Жанр: Любовные романы
Святая грешница
...и приходил
Синезий. Он опередил гонца августа. Теперь он бежал... Руководителям
христиан следует избегать столкновений и конфликтов с магистратом. Это —
главное! Они должны остаться на свободе, чтобы руководить паствой и
поддерживать ее. В Фессалониках на костре сожжено несколько христиан, и
среди них три молодые девушки. И все из-за книг, которые у них были найдены!
Остальные христиане — а их, по-видимому, много — заточены в тюрьму. В том
числе Агафон Порфиридийский. Кажется, вы его знаете? Он — сын старинного
друга вашего отца. Я назвал только несколько человек из высшего общества.
Простых смертных попросту казнили. Во Фригии дела обстоят еще хуже: Галерий
— сторонник более решительных мер. Он — солдат. Рассказывают, что в каком-то
городе христиан заперли в базилике и сожгли. Они сгорели живьем, все до
единого!
Он сообщал эти новости с гордостью человека, первым узнавшего их, и не без
некоторой радости. Некогда, во времена Епафания, истребляли евреев, рубили
им головы и сжигали живьем. Теперь евреи жили в мире с империей. Даже
больше: они поддерживали империю! Настала очередь христиан, которые до
известной степени являлись дезертирами своей веры.
— В Коринфе ни один человек не будет сожжен! — уверенно сказал
Феоктин.
Он не мог себе представить, чтобы в этом городе, полном беззаботного
веселья, кому-нибудь пришла в голову мысль воскресить пытки и костры. А что
касается того, чтобы отдавать христиан диким зверям, то об этом не могло
быть и речи: в благодушной и миролюбивой Элладе Риму стоило больших трудов
ввести даже борьбу гладиаторов.
— Посмотрим! — произнес Аристодем.
Он не рассказал им, что только что обделал с Агапием одно дельце, для
удачного исхода которого гонения на христиан были необходимы. В те времена у
властей существовал обычай: когда они запрещали исполнение обрядов какого-
нибудь объявленного ими незаконным культа, то, прежде чем выставить на
продажу съестные припасы первой необходимости, они посвящали их богам. Тогда
христианам приходилось или терпеть голод, или употреблять в пищу
оскверненные припасы, внушающие им отвращение.
Агапий только что заключил договор на покупку большого количества муки и
вина: освобожденные от посвящения богам, эти припасы некоторое время могли
поддержать его собратьев.
Это дело было одинаково выгодно для обеих сторон и сулило им большие доходы.
Таким образом политические события и народные волнения могут иногда повлечь
за собой большие выгоды для тех, кто их заранее умеет предвидеть.
— Знаешь, Феоктин? — сказала Миррина вскоре после того, как еврей
покинул их. — Четверо из твоих рабов наверняка христиане! Ты видел, как
они подошли к тому человеку, которого Аристодем назвал Синезием?
— Клянусь Геркулесом, ты права! Ты знала это, Миррина?
— Нет. Откуда же я могла знать?
— Я тоже не подозревал.
Треть населения Коринфа примыкала к христианству.
Если Феоктин и не подозревал, что среди рабов у него есть христиане, то в
суде, не агоре, на беседах софистов он постоянно встречался с людьми, о
которых ходили слухи, будто они посещают собрания христиан. И тем не менее
он имел весьма смутное представление о том, к чему стремились христиане и
чем они вообще занимались. Но он должен был согласиться, что они совершили
чудо, завербовав себе учеников и последователей по всей империи.
Почти вся Азия приняла их учение. Они покорили себе половину Эллады, этой
обители богов, родоначальников цивилизации, которой он восхищался и гордился
теперь более чем когда-либо, потому что ей угрожала опасность. И они
совершили это чудо, действуя втайне, оставаясь тайным обществом, обряды,
цели и действия которого никому не были известны.
Быть может, это происходило вследствие того, что они находились слишком
близко он него? Невольно создается привычка к тому, что постоянно видишь
перед собой; в конце концов перестаешь обращать на это внимание. У
Феоктина иногда являлось желание узнать, что за люди — герулы, вандалы и
другие варвары, о которых так много говорили и которых он никогда не видел.
Что за люди христиане, он тоже не знал, но не стремился узнать. Эта мысль
теперь приводила его в ужас.
Единственное представление, которое он имел о христианских обществах, было
представление о них, как о секте, неизвестно почему не желавшей жить так,
как люди издавна жили. Они не желали жить в империи, возглавляемой греками и
правительством, покровительствовавшим его классу. Одним словом, Феоктин
привык думать о христианах как о секте дурного тона и антисоциальной.
На некоторых лиц из числа его знакомых указывали как не имеющих отношения к
этой секте. Феоктин имел возможность расспросить их, но он воздерживался от
этого. Грек не считал удобным говорить с людьми об их слабостях, в
особенности о таких, которые принято считать не совсем приличными.
Когда они приблизились к Кенхрейским воротам, в темноте раздались звуки
женского голоса. Полилась странная песнь — печальная, хватающая за душу.
Казалось, она олицетворяла собой нежную и трепетную душу ночи.
— Это ты, Одрула? — спросила Миррина.
Она не любила ничего печального и задала этот вопрос исключительно для того,
чтобы прервать пение. Она любила музыку радостную, призывающую к пляскам и
веселью, песни моряков Средиземного моря, непристойные и задорные, эллинские
и латинские гимны, похожие на торжественную речь оратора. А эти причудливые
модуляции производили на нее впечатление чего-то противоестественного и
неприятного. Не понимая их, она вдруг почувствовала в сердце своем обиду.
— Почему ты помешала ей петь? — спросил Феоктин.
Натура у него была не так примитивна, как у его маленькой возлюбленной, и
это странное пение произвело на него иное впечатление. Его утонченный ум
быстро утомлялся всем, что было знакомо и изведано. Для того, чтобы дойти до
его сердце, ощущения и переживания должны были каждый день избирать все
новые и новые пути.
Из придорожной канавы вышла женщина. Она прижала руку сначала к груди, потом
поднесла ее ко лбу и наконец протянула ее за подаянием.
— Это ты, Миррина?.. Я пела, чтобы развеселить его. Он голоден. Кроме
того, язвы причиняют ему страдания, и он не может уснуть...
— Кто? Ретик? Все еще он?
Женщина казалась гораздо старше своих лет. Ее дряблое тело едва было
прикрыто лохмотьями из синего холста. Молодость сохранилась только в голосе,
необыкновенно гибком и теплом, который от самых чистых звуков флейты доходил
до воплей, похожих на завывания ветра в дремучем лесу.
Говорили, что она родилась в стране еще дальше родины савроматов, на плоской
и пустынной равнине, где кони скифов зимой разрывают копытами снег в поисках
травы. Скитаясь за чертой города, она предлагала себя рабам и преступникам,
осужденным властями на ассенизационные работы, и они платили ей медными
грошами.
Кроме того, она занималась колдовством, продавая разные приворотные зелья.
Клиентура ее состояла из богатых коринфских дам, главным образом из
куртизанок, которые считали ее более сведущей в колдовстве, чем фессалийки.
Ничего не тратя на себя, Ордула кормила одного варвара, бывшего раба,
хромого и отвратительного нищего Ретика, которого скупой Поссидий имел
жестокость прогнать от себя.
— Ты знаешь, у нас предстоят гонения на христиан?
Миррина чувствовала гордость, что в свою очередь может сообщить такую важную
новость.
— На христиан? Плевать мне на них! Они уверяют, будто мертвые никогда
не выходят из своих могил, в которых их стережет Христос или Люцифер. И люди
идут к христианам, потому что боятся мертвых. А я так люблю мертвых и их
тени! Я их нисколько не боюсь. Я слушаю, что они говорят мне, и живу этим. И
на твоих богов я тоже плюю! Для меня существуют одни только мертвые... И еще
страдания живых. Ах, Миррина, если бы ты только знала, как сладко утешать
страждущих! Жалость рождает чувство еще сильнее любви, оно поддерживает и
воскрешает...
— Ты говоришь о Ретике?
— Да. Есть ли кто-нибудь несчастнее его? Взгляни!
В это время из канавы почти ползком вышел нищий. Он приседал на обе ноги,
точно верблюд, который становится на колени. Один глаз у него был закрыт
темным бельмом... Миррина отвернулась. Уродство и болезни возбуждали в ней
отвращение.
— Дай мне руку, — сказала Ордула, — я погадаю тебе о твоей
судьбе.
— Нет, сегодня поздно. Зайди как-нибудь ко мне; ты знаешь, где я
живу... Только без него, — прибавила она с содроганием.
— Я его не беру с собой. Он просит милостыню на рынке, пока я хожу по
городу... Подай ему что-нибудь!
Фульвия, дочь Мария Фульвия Перегринуса, патриция и правителя Коринфа, была
замужем за романизированным греком Агабусом. Это был человек знающий и
опытный. Он занимал пост прокуратора в Фессалониках, в области,
принадлежавшей божественному августу — императору Диоклетиану. Этот пост
сулил ему блестящую будущность. Через восемнадцать месяцев после замужества
Фульвия подарила ему сына, или, как говорили римляне, верные старому способу
выражаться:
Агабус приумножился сыном
, что означало прочность и
долговечность рода.
Фульвия уехала из Фессалоник к своей матери Гортензии, чтобы у нее
разрешиться от бремени. По этому случаю дворец правителя был разукрашен
гирляндами, и все знатные дамы Коринфа спешили туда поздравить роженицу.
Шесть месяцев тому назад Феоктин обещал Миррине расстаться со своей бывшей
любовницей. Ничего не могло быть проще этого: ему пришлось только порвать
скрываемую от всех связь с Евтропией, женой Веллеия Виктора, важного
чиновника, секретаря Перегринуса. Это тоже был римлянин по происхождению,
очень старинного рода, хотя и не патриций.
Разрыв прошел для Феоктина совершенно безболезненно: Евтропия, кичащаяся
своим происхождением, женщина не первой молодости, тешила только его
самолюбие. Она со своей стороны простила бы ему этот разрыв, если бы он
покинул ее для другой женщины, а не для какой-то рабыни Афродиты, и притом
самого низкого происхождения, которую ему даже пришлось выкупить у главной
жрицы.
Из боязни, чтобы Евтропия не велела своим рабам высечь Миррину розгами или
утопить, как это часто проделывалось в те времена из мести, Феоктин отдал
приказание каппадокийцам зорко охранять дом, который он подарил своей
возлюбленной.
Евтропия, вследствие положения, занимаемого мужем, первая явилась навестить
Фульвию. Гортензия, бабушка новорожденного, принимала поздравления в
гинекее. Она показывала гостям стянутого свивальниками младенца и затем
передавала его на руки кормилице-фрикийке, если только он не спал в своей
колыбельке-ладье из лимонного дерева с инкрустациями из слоновой кости и
перламутра.
У двери в комнату роженицы, согласно старинному обычаю, которого здесь
строго придерживались, стояло трое мужчин: один с секирой, другой с копьем,
а третий подметал метлой порог. В их обязанности входило устрашать и гнать
злого духа, который прячется под постелью молодых матерей до того момента,
пока они не встанут на ноги.
После того, как гостьи поцеловали мать и поздравили ее, разговор принял
общее направление. Весть об обнародовании эдикта против христиан уже
разнеслась по городу. Некоторые из посетительниц в глубине души разделяли
мнение своих мужей или любовников, которые полагали, что в Коринфе эдикт
будет иметь чисто формальное значение, как это было в царствование Валериана
и Аврелиана. Однако они хранили молчание, выжидая, что скажет Гортензия,
жена правителя: Гортензия, без сомнения, знала намерения мужа и, по слухам,
имела на него большое влияние.
Эта почтенная матрона была необыкновенно строгих нравов. В то время, как
Евтропия, наряженная в одежду из лилового шелка, затканного золотыми цветами
и листьями, украшала свое лицо черными мушками, вырезанными в виде
полумесяца, Гортензия носила столу древних римлянок — единственную одежду,
запрещенную куртизанкам. Стола была из белоснежной шерстяной ткани, без
украшений, совершенно прямая и такая длинная, что из-под нее едва виднелись
кончики сандалий из белой кожи с ремешками, украшенными серебром.
От нее сильно пахло пряными духами, которыми она старалась заглушить запах
бараньего сала — она смазывала им себе лицо на ночь для сохранения кожи.
Каждый раз, когда она поворачивала свою белокурую голову, раздавался легкий
стук серег-подвесок, каждая из трех жемчужин в форме слезы, с крупными
бриллиантами. Серьги были такие тяжелые, что оттягивали мочки ушей.
Гортензия претендовала на авторитетность и отличалась осторожностью, которая
проявилась и в настоящий момент.
— Раз божественный император выразил пожелание, то долг правителя —
исполнить его, — такова была ее точка зрения.
И больше ее не смели расспрашивать. Гонения на христиан должны были
рассматриваться, как мероприятие, которого следует всегда ожидать и к
которому на всякий случай следовало приготовиться. Но Коринф до сих пор жил
такой мирной жизнью и так чуждался всего того, что не было увеселением и
торговлей, что никто из присутствующих не мог даже себе представить, в какой
форме выльются предполагаемые гонения.
Хотелось расспросить обо всем этом Гортензию. В течение двух веков с тех
пор, как азиатские нравы стали проникать в империю, у многих женщин появился
интерес к политическим событиям, и очень часто божественные августы
принимали свои решения не без участия в них гинекея.
Но больше всего интереса к вопросу о гонениях на христиан проявляли не
коринфянки, эллинского или латинского происхождения, явившиеся к Фульвии за
новостями под предлогом навестить роженицу, а одна молодая девушка, которая
до сих пор хранила упорное молчание, сидя у постели молодой матери. До
замужества и до своего переезда в Фессалоники Фульвия питала к ней самую
горячую дружбу. По приезде своем в Коринф она снова сошлась с ней.
Евтихия, дочь богатых родителей, одевалась чрезвычайно просто — в белую
тунику, без единого украшения, кроме золотого обруча, поддерживающего
волосы. Она не любила принимать участие в общих разговорах. Разговоры эти,
казалось, нисколько не интересовали ее.
Окружающие не могли понять, почему дочь правителя так привязалась к ней.
Но в этот день, оставив свою обычную сдержанность, Евтихия проявила
необыкновенный интерес и с живостью задавала вопросы.
— Право, не знаю, чем все это может кончиться, равнодушно отвечала
Гортензия. — Вероятно, будет то же самое, что во времена моей молодости
при императоре Валериане: власти, как тогда, проявят большую
снисходительность. Закроют только места сборищ христиан и подвергнут
секвестру книги и предметы, служащие им при исполнении их таинств. И после
посвящения местным богам и изображению императора предметов продовольствия
от христиан потребуют, чтобы они сожгли на алтаре несколько зерен курений.
Вот и все! От них даже не будут требовать, чтобы они отказались от
исполнения своих таинств, кстати сказать, отвратительных, если только они
согласятся воздать соответствующие почести богам империи. Все эти меры —
чрезвычайно мягкие.
— Прекрасно! — заметила Евтропия. — Но что если они откажутся
принести эту жертву? Если они унесут из своих, как они их называют, церквей
книги и предметы богослужения? Если они не согласятся на конфискацию?
— При Валериане пришлось прибегнуть к нескольким казням для устрашения
и для примера. Но их было немного, и лучшим доказательством этому служит
увеличение числа последователей и адептов за последние тридцать лет. Но как
бы то ни было, законам божественного императора должны беспрекословно
подчиниться все!
Евтропия, при одном упоминании о божественной особе императора, согласно
этикету того времени простерла руки в знак приветствия. В это время в уме ее
зародилась одна мысль. Не могли ли надвигающиеся события послужить орудием
мести, которую ей до сих пор так и не удавалось осуществить?
Почтительно склонившись перед Гортензией, поцеловав на прощание Фульвию и
пожелав счастья новорожденному, у которого на пеленках красовался золотой
шарик — эмблема юных патрициев, она через некоторое время раздвинула
занавески своих носилок и спросила одного из рабов:
— Ты знаешь варварку-гадалку по имени Ордула?
— Она бывает у тебя в доме, госпожа. Я знаю ее и знаю, где ее найти.
— Сходи к ней и приведи ее ко мне вечером. Пусть пройдет черным ходом.
Дай ей поесть и попроси кого-нибудь из женщин провести ее в мой гинекей.
Только никому не говори об этом...
Правитель Перегринус действительно получил приказ привести в исполнение
эдикт о гонениях на христиан. В то время как Гортензия принимала
поздравления, перед ним лежал рескрипт, написанный красными буквами на
пергаменте, с которого свешивалась императорская печать.
Дело было спешное и не терпело отлагательств.
Его секретарь Веллеий Виктор, которого он вытребовал к себе, был здесь и
ждал распоряжений правителя. Но правитель распоряжений не давал и хранил
молчание, не зная, на что решиться. Веллеий, знавший его обычную
решительность, был в полном недоумении.
— Да, — произнес наконец Перегринус, — эдикт придется
привести в исполнение. Повеления божественного императора всегда достойны
уважения, а в данном случае они как нельзя более уместны. Но существует
несколько способов выполнения их. При том же добросовестном отношении можно
проявить большую или меньшую поспешность. Можно, например, обнародовать
эдикт и затем выждать несколько дней.
— В таком случае, — заметил Веллеий, — христиане скроют книги
и предметы богослужения, а между тем нам необходимо их конфисковать, чтобы
отнять у них возможность вновь собираться. Таким образом мы ничего не
добьемся, и пергамент с инвентарем конфискованных вещей останется
незаполненным. Выдающиеся христианские деятели получат время, чтобы бежать,
и в Коринфе останутся только те, которым ровно ничего не будет стоить
подписаться под актом отречения.
— Вот именно, — отвечал Перегринус с улыбкой, — вот именно!
Ты умен, Веллеий, осторожен и хитер. Так позволь же раскрыть перед тобой
карты. Я спрашиваю тебя: что будет с нами, с тобою и со мной, если меры,
принимаемые Диоклетианом, ни к чему не приведут и не сотрут с лица земли
христианской партии? Я сознательно говорю
партии
, а не
секты
, выражаясь
языком политическим. Потому что это именно так: мы имеем дело с партией —
сильной, жизненной и очень распространенной. Предположим, что мы уничтожим
несколько членов ее, подчиним себе некоторых из них, или будем думать, что
сделали это: ну а потом?..
— Я не совсем понимаю твою мысль, — сказал Веллеий. — В Азии
христиан гораздо больше, чем верных олимпийцам. В Египте, в Африке то же
самое, даже в части Италии. Эллада еще держится дольше других. И тем не
менее, у нас в Коринфе они сильны.
— Вот поэтому-то, — перебил его Перегринус, — вот именно
поэтому, Веллеий!.. Диоклетиан стар, он может умереть. Говорят, будто он
собирается отречься. Галерий сильно настроен против христиан, он решил вести
борьбу до конца. И он к нам ближе всего. Он — наш непосредственный господин,
и с этим следует считаться. Это настоящий воин... У него больше горячности и
пыла, чем понимания. А на другом конце империи, в Галлии — семья Констанция
и сын Констанция Константин, который предпочитает выжидать... И он ждет.
Империя не может остаться раздельной между тетрархами, из которых двое
августы, а двое просто цезари. Цезари будут стремиться получить титул
августов, а один из августов непременно пожелает сделаться императором. Это
неизбежно. И подумай, какую силу, какую поддержку может найти в христианской
партии такой осторожный человек, как Константин, чтобы потом объединить всю
империю в своих руках! Он наверняка об этом подумывает... И каково будет
тогда мое положение, мое, Перегринуса, и твое, Веллеий, если христиане в
один прекрасный день сделаются господами империи и припомнят нам те меры,
которые мы принимали в отношении их? Надо это обдумать... Оставь меня одного
и дай знать Гортензии, что я желаю поговорить с ней.
Он знал, что domina тоже получила почту, и надеялся с ее помощью найти
разрешение мучившего его вопроса. Гортензия вела самую оживленную переписку
со своими приятельницами в гинекеях Диоклетиана в Никомидии и Галерея,
который в то время жил в Фессалониках.
Гортензия поделилась с мужем содержанием полученных ею писем. Впечатления от
них были в высшей степени различны.
В Никомидии некоторые из принцесс склонялись в пользу христианства.
Увлекаясь спорами о сущности божества и об обрядах, которые нужно исполнять,
чтобы обеспечить себе будущую жизнь, они проявляли особую наклонность к
интригам. Они даже не старались скрыть своих чувств и взглядов. Это
разжигало в бабке августа Галерия злобу против ненавистной ей секты.
Вражда между гинекеями европейским и восточным была в порядке вещей. Гинекей
Галерия, возглавляемый старухой, которая вся ушла в поклонение богам Олимпа
и придерживалась старинных обычаев, черпал свою непримиримость в традициях
древнего Рима. В молодых женщинах Никомидии ненавидели и их молодость, и их
стремление к любознательности и новизне.
Особое направление ума побудило Перегринуса заглянуть в облачное будущее.
Гортензия же раскрыла перед ним более близкие перспективы. Будучи союзницей
Фессалоник, она уверила бабку Галерия, что всеми силами будет бороться
против влияний, имеющих целью склонить правителя к умеренности в вопросе о
гонениях на христиан.
— Ты пытаешься заглянуть в будущее, — говорила она мужу, — но
ведь ты не пифия. Думай лучше о настоящем! Вспомни, что Галерий ближе нам,
чем Диоклетиан, который сам в отношении христиан часто прибегает к суровым
мерам. Вспомни, что ты от Галерия получаешь должности и что завтра он может
лишить тебя всего. Если ты здесь, в Коринфе, не будешь делать того, что
делают в Фессалониках, то как посмотрят на это там? Не будет ли это с твоей
стороны выражением неодобрения их действиям? И неужели ты думаешь, что там
ничего не узнают? Если бы даже и случилось так, что Галерий не пришлет сюда
своих соглядатаев, — а уж, конечно, не тебе, опытному чиновнику, тешить
себя этой надеждой, — то неужели ты забыл Сефисодора-поэта, Филомора-
платоника и Пахибия-ритора, которые в течение двадцати лет в своих
сочинениях поносили христианство? Неужели ты хоть минуту веришь, что они не
предупредят августа? Они и еще сотни других? И вот, подобно старцу, который
кичится тем, что издали читает время на водяных часах агоры, а сам не может
разобрать лежащего перед ним пергамента со смертным приговором, ты грезишь о
каком-то невозможном перевороте, неизвестно откуда... из Галлии... не
предчувствуя грозы, надвигающейся со стороны Фессалоник, которая может
нанести тебе смертельный удар!
Через несколько минут Перегринус призвал к себе Веллеия.
— Эдикт должен быть обнародован завтра, — сказал он ему. —
Вели снять с него копии и назначь караулы для охранения расклеенных по
стенам объявлений. Христиане могут сорвать их. Распорядись, чтобы глашатаи
читали их вслух на площадях и в публичных местах. И еще прикажи составить
списки христиан Коринфа с обозначением имен и местожительства.
— Они давно готовы.
— Поставь вооруженных людей перед дверью каждого из них. Они должны
считаться пленниками в своих собственных жилищах. После обнародования эдикта
не выпускай из виду наиболее влиятельных из них. Священников, диаконов и
служителей церквей надо арестовать в первую голову. Кроме того, поставь
стражу из нескольких человек в их церкви, чтобы христиане не успели спрятать
книг и предметов культа, которые подлежат секвестру. Заведи инвентарь для
конфискованных вещей — и как можно скорее! Это распоряжение касается лично
тебя.
— Хорошо.
— Постой, я еще не кончил! Эдикт будет обнародован завтра... Подбери
самых надежных людей для секретных поручений. Есть у тебя такие?
— Да, у меня есть несколько человек греков и сирийцев. Все остальные —
старые воины, варвары — тупые и недалекие люди, которые взялись за это дело,
Чтобы по окончании службы получить землю.
— Хорошо! Прочитай наставление твоим грекам и сирийцам. Необходимо,
чтобы они распространили в народе слух, будто вулкан, вышедший из недр
Эгинского залива, и землетрясение, обрушившее фронтон на храме
Посейдона, — предостережение разгневанных богов. О
...Закладка в соц.сетях
