. Говоря со мной,
он всегда смотрел в пол и обращался ко мне исключительно во втором лице. Я
не могла понять, чем вызвана такая почтительность — раболепием или робостью.
Несмотря ни на что, он показался мне восхитительным, и вопреки всякому
здравому смыслу я совершенно потеряла голову от страсти.
Однажды я протянула руку и потрясла его за плечо.
— Не обязательно демонстрировать такую покорность, Ноэль, —
сказала я. — В конце концов, мы с тобой ровесники, и я работаю здесь
точно так ты.
Он поднял на меня глаза и густо покраснел:
— Я ваш слуга, мадемуазель. Я недостоин смотреть на вас, — и снова
опустил глаза. Губы его дрожали от волнения.
Благодаря Ноэлю я чувствовала себя особенной, важной персоной, свободной от
необходимости подчиняться общепринятым правилам. Я не могла отказать себе в
удовольствии поцеловать его. Его сладкие губы словно приглашали узнать его
поближе. Мне доставило огромное удовольствие обладать этим нежным, красивым
мальчиком, учить его, как ублажить меня. Я не выпускала его из постели до
самого рассвета, когда пришла пора подать мадам де Лагард завтрак. Я
наказала ему никому не рассказывать о том, что было между нами, и, словно я
была мужчиной, а он — женщиной, вложила в его ладошку десять франков.
Каждый день в полночь Ноэль приходил ко мне, а перед рассветом я отсылала
его. Несколько раз я замечала, что он следит за мной, и приложила все
усилия, чтобы он ничего не узнал о моих мужчинах. Ноэль был моим верным
рабом. Нежный, ласковый, скромный, он был готов выполнить любую мою просьбу,
но я инстинктивно чувствовала, что в своей рабской страсти он может
оказаться ревнивым.
К весне 1761 года я перебывала в объятиях более дюжины гостей мадам де
Лагард, в том числе и с Шарлем, сыном мадам, угрюмым мужчиной со смуглой
кожей и ненасытными аппетитами. Заезжая к матери, он всегда привозил мне
подарки в знак своего почтения, за это я спала с ним.
Шарль жил в Корбель, что в двух часах езды на карете к югу, в замке, который
достался в наследство его жене Эмили. В середине апреля, перед моим
восемнадцатилетием, мы с мадам де Лагард поехали навестить их. Каретой
управлял Ноэль. Сен-Вре — так назывался замок — был построен в Средние века.
Стоящий посередине таинственного острова замок таинственным озером окружал
ров. Стрельчатые арки, изогнутые своды и аркбутаны делали его облик
гротескным и вместе с тем романтическим. В замке было темно и зябко, но
внутреннее убранство поражало своей роскошью. Я никак не могла понять,
вызывает он у меня трепет восхищения или дрожь страха.
Мы сели за
...Закладка в соц.сетях
