Жанр: Любовные романы
Унесенные ветром Том 2
...ой исповеди со стороны кого угодно
другого, усмотрев в этом проявление нарочитой скромности и желание услышать
похвалу. Но Эшли, очевидно, действительно так думал, и во взгляде его было
что-то такое, чего она не могла понять, — не трусость и не сожаление, а
покорность силе, неизбежной и всесокрушающей. Зимний ветер холодом хлестнул
ее по мокрым ногам, и она вздрогнула — впрочем, не столько от холода,
сколько от страха, вызванного его словами и леденившего ей душу.
— Но, Эшли, чего же вы боитесь?
— О, это не поддается определению. Бывают вещи, которые звучат очень
глупо, если их облечь в слова. Главное в том, что жизнь стала вдруг слишком
реальной, что ты соприкоснулся, сам соприкоснулся с простейшими ее фактами.
И дело не в том, что меня огорчает необходимость обтесывать колья, стоя в
грязи, — меня огорчает то, что эту необходимость породило. И меня
огорчает — очень огорчает — утрата красоты, которой полна была прежняя,
любимая мною жизнь. А ведь какая, Скарлетт, красивая была жизнь до войны. В
ней было все — и прелесть, и совершенство, и идеал, и симметрия, как в
греческом искусстве. Возможно, она не была такой для всех. Теперь я даже
твердо знаю, что не была. Но мне, когда я жил в Двенадцати Дубах, жизнь
казалась поистине прекрасной. И я был частью этой жизни. Я составлял с ней
единое целое. А теперь ее не стало, и мне нет места в новой жизни, и я
боюсь. Теперь я знаю, что раньше я видел не жизнь, а лишь игру теней. Я
избегал всего, что не было призрачно, — избегал обстоятельств и людей,
слишком живых, слишком реальных. Я злился, когда они вторгались в мою жизнь.
Я старался избегать и вас, Скарлетт. В вас жизнь била ключом, вы были
слишком реальны, а я трусливо предпочитал тени и мечты.
— А.., а... Мелли?
— Мелани — самая нежная из моих грез, она всегда присутствовала в моих
мечтаниях. И не случись войны, я бы так и прожил в счастливом уединении
Двенадцати Дубов, наблюдая за тем, как жизнь течет мимо, однако не участвуя
в ней. Но вот началась война, и жизнь подлинная, реальная обрушилась на
меня. В первом же сражении — а было это, вы помните, у Булл-Рэна — я увидел,
как друзей моего детства разрывало на куски снарядами, я слышал ржание
гибнущих лошадей, познал мерзкую тошноту, которая подкатывает к горлу, когда
у тебя на глазах вдруг сгибается пополам и харкает кровью человек, в
которого ты всадил пулю. Но не это самое страшное на войне, Скарлетт. Для
меня самым страшным были люди, с которыми приходилось жить.
Я рею жизнь отгораживался от людей и своих немногих друзей выбирал очень
тщательно. И вот на войне я узнал, что создал себе мир, населенный
выдуманными людьми. Война открыла мне, каковы люди на самом деле, но не
научила меня жить с ними. И боюсь, никогда этому не научусь. Что ж, я
понимаю, что должен кормить жену и ребенка и мне придется для этого
прокладывать себе путь в мире людей, с которыми у меня нет ничего общего.
Вы, Скарлетт, хватаете жизнь за рога и поворачиваете ее туда, куда хотите. А
мое место в жизни — где оно теперь? Говорю вам: я боюсь.
Тихий голос его звенел от напряжения, а Скарлетт, ничего не понимая, в
отчаянии пыталась зацепиться хотя бы за отдельные слова и составить из них
какой-то смысл. Но слова ускользали, разлетались, как дикие птицы. Что-то
терзало Эшли, жестоко терзало, но она не могла понять, что именно.
— Я и сам не знаю, Скарлетт, когда я толком понял, что моему театру
теней пришел конец. Возможно, в первые пять минут у Булл-Рэна, когда я
увидел, как упал первый простреленный мною солдат. Но я знал, что все
кончено и я больше не могу быть просто зрителем. И я вдруг обнаружил, что
нахожусь на сцене, что я — актер, гримасничающий и попусту жестикулирующий.
Мой внутренний мирок рухнул, в него ворвались люди, чьих взглядов я не
разделял, чьи поступки были мне столь же чужды, как поступки готтентотов.
Они грязными башмаками прошлись по моему миру, и не осталось ни единого
уголка, где я мог бы укрыться, когда мне становилось невыносимо тяжело. Сидя
в тюрьме, я думал:
Вот кончится война, и я вернусь к прежней жизни, к моим
старым мечтам, в свой театр теней
. Но, Скарлетт, возврата к прошлому нет. И
то, с чем столкнулись мы сейчас, — хуже войны и хуже тюрьмы, а для меня
и хуже смерти... Так что, как видите, Скарлетт, я несу наказание за свой
страх.
— Но, Эшли, — начала она, все глубже увязая в трясине
непонимания, — если вы боитесь, что мы умрем с голоду, так почему же..,
почему... Ах, Эшли, не волнуйтесь: мы как-нибудь справимся! Я знаю, что
справимся.
На секунду взгляд его вновь обратился на нее, и в серых глазах, широко
раскрытых и ясных, было восхищение. А потом они снова стали отчужденными,
далекими, и сердце у Скарлетт упало — она поняла: он думал не о том, что они
могут умереть с голоду. Вечно они говорят на разных языках. Но она так
любила его, что, когда он замыкался в себе, как сейчас, ей казалось, будто
теплое солнце ушло с небосклона и она осталась в холодном сыром полумраке.
Ей хотелось схватить его за плечи, привлечь к себе, заставить наконец
осознать, что она живая, а не вычитанная им или вымечтанная. Вот если бы
вновь почувствовать, что они — одно целое, как в тот давний день, когда он
вернулся домой из Европы, стоял на ступеньках Тары и улыбался ей.
— Голодать — не очень-то приятно, — сказал он. — Я это знаю,
потому что голодал, но я не боюсь голода. Я боюсь жизни, лишенной неспешной
красоты нашего мира, которого уже нет.
Скарлетт в отчаянии подумала, что Мелани поняла бы его. Эшли с Мелани вечно
болтают о всяких глупостях — стихи, книги, мечты, лунный свет, звездная
пыль... Ему не страшно то, что страшит ее, Скарлетт, — не страшны
режущие боли в голодном желудке, пронизывающий зимний ветер, выселение из
Тары. Его терзает какой-то иной страх, которого она никогда не знала и не
может вообразить. Честное слово, ну чего в этом мире еще бояться, если не
голода, холода и возможности лишиться крова?
А ведь ей казалось, что если она будет внимательно слушать Эшли, то поймет
его.
— Вот как?! — произнесла она, и в голосе ее прозвучало
разочарование ребенка, который, развернув яркую бумажную обертку, обнаружил,
что внутри ничего нет.
При этом возгласе Эшли печально улыбнулся, как бы прося у нее прощения.
— Извините меня, Скарлетт, за все, что я тут наговорил. Вы не можете
меня понять, потому что не знаете страха. У вас сердце льва, вы начисто
лишены воображения, и я вам завидую. Вас не страшит встреча с
действительностью, и вы не станете бежать от нее, как я.
— Бежать!
Казалось, из всего им сказанного это было единственное слово, которое она
поняла. Значит, Эшли, как и она, устал от борьбы и хочет бежать. Она чуть не
задохнулась.
— Ох, Эшли, — вырвалось у нее, — как вы не правы! Я тоже хочу
бежать. Я тоже от всего этого устала!
Он в изумлении поднял брови; в эту минуту она своей горячей рукой схватила
его за плечо.
— Послушайте меня, — быстро заговорила она; слова полились
неудержимым потоком, подгоняя друг друга. — Я же говорю вам: я тоже от
всего этого устала. До смерти устала и не желаю больше так жить. Я боролась
за каждый кусок хлеба, за каждую лишнюю монету, я полола и рыхлила мотыгой,
и собирала хлопок, я даже пахала, а потом вдруг поняла, что не желаю больше
так жить — ни минуты. Говорю вам, Эшли: Юг умер! Умер! Янки, вольные негры и
саквояжники
стали здесь хозяевами, и для нас ничего не осталось. Эшли,
бежим отсюда!
Он наклонился к ней и впился взглядом в ее пылающее лицо.
— Да, давайте убежим — бросим их всех! Устала я гнуть спину на других.
Кто-нибудь о них позаботится. Когда люди сами не могут заботиться о себе,
всегда ведь находится кто-то, кто берет на себя заботу о них. Ах, Эшли,
давайте убежим, убежим вдвоем — вы и я. Мы могли бы уехать в Мексику —
мексиканской армии нужны офицеры, и мы могли бы быть так счастливы там. Я
буду работать на вас, Эшли. Я для вас горы сверну. В глубине души вы сами
знаете, что не любите Мелани...
На лице его отразился испуг, изумление, он хотел что-то сказать, но она не
дала ему и рта раскрыть, обрушив на него поток слов. — Вы же сами
сказали мне в тот день, — помните тот день? — что любите меня
больше! И я знаю, что вы не изменились с тех пор! Я же вижу, что не
изменились! Вот только сейчас вы говорили, что она для вас как сон, как
мечта... Ох, Эшли, давайте уедем! Я могла бы сделать вас таким счастливым.
Ведь Мелани, — с жестокой откровенностью добавила она, — Мелани
больше не сможет... Доктор Фонтейн сказал, что у нее никогда уже не будет
детей, а я могла бы родить вам...
Он сжал ее плечи так крепко, что ей стало больно и она, задохнувшись,
умолкла.
— Мы должны забыть тот день в Двенадцати Дубах.
— Да неужели вы думаете, что я могу его забыть?! Разве вы его забыли?
Можете, положа руку на сердце, сказать, что вы меня не любите?
Он глубоко вобрал в себя воздух и быстро произнес:
— Да, могу. Я не люблю вас.
— Это ложь.
— Даже если и ложь, — сказал Эшли мертвенно-ровным, спокойным
голосом, — обсуждать это мы не станем. — Вы хотите сказать...
— Да неужели вы думаете, что я мог бы уехать и бросить Мелани с нашим
ребенком на произвол судьбы, даже если бы я их ненавидел? Мог бы разбить
Мелани сердце? Оставить их обоих на милость друзей? Скарлетт, вы что, с ума
сошли? Да неужели у вас нет ни капли порядочности? Вы ведь тоже не могли бы
бросить отца и девочек. Вы обязаны о них заботиться, как я обязан заботиться
о Мелани и Бо, и устали вы или нет, у вас есть обязательства, и вы должны их
выполнять.
— Я могла бы бросить отца и девочек.., они мне надоели.., я устала от
них...
Он склонился к ней, и с замирающим сердцем она подумала, что он сейчас
обнимет ее, прижмет к себе. Но он лишь похлопал ее по плечу и заговорил,
словно обращаясь к обиженному ребенку:
— Я знаю, что вы устали и все вам надоело. Поэтому вы так и говорите.
Вы тянете воз, который и трем мужчинам не под силу. Но я стану вам
помогать.., я не всегда буду таким никчемным...
— Вы можете помочь мне только одним, — хмуро произнесла
она, — увезите меня отсюда и давайте начнем новую жизнь в другом месте,
где, может быть, нам больше повезет. Ведь нас же ничто здесь не держит.
— Ничто, — ровным голосом повторил он, — ничто, кроме чести.
Она с глубокой нежностью смотрела на него и словно впервые увидела, какие
золотые, цвета спелой ржи, у него ресницы, как гордо сидит голова на
обнаженной шее, какого благородства и достоинства исполнена его стройная
фигура, несмотря на лохмотья, в которые он одет. Взгляды их встретились — в
ее глазах была неприкрытая мольба, его же глаза, как горные озера под серым
небом, не отражали ничего.
И, глядя в эти пустые глаза, она поняла, что ее отчаянные мечты, ее безумные желания потерпели крах.
Разочарование и усталость сделали свое дело: Скарлетт уткнулась лицом в
ладони и заплакала. Еще ни разу в жизни Эшли не видел, чтобы она так
плакала. Он никогда не думал, что такие сильные женщины, как Скарлетт,
вообще способны плакать, и волна нежности и раскаяния затопила его. Он
порывисто шагнул к ней и через минуту уже держал ее в объятиях, нежно
баюкая, прижав ее черную головку к своей груди.
— Милая! — шептал он. — Мужественная моя девочка... Не надо!
Ты не должна плакать!
Он почувствовал, как она меняется от его прикосновения, стройное тело,
которое он держал в объятиях, запылало, околдовывая; зеленые глаза,
обращенные на него, зажглись, засияли. И вдруг угрюмой зимы не стало. В
сердце Эшли возродилась весна — почти забытая, напоенная ароматом цветов,
вся в зеленых шорохах и приглушенных звуках, — бездумная праздная весна
и беззаботные дни, когда им владели желания юности. Тяжелых лет, выпавших за
это время на его долю, словно и не бывало — он увидел совсем близко алые
губы Скарлетт и, нагнувшись, поцеловал ее.
В ушах ее стоял приглушенный грохот прибоя — так гудит раковина, приложенная
к уху, — а в груди глухо отдавались удары сердца. Их тела слились, и
время, казалось, перестало существовать — Эшли жадно, неутолимо прильнул к
ее губам.
Когда же он наконец разжал объятия, Скарлетт почувствовала, что колени у нее
подгибаются, и вынуждена была ухватиться за ограду. Она подняла на него
взгляд, исполненный любви и сознания своей победы.
— Ведь ты же любишь меня! Любишь! Скажи это, скажи! Он все еще
продолжал держать ее за плечи, и она почувствовала, как дрожат его руки, и
еще больше полюбила его за это.
Она снова пылко прильнула к нему, но он отстранился, и взгляд его уже не был
отрешенным — в нем читались борьба и отчаяние.
— Не надо! — сказал он. — Не надо! Перестань, иначе я овладею
тобой прямо здесь, сейчас.
Она только улыбнулась в ответ — бездумно, жадно: не все ли равно, когда и
где, — важно, что он целовал ее, целовал.
Внезапно он встряхнул ее, встряхнул так сильно, что ее черные волосы
рассыпались по плечам, и продолжал трясти, точно вдруг обезумел от ярости на
нее — и на себя.
— Не будет этого! — сказал он. — Слышишь: этого не будет! Ей
казалось, что голова у нее сейчас оторвется, если он еще раз так ее
встряхнет. Ничего не видя из-за упавших на лицо волос, оглушенная этим
внезапным взрывом, она наконец вырвалась из рук Эшли и в испуге уставилась
на него. На лбу его блестели капельки пота, руки были сжаты в кулаки, словно
от невыносимой боли. Он смотрел на нее в упор и будто пронизывал насквозь
своими серыми глазами.
— В том, что случилось, виноват я — и только я один, и этого никогда
больше не повторится: я забираю Мелани с ребенком и уезжаю.
— Уезжаешь? — в ужасе воскликнула она. — Ох, нет!
— Клянусь богом, да! Неужели ты думаешь, что я останусь здесь после
того, что произошло? Ведь это может произойти опять...
— Но, Эшли, ты же не можешь так вот взять и уехать. И зачем тебе уезжать? Ты же любишь меня...
— Ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Хорошо, скажу. Я люблю тебя. —
Он резко наклонился к ней; в его лице появилось такое исступление, что она
невольно прижалась к ограде. — Да, я люблю тебя, люблю твою храбрость и
твое упрямство, твою пылкость и твою безграничную беспринципность. Сильно ли
я тебя люблю? Так люблю, что минуту назад чуть не попрал законы
гостеприимства, чуть не забыл, что в этом доме приютили меня и мою семью и
что у меня есть жена, лучше которой не может быть на свете.., я готов был
овладеть тобой прямо здесь, в грязи, как последний...
Она пыталась разобраться в хаосе мыслей и чувств, обуревавших ее, а сердце
холодело и ныло, словно пронзенное острой ледышкой. И она неуверенно
пробормотала:
— Если ты так желал меня.., и не овладел мною.., значит, ты не любишь
меня.
— Никогда ты ничего не поймешь.
Они стояли и молча смотрели друг на друга. И вдруг Скарлетт вздрогнула и,
словно возвращаясь из далекого путешествия, увидела, что на дворе зима,
голые поля ощетинились жнивьем; она почувствовала, что ей очень холодно.
Увидела она и то, что лицо Эшли снова приняло обычное отчужденное выражение,
которое она так хорошо знала, что и ему тоже холодно, и больно, и совестно.
Ей бы повернуться, оставить его, укрыться в доме, но на нее вдруг навалилась
такая усталость, что она просто не могла сдвинуться с места. Даже слово
сказать было тяжело и неохота.
— Ничего не осталось, — произнесла она наконец. — У меня
ничего не осталось. Нечего любить. Не за что бороться. Ты уходишь, и Тара
уходит.
Эшли долго смотрел на нее, потом нагнулся и взял пригоршню красной глины.
— Нет, кое-что осталось, — сказал он, и на губах его промелькнуло
что-то похожее на прежнюю улыбку, но только с иронией, которая относилась и
к ней, и к нему самому. — Осталось то, что ты любишь больше меня, хотя,
возможно, и не отдаешь себе в этом отчета. У тебя есть Тара.
Он взял ее безвольно повисшую руку, вложил в ладонь комок влажной глины и
сжал пальцы. Руки его уже лихорадочно не горели, да и у нее руки тоже были
холодные. Она смотрела с минуту на комок красной земли, но эта земля ничего
сейчас для нее не значила. Потом посмотрела на Эшли и вдруг впервые поняла,
какой это цельный человек — ни ее страсть, ни чья-либо еще не заставит его
раздвоиться.
Он никогда — даже ради спасения своей жизни — не покинет Мелани. И никогда
не сделает ее, Скарлетт, своей — хуже того: будет держать ее на расстоянии,
какое бы пылкое чувство ни снедало его. Эту броню ей никогда уже не пробить.
Слова
гостеприимство
,
порядочность
,
честь
значат для него куда больше,
чем она сама.
Глина холодила руку Скарлетт, и она снова взглянула на зажатый в пальцах
комок.
— Да, — сказала она, — это у меня пока еще есть. Сначала это
были просто слова, а комок в руке был просто красной глиной. Но внезапно она
подумала о море красной земли, окружающем Тару, о том, как это ей дорого, и
как она боролась за то, чтобы это сохранить, и какая ей еще предстоит
борьба, если она хочет, чтобы Тара осталась у нее. Скарлетт снова посмотрела
на Эшли, удивляясь, как вдруг исчезли бушевавшие в ней чувства. Мысли были,
а чувств не было, словно ее выпотрошили: ей безразличен был и он, и Тара.
— Тебе нет нужды уезжать, — отчетливо произнесла она. — Я не
допущу, чтобы вы голодали из-за того, что я повисла у тебя на шее. Больше
этого не повторится.
Она повернулась и пошла к дому прямо по неровному полю, на ходу скручивая в
узел волосы на затылке. Эшли стоял и смотрел ей вслед. Внезапно он увидел,
как она распрямила свои худенькие плечи. И этот жест сказал ему больше, чем
любые слова.
Закладка в соц.сетях
