Жанр: Любовные романы
Код любви
...растающий голод. Чем
больше хотелось есть, тем яростнее становились плотские желания. К тому
времени у меня появился приятель. Замкнутый и чудаковатый мальчик,
маленький, щуплый, тихий, но с очень большими внутренними амбициями.
Вот с ним мы и отправились на набережную снимать шлюх. От своей он вышел
довольный, а я абсолютно не удовлетворенный, но зато сытый. Мои обагренные
кровью клыки заставили его обратиться в бегство. Позднее я уладил
недоразумение, сведя все к шутке. Прочитанное в утренних газетах сообщение о
странной смерти зверски изнасилованной проститутки повергло моих родителей в
панику. Меня вновь стали запирать в доме по ночам, но я все равно ухитрялся
выбираться, превратившись в парижского Джека Потрошителя. Я понимал, что
выпитые мною не могут оставаться полноценными людьми, а кровавые соперники
мне были ни к чему. Я умерщвлял их, выдирая сердца и отрывая головы, не
чувствуя никаких угрызений совести.
Капельки холодного пота выступили у меня на лбу. Мне кажется, я перестала
дышать.
В это время в гостиную вошел Рей. Я перевела на него взгляд, с трудом
выбираясь из кошмара. Он одет в голубую пижамку. Как, уже так поздно? Темно-
русые кудряшки аккуратно расчесаны после ванной. За ухо волочит ярко-синего
длинноухого зайца. Я вскакиваю с дивана, раскидываю руки, хватаю и обнимаю
так сильно, будто пытаюсь убежать от чего-то страшного, что сама только что
пережила.
— Мама, больно!
— Прости, мой дорогой, сегодня Лора расскажет тебе сказку на ночь.
Хорошо?
Рей важно кивает, освобождается из моих рук и подходит к Морису. С трудом
подавляю желание увести его подальше и спрятать в безопасном месте.
— Я тебе завтра покажу, кто спас рыбаков в море, ладно? А то мне уже
пора спать. Ты ведь не уйдешь?
У него такая же манера, как у меня, задавать сразу много вопросов. Морис
тоже это заметил. Тихо смеется и говорит:
— Я не уйду, пока ты мне не покажешь, как дельфин привел лодку к
берегу.
Рей от удивления даже выпустил своего зайца:
— А ты откуда знаешь?
— Я видел, как это было, — голос Мориса серьезный и очень
мягкий. — Спокойной ночи, Реймонд.
Сын доверчиво обнимает за шею наклонившегося к нему Мориса и снова целует.
— Спокойной ночи, мистер Балантен. Когда я стану большим, я тоже не
буду ночью спать.
Подобрав свою игрушку, идет к Лоре, ожидающей в дверях.
Как душно! На воздух! Долой из головы кровавые картины!
— Пойдем прогуляемся по берегу, Морис.
Балантен легко встал с кресла.
— Накинь на себя что-нибудь, Гленда. Возле воды ночью очень свежо.
Я беру белую вязаную кофту, пушистую и уютную, и мы выходим на пляж. Волны с
шелестом накатываются на песок и что-то шепчут, отступая. Большая круглая
луна повисла над океаном, показывая переливающейся лентой, отраженной на
поверхности воды, дорогу к себе.
Мы медленно идем вдоль берега. Я, кажется, перевела дух.
— Рассказывай, что было потом.
— Не надо бояться, Гленда, — это происходило сто сорок четыре года
назад. Я никогда, никому... никому из смертных этого не рассказывал. Всей
правды не знали даже мои родители. Только Магистр, которого я повстречал
зимой тысяча восемьсот тридцать девятого года. Это произошло в Риме. Я
сейчас продолжу свой рассказ. Не думай, что мне так легко переживать заново
все события той давней поры. Я пересказываю тебе только то, что можно
говорить, а все остальное... Все остальные подробности пусть останутся
только на моей совести. Итак, ты готова? Тогда продолжим.
Рождество тысяча восемьсот тридцать седьмого года мы встречали в Брюсселе.
Мрачный дом, давно не обитаемый, в глуши, на заброшенной старой дороге, стал
нашим новым прибежищем. Отец почти не разговаривал со мной. Мама делала вид,
что ничего не произошло, но я физически чувствовал ее опустошенность. Она
часто долго и пристально смотрела на меня, а потом, думая, что я ничего не
слышу, тихо шептала отцу:
Он взрослеет... Не пойму, может быть, болезнь
преображает его, но еще года через два наш сын превратится в юношу
нечеловеческой красоты. Демоническая внешность и не менее дьявольские
способности сделают его смертоносным оружием против женщин. Ему нет еще
семнадцати, и пока мы еще можем хоть как-то влиять на него. Но я с ужасом
жду, что будет дальше. Я по-настоящему боюсь за него, за тебя, за нас всех.
Не исключено, что очередной приступ болезни заставит мальчика наброситься на
нас. Меня не беспокоит, что я превращусь в чудовище. Смогу ли после этого
помогать ему?
.
Слова, произнесенные той зимней ночью в чужом холодном доме, отрезвили мое
затуманенное сознание. Я как будто прозрел. Проснувшаяся совесть титановыми
тисками сдавила разум. Проще всего было бы наложить на себя руки, таким
образом одним махом избавив всех от мучений, но я понимал, что не смогу
этого сделать с собой. Выход был только один — бежать. Пусть не самый
лучший, но выход. Решение принято, отступать не имело смысла. Не оставив
даже записки, я исчез, самоуверенно думая, что навсегда. Морил себя голодом,
лишь изредка позволяя себе отлавливать бездомных собак, если обитал в
городе, зайцев и птиц, когда скитался по лесам.
Возможно, так продолжалось бы очень долго, если бы однажды мне не
посчастливилось прибиться к бродячей труппе комедиантов. С ними я исколесил
большую часть Германии, Польшу, Венгрию, Моравию, Силезию, заодно собирая
всевозможные предания о виндергенгерах, возвращенцах, упырях, вурдалаках.
Зиму сменила весна, весну — лето. Я изнывал под палящими лучами солнца,
причинявшими мне нестерпимые страдания. Измучившись сам и измучив своих спутников-
актеров, я едва не открыл им свою страшную тайну. Что остановило меня в
самый последний момент, объяснить невозможно, но я лишь признался, что болен
лейкемией и солнечный свет меня губит. Их бескорыстная забота превзошла все
мои ожидания, они тщательно укрывали меня днем, лечили многочисленные ожоги,
покрывавшие лицо, шею, руки, и ни разу я не слышал ни слова упрека в свой
адрес. Моя ненависть к зеркалам стала им понятна. Ром, Лаура, Франц и другие
стали для меня настоящими ангелами-хранителями. С наступлением осени мне
полегчало, и я вновь начал принимать участие в представлениях. Бесконечные
переезды позволяли мне кормиться без опасения быть застигнутым на месте
преступления. Сколько их было, жертв? Сто, тысяча — я не считал, постепенно
научившись брать понемногу, лишь столько, чтобы приглушить голод. Не стану
лгать, бывало всякое, но я боролся как мог. Так незаметно навалилась
морозная снежная зима. Мы корчились от холода в своей продуваемой всеми
ветрами кибитке и всерьез подумывали о том, чтобы найти для себя теплое
пристанище.
Лицен — небольшой городок на самой границе Штирии — неожиданно стал конечным
пунктом моих многомесячных скитаний. Баронесса ван дер Реннер была настоящей
красавицей, утонченной аристократкой и вдовствовала уже более двух лет. Она
пригласила нас в свой замок для последнего представления, и мы с ней стали
близки почти сразу. Все в ней было прекрасно, недоставало только ума и
дальновидности. Клаудия предложила мне остаться, и, как только холода
отступили, я навсегда распрощался со своими друзьями-комедиантами.
Влюбившись в меня как кошка, тридцатилетняя баронесса изводила меня
ревностью, но я не мог объяснить ей, по какой причине отлучаюсь почти каждую
ночь. Наверное, я тоже по-своему был влюблен в нее, а потому очень долго не
причинял ей никакого вреда. В конце концов мое терпение иссякло, и я начал
ее пить, постепенно, растягивая удовольствие, но заранее зная, что вскоре
уеду.
Я истосковался по родителям и хотел убедиться, что с ними все в порядке.
Искал я их не очень долго, потому как и они искали меня тоже. Мы встретились
в Риме в январе 1839 года.
Если бы я знал, что такое слезы, я плакал бы и тогда, и сейчас. Счастливые
глаза матери, усталая улыбка отца... В тот момент я понял, что никогда
больше не причиню им волнений и горя. Они всегда были откровенны и честны, а
я поступил с ними как последний негодяй. Но, как бы я ни думал, что бы ни
решал, все равно сущность моя от этого не менялась. Я был вампиром,
ненасытным, жестоким ночным хищником, порождением нового зла, столь же
неуправляемого и неукротимого.
Но как на всякую силу всегда найдется другая, так и в моей жизни произошла
встреча, круто изменившая мою судьбу. Мы решили еще на какое-то время
задержаться в городе. Просто бродили по улицам и площадям, любовались
многочисленными фонтанами, памятниками, неповторимой архитектурой Вечного
города. Вернее, любовались Армелина и Габриэль Балантены, а их сын, Морис,
ждал подходящего момента и думал только об одном, что согреет его призрачное
существование, в котором нет места для таких бесполезных понятий, как
живопись, музыка, поэзия, а есть только бесконечная борьба с голодом,
холодным, уничтожающим, медленно раздирающим изнутри, подобно самой
изощренной пытке. Я деградировал, еще не начав развиваться, сам того не
понимая. Выискивая, вынюхивая пищу, забывая обо всем, я все больше и все
быстрее превращался в звероподобное существо. В ликантропа, взъерошенного,
настороженного, выжидающего.
Неожиданно чудовищной силы удар едва не сбил меня с ног. Меня охватил
необъяснимый, неистовый страх. Чужой, оглушающий голос зазвучал в моей
голове. Он приказал мне следовать за собой, и я не в состоянии был
сопротивляться. Утонув в ночи, я влился в ледяной поток, уносивший меня в
неизвестность. Я бессознательно двигался за тенью, которая была чернее мглы,
мне было страшно и нестерпимо больно. Меня проволакивало по темным
лабиринтам переулков и улочек, протаскивало сквозь узкие тоннели закоулков,
швыряло о каменные стены домов. Лестничный пролет вверх, вниз, опять вверх.
Ураган безумия втянул в духоту замкнутого пространства и скрутил в
беспомощном оцепенении.
Неожиданный взрыв света ослепил. Передо мной стоял ОН. Невысокий, худощавый,
совершенно лысый, стоял, впиваясь в самое нутро смертоносным взглядом своих
огненно-желтых глаз. Я сжался, мне было невыносимо страшно, я дрожал под
уничтожающим могуществом убийственной энергии, способной не только
повелевать, но и крушить все на своем пути.
Я — Магистр
, — пронеслось
у меня в голове.
Он не говорил, его голос был во мне. Только хрии вырвался из моих легких:
Меня нельзя есть. Я — вампир
.
Знаю!
Он немного ослабил свой напор, и я смог наконец вздохнуть, но по-прежнему
пребывал в оцепенении.
Ты — вампир в ранге Мастера. Врожденный. Но какой же пока слабый, жалкий и
трусливый! Голоконд. Таких, как ты, мало, и ваше предназначение не
властвовать и повелевать, а сеять разумное, доброе, ВЕЧНОЕ. Ты неразумен и
слаб, порабощен своей же собственной силой. Ты — жалкий прислужник
дарованных тебе природой способностей. Дракон, уничтожающий самого себя
.
Он снял с меня свои невидимые путы, и я рухнул на колени. Было такое
ощущение, что из меня высосали все, я был опустошен, раздавлен и унизительно
беспомощен. Я, который еще недавно чувствовал себя чуть ли не властелином
мира.
Магистр сел в кресло, которое придвинулось к нему само собой, а я так и
остался стоять на коленях.
Мои родители появились неожиданно, растерянные и обескураженные.
Как сквозь пелену, я слышал голос Магистра, объясняющего им загадку моей
сущности. Это продолжалось бесконечно долго, и мне показалось, что прошли
годы, пока наконец мне не позволили встать. Мама и папа смотрели на меня, и
в глазах у них на этот раз были надежда, вера и безграничная любовь.
Они ушли, и я не виделся с ними долгих десять лет. Мы писали друг другу
письма, и этим наше общение ограничивалось.
Я учился познавать самого себя, управлять своими эмоциями и желаниями.
Узнавал мир, изучал суть нежизни. Разум мой очищался, я научился видеть
краски, многообразие мироздания, объездил множество стран, и Магистр почти
всюду сопровождал меня. Когда он удалялся по своим делам, его замещал
Бенедикт Пайк, трехсотлетний Мастер с чистыми юношескими глазами и мягким,
вкрадчивым голосом. Пайк не давил, не повелевал мной, он учил настойчиво и
терпеливо, поощрял, когда я того заслуживал, а наказывать меня практически
было не за что. Я старался. Сначала потому что опасался, что меня уничтожат,
а потом постиг, что вечность — не просто подарок судьбы, а возможность
получить то, что никакому смертному еще не удавалось и никогда не удастся.
Все это, конечно, были только азы, фундамент, который, не сознавая того,
начали закладывать еще мои родители. В чисто человеческом понятии это можно
сравнить, наверное, с колледжем. Но, как бы там ни было, свой двадцать
восьмой год существования я встретил в Англии. Я дал торжественный обет в
присутствии шестнадцати Мастеров и, разумеется, Магистра. Сдал, если это так
можно назвать, экзамены, что-то вроде последних испытаний, и в час моего
появления на свет прошел наконец обряд посвящения. Этот знак на шее —
символ, отметина того памятного дня.
Я споткнулась и запрыгала на одной ноге, пытаясь вытряхнуть из туфельки
песок. Морис аккуратно поддержал меня под локоть. Обретя равновесие, я
уставилась на своего спутника. Так значит, у вас существует определенная
иерархия! Над тобой есть кто-то, кто способен контролировать твои силу,
гордость и властность. Если верить в существование высшей справедливости —
Бога, то, выходит, существует и сатана, которому имя — Магистр. Ты, Морис,
стал семнадцатым по счету Мастером вампиров, и благословенно появление в
твоей жизни твоего бога. Иначе, несмотря на клятвы, данные родителям,
несмотря на выдержку, твой путь продолжал бы устилаться трупами людей. Кто
знает, каким бы ты был сейчас? А может быть, какой-нибудь фанатик оборвал бы
твое существование. В данную минуту ты кажешься старше из-за этих
воспоминаний, из-за груза прожитых лет, огромного опыта. Или потому, что
несешь на себе тяжесть грехов прошлых преступлений. А иногда кажешься совсем
мальчишкой, особенно, когда смеешься. Жаль, что это бывает так редко. В тебе
действительно много человеческого. Самое главное, промелькнуло слово
совесть
. Что ж, по крайней мере, сохраняется определенное равновесие в
природе, если уж она допустила само существование вампиров.
— Прости, я тебя перебила.
— Ты еще не устала, Гленда? Не хочешь вернуться обратно в дом? Нет?
Иногда мне кажется, что все это произошло совсем недавно. Я редко вспоминаю
события тех времен — может быть и рад бы отделаться от многих из них, да не
получается. Только с той поры, как был пройден тяжелый и болезненный обряд
посвящения, я просто не имел права оставаться прежним. Впрочем, такое уже
стало невозможно, я изменился настолько, что даже отец с матерью развели
руками. Они ждали меня в Америке. Оставшись почти без средств, они
поселились в небольшом городке в Западной Вирджинии. Мама работала
учительницей в школе, а отец приторговывал понемногу. Мое неожиданное
появление вызвало ажиотаж среди немногочисленного населения. У меня довольно
быстро закрутился роман с одной молоденькой особой. Она была такой горячей,
возбужденной, у меня слюнки текли. Любопытство одолевало меня, а девушка
рассчитывала на вполне серьезные отношения и даже собиралась бежать со мной,
когда узнала, что я не намерен задерживаться в Уэбстер-Спрингсе надолго.
Первое свое самостоятельное испытание я прошел с честью и испил ее
настолько, насколько это допускалось Законом, применив все необходимые меры
предосторожности.
Что ж, это оказалось совсем не сложно. Никто ничего не понял, не заметил и
не заподозрил. Ко мне отнеслись как к легкомысленному сердцееду, и этот
имидж закрепился за мной на многие десятилетия.
Однако на меня были возложены определенные обязанности, и я направился в
Янгфилл, город — пристанище вампиров, расположенный между двумя притоками
Осейджа, в Миссури. Теперь этого города не существует, во время очередной
истерии его стерли с лица земли.
Самое главное, что родители ни минуты не колебались, легко снялись с места и
поехали со мной. Я самонадеянно был уверен, что смогу защитить их, а потому
привез в страшную глушь, которая являлась не чем иным, как местом ссылки
новообращенных или психически неустойчивых вампиров. Это место было похлеще
самого ада. Обнесенный глухим забором, расписанным крестами и запрещающими
символами, городок просто кишел разного рода ублюдками. Среди своих таких
называют анархистами. И всем этим неуправляемым сборищем правила одна
миниатюрная, хрупкая Виктория Мендес. Ох и несладко же ей приходилось!
Шестьсот лет среди людей в облике шестнадцатилетней девочки. Сто тридцать
семь раз бедняжку пытались выдать замуж многочисленные опекуны и приемные
родители. Она сменила бесконечное множество мест обитания и такое же
количество имен и теперь прозябала в Янгфилле, отбывая наказание в качестве
перевоспитателя.
Быстро оценив обстановку, я понял, на что обрек своих родителей. Но они, к
моему изумлению, восприняли это совершенно по-иному:
Им нужна помощь, и
только человек способен эту помощь оказать
. Если можно ввести вампира в
шоковое состояние, то именно в таковом я и пребывал. И Тори вместе со мной.
Да, да, та самая Тори, которую ты видела в Дак-Сити.
Появление Мастера в моем лице большинство жителей городка привело в чувство,
но многие по-прежнему не желали принимать Закон. Бывало все: и побеги,
несшие за собой кровопролитие, изнасилования, убийства, и жесточайшие
наказания, описывать которые я тебе не стану, и смертные казни. Но самое
главное — добровольное обращение моих родителей. Не желая оставлять меня в
такой сложный период, мои мама и отец вполне обоснованно решили, что в
качестве живых людей только усложняют мою, как бы это сказать, деятельность.
И однажды вечером, дождавшись моего пробуждения, они поставили меня перед
фактом, что хотят стать вампирами. Мне необходимо было принять не самое
легкое решение, а посоветоваться, кроме как с Викторией, было не с кем. Она
как-никак опыт приобрела громаднейший! Объяснять и растолковывать что-либо
пожилым, умудренным тяжелой жизнью людям было бессмысленно. Они вырастили
сына-вампира, прошли вместе с ним весь сложный, тернистый путь и, конечно,
знали, что их ожидает. Поначалу я хотел, чтобы это сделал кто-либо другой,
но оба в один голос заявили:
Только ты!
. Маме исполнилось пятьдесят
девять, отцу — шестьдесят три. Они, наверное, были единственными вампирами,
продолжавшими верить в Бога, так же, как и я, не боялись распятий и не
прятались в панике в ожидании рассвета. Большой совет, членом которого я
состоял с известной поры, с огромным уважением относился к мистеру и миссис
Балантен: к их мнению прислушивались и только им разрешалось путешествовать
по всему миру без предварительного доклада. Мама была обворожительна со
своими маленькими, очаровательными клычками и потешалась над отцом,
приговаривая:
Ты всегда любил зубоскалить, и теперь ты делаешь это в прямом
смысле слова. Когда же ты научишься как следует прятать своих великанов?
.
Мы часто расставались, затем встречались снова. И я всякий раз поражался,
как же великолепно им удается притворяться людьми, даже лучше, чем когда они
были живыми.
Я оканчивал философский факультет Нью-Йоркского университета, когда началась
Гражданская война. Вампиры со всего света слетелись в Америку — и те, кто
уже был зарегистрирован, и никому неизвестные. В экстренном порядке собрали
Расширенный совет. Что-то вроде Международной конференции вампиров. Среди
присутствующих были и смертные — избранные, неприкасаемые, друзья. Началась
война внутри войны. В этот период были уничтожены многие города-укрытия, в
том числе и Янгфилл. Сколько поборников Закона погибло, узнать удалось лишь
в июне тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Недосчитались мы и моего
учителя и наставника Бенедикта Пайка. Он погиб страшно, в огне, спасая
смертных от самих же смертных. Все четыре года, пока продолжалась
Гражданская война, мы были вместе: я, Виктория и Орен Тикси. С тех пор они
неразлучны. Нельзя сказать, что нас связывает тесная дружба, но встречаться
с ними мне всегда приятно. Как видишь, среди вампиров тоже бывают теплые
отношения!
У меня ни с кем в общем-то не было крепкой дружбы ни среди мертвых, ни среди
живых. Да я особенно и не заботился об этом.
Война человека закончилась в апреле. А наша еще продолжалась. Необходимо
было разыскать и изолировать тех, кто не способен был жить среди людей, и
таких было немало. Кровопролитие разохотило даже тех, кто не вызывал раньше
опасения. Им необходима была реабилитация, многим было самим не справиться.
Для вампира время летит очень быстро, а я был еще очень молодым, на месте
мне не сиделось, хотелось всего и сразу. Во мне еще проснулась тяга к
учению, да и пришел момент менять место пребывания. Так я вновь попал в
Европу. Сначала Оксфорд, затем Берлин. Осенью тысяча восемьсот семьдесят
шестого я оказался в Салониках, где сел на пароход, отплывающий в Милан.
Путешествовать морем, как выяснилось, гораздо удобнее и безопаснее. Скажешь
стюарду, чтобы тебя не беспокоили, и ни одна живая душа не станет тебя
допекать. Я сразу же объявил, что обедать не буду, а ужин приказал подавать
в каюту. Ночью все это незаметно можно выбрасывать за борт. С наступлением
сумерек я, как всегда, прогуливался, оценивая обстановку, затем садился за
карточный стол, коротая время за игрой, а заодно присматривая возможного
кормильца. Морить себя голодом без нужды в мои намерения не входило.
В тот день мы засиделись глубоко за полночь, я еще прошелся по пароходу в
ожидании, пока жертва уснет. Остановившись под навесом, я увидел ее. Девушка
стояла прямо в потоке лунного света полуодетая, подставив лицо порывам
ветра, разметавшего ее длинные белокурые волосы, точно крылья за спиной.
Зрелище было потрясающее, глаз невозможно оторвать. Я видел много женщин, но
эта явилась воплощением всех моих юношеских фантазий, было в ней что-то
неземное, эфирное. Чистый ангел! Такого еще никогда не было за все пятьдесят
шесть лет моего существования, ни одно создание женского пола не могло
заставить дрогнуть холодное сердце вампира. Я забыл обо всем, ее образ
поглотил все мои мысли. Мне не стоило труда сделать так, чтобы она стала
моей в эту же секунду. Но это было нечто другое, совершенно не похожее на
обычную похоть. Тогда что? Неужели я влюблен? Вот так, просто, как обычный
человек!
Следующим же вечером я выяснил про нее все, что было известно. Польская
панночка Стефания Полонска в сопровождении отца и трех тетушек направляется
в Милан на собственную свадьбу с престарелым итальянским князем. Меньше чем
за сутки я познал и силу любви, и пламя ревности.
За четыре дня путешествия мы не сказали друг другу ни слова, только глаза в
глаза, но этого было достаточно, чтобы понять, насколько глубоко вспыхнувшее
между нами чувство. Странно было только одно — почему я не сделал ничего,
чтобы она уехала со мной. Но...
Пароход причалил к берегу, последний раз мы взглянули друг на друга и разъехались в разные стороны.
Через три месяца я вернулся в Милан, и мы стали любовниками. Больше года
длилась наша связь, я купался в любви, упиваясь и наслаждаясь ею — моей
Стефанией.
Все началось с того, что она захотела родить от меня ребенка. Как я мог
объяснять ей, что от мертвых не бывает детей? Сказать правду о себе? Но
тогда бы я потерял ее сразу и навсегда, она просто не пережила бы моего
откровения и без того напуганная с детства дурацкими россказнями о
вурдалаках, которые пьют по ночам кровь молодых женщин. Я любил ее и не
желал причинять ни малейшего вреда, ничего такого, что могло бы просто
расстроить ее. Однако признаться в том, что я бесплоден, мне все же
пришлось.
Я долго уходил от этого разговора, но княгиня Стефания была очень
настойчива. Она словно с цепи сорвалась. Начала требовать от меня клятвы,
что я не лгу, что все мои слова — не пустые отговорки, и я не воспользовался
ее чувствами, чтобы, наигравшись, бросить в один прекрасный момент. По ее
мнению, искренне любящий мужчина сделает все для своей возлюбленной. Когда-
нибудь старый князь отправится в мир иной, тогда мы сможем пожениться и
вместе растить нашего ребенка.
Что же ты наделала, Стефанка? Маленькая моя, глупая панночка!
Было уже почти утро, нам пора было расходиться. Я начал одеваться, когда она
позвала меня. Повернувшись, едва не наткнулся лицом на распятие.
Поклянись...
— только и успела она произнести. От неожиданности я зашипел
и обнажил клыки. Крест был не просто освящен, а освящен очень сильным
церковником, весьма возможно — самим Папой.
Надежда моя на то, что Стефания от испуга потеряе
...Закладка в соц.сетях
