Жанр: Любовные романы
Оазис
... — Откуда Ходжез достает такие сведения?
— Через осведомителей, надо полагать. Она хорошо им платит. Но в данном
случае она могла видеть Лейси собственными глазами. Ты ведь знаешь, что
Синди поселилась здесь?
— Здесь? У нас в Оазисе? — Зоя Тремэйн, признанный
матриарх
этой
замкнутой общины, мирно живущей посреди пустыни, была крайне удивлена, что
ей не передали столь поразительную новость раньше.
Сьюзен кивнула:
— Ну да. Кажется, Клиника стала ее любимым коньком. Обрати внимание,
что она упоминает о ней почти в каждой заметке. По-видимому, ее читатели
сгорают от нетерпения узнать, кто еще из сильных мира сего угодил туда на
лечение.
— Богатство при недалеком уме порождает праздность.
— Прибытие Лейси Хьюстон — неплохой повод для вечеринки, как ты
полагаешь? — небрежным тоном осведомилась Сьюзен. — По
десятибалльной шкале популярности она заслуживает оценки не меньше девяти.
— Ты совершенно права, Сьюзен!
Разумеется, Зое редко требовался особый повод для вечеринок. Она оживлялась
при одном упоминании о чем-либо подобном. Впрочем, размышляла Сьюзен, она
всегда выглядит бодрой и полной энергии. Зое уже исполнилось семьдесят, но
по виду ей никак нельзя было дать больше пятидесяти. За внешней
элегантностью и спокойствием этой женщины таился ум, куда более деятельный и
изощренный, чем у людей вдвое моложе ее годами.
Сьюзен окинула Зою взглядом, а хозяйка дома тем временем любовалась
бассейном, мерцающим в утреннем зное. Зоя все еще была довольно
привлекательна: гладко причесанные седеющие волосы, яркие черты лица. Она
любила устраивать приемы и была, если можно так выразиться, одним из столпов
светского общества Оазиса.
Кроме того, она представлялась весьма таинственной личностью, по крайней
мере в том, что касалось ее прошлого. Она никогда не затрагивала эту тему в
разговорах, и для Сьюзен, равно как и для всех остальных в Оазисе, жизнь Зои
началась пятнадцать лет назад, когда она впервые появилась в городе. Сьюзен
познакомилась с нею всего лишь два года назад на одном из публичных
митингов, устроенных Зоей, где бурно обсуждалась проблема Клиники. Они
обнаружили, что у них много общего, помимо неприязни к Клинике, и вскоре
стали близкими друзьями. Сьюзен относилась к пожилой женщине как к приемной
матери и полагала, что и Зоя, в свою очередь, смотрит на нее как на приемную
дочь.
Однако даже их прочная взаимная привязанность не помогла Сьюзен узнать
истинную причину столь глубокой ненависти Зои к Клинике. Сама Сьюзен
противостояла ей потому, что немаловажную роль в строительстве Клиники
сыграл ее отец, а Отто Ченнинг осквернял коррупцией все, к чему прикасался.
Все прочие единомышленники Зои полагали, что Клиника способствует моральному
разложению Оазиса, привлекает в город слишком много нежелательных элементов,
а повышенное внимание средств массовой информации создает ему дурную славу.
Кроме того, случались уж и вовсе недопустимые инциденты. Один из подопечных
Клиники, мужчина, сбежал оттуда и, находясь в состоянии наркотического
опьянения, изнасиловал женщину. В другой раз тайком улизнула какая-то
пациентка и на Бродвее, главной улице города, бросилась под колеса
стремительно мчавшегося автомобиля.
Зоя полностью разделяла мнение горожан, однако у Сьюзен уже не раз возникала
догадка, что за ее неприязнью к Клинике скрывалось нечто большее, гораздо
большее...
— Думаю, мне стоит пригласить эту Ходжез, — прервала Зоя
размышления девушки. В глазах пожилой женщины появился тот лукавый блеск,
который для Сьюзен всегда связывался с ее собственными сверстниками, —
до тех пор, пока она не встретила Зою. — Это должно придать вечеринке
особую пикантность, тебе не кажется?
— Больше, чем просто пикантность, — отозвалась Сьюзен
серьезно. — Пригласить ее — все равно что развязать несколько острых
языков.
— Все к лучшему. Любая хорошая вечеринка требует правильного подбора
гостей, иначе она становится скучной, как мытье посуды.
— Вероятно, надо показать ей фотографии белого
роллса
Лейси Хьюстон,
которые я сделала в понедельник.
Зоя изумленно приподняла брови:
— Ты сфотографировала машину?
Сьюзен кивнула:
— Я и на миг не предполагала, что Хьюстон стала бы возражать. Но ведь
другим на ее месте это не понравилось бы, понимаешь, Зоя? Если бы я дежурила
у Клиники с моим верным фотоаппаратом в руках и ловила бы в объектив тех
пациентов, которые пытаются проникнуть туда незамеченными, это могло бы
отвадить остальных.
Зоя покачала головой:
— Лишнее беспокойство, дитя мое. Вот все, к чему это приведет.
— Пусть даже так. Если хотя бы немногие из них отступятся, для нас это
уже будет победой.
Зоя в задумчивости посмотрела на Сьюзен. Прелестная девушка, типичная
калифорнийка. Высокая, великолепно сложенная, с белокурыми волосами,
блестящими на солнце, и синими глазами — дивное творение природы. К тому же
за привлекательной внешностью, за миловидным личиком скрывался тонкий ум,
что выгодно отличало ее от очень многих пустоголовых девиц, целыми днями
валяющихся на пляжах. Сьюзен была серьезной, целеустремленной и весьма
самостоятельной для своих двадцати четырех лет особой. После смерти матери и
последовавшей вслед за тем размолвки с отцом ей еще только предстояло
избрать себе путь в жизни. Она собиралась стать профессиональным фотографом,
но пока что это занятие было для нее простой забавой. Когда кампания против
Клиники благодаря стараниям Зои набрала силу, та посчитала, что нуждается в
секретаре для обработки корреспонденции, и наняла на эту должность Сьюзен.
Зоя питала искреннюю привязанность к девушке. Сьюзен так поразительно
походила на...
Зоя вздрогнула и сосредоточила внимание на разговоре. Девушка между тем
говорила:
— Если Синди Ходжез придет, то, вероятно, я сумею ее заинтересовать
некоторыми из моих снимков. Возможно, она возьмет их для своей колонки. Это
произведет настоящий фурор!
— Поступай так, как считаешь правильным, дорогая. Бог свидетель, я
готова приветствовать все, что способно нанести ущерб Клинике, но публикация
твоих снимков не приведет к ее закрытию, а между тем именно этого я и
добиваюсь.
Она слабо улыбнулась, когда над головой ее вспорхнула голубая сойка, затеяв
перебранку с кем-то на крыше. Сойка напоминала Зое мэра города, Чарльза
Уошберна.
— Думаю, стоит пригласить и мэра. Он всегда укоряет меня за
противодействие Клинике, а небольшая доза укоров обычно заставляет меня с
еще большим пылом рваться в бой.
— А как насчет Дика Стэнтона?
— Разумеется! Какая же вечеринка без Дикки? И кроме того, он смертельно
обидится, если сам не поможет нам ее устроить.
Зоя вынула длинную тонкую сигару из жестяной коробки, лежавшей на столе
возле нее, — дорогой сорт кубинских сигар, привозимых в страну
контрабандой, и закурила, в первый раз за весь день.
— Я вот о чем подумала... Единственным человеком из Клиники, которого я
когда-либо приглашала к себе в дом, был их директор — как там бишь его?
Хэнкс? И он такой высокопарный осел, что препираться с ним не доставляет
никакого удовольствия. Насколько я понимаю, ведущим врачом там является тот
самый Ноа Брекинридж, которого Ходжез упомянула в своей заметке. Полагаю,
надо попросить его прийти.
— Что ж, Синди утверждает, что он симпатичный. Правда, я с ней никогда
не встречалась. Возможно, ей кажется симпатичным любой мужчина моложе
шестидесяти.
— Я приглашу его, а там уж будет видно. — Смех Зои был хриплым,
прерывистым — от возраста, сигар и прочих злоупотреблений. — Интересная
получится компания.
Джеффри Лоуренс читал заметку Синди Ходжез за завтраком в отеле
Беверли
Хилтон
. Она его очень заинтересовала, особенно в той части, которая
касалась Лейси Хьюстон. Джеффри всегда просматривал колонку
Новости от
Синди
, независимо от того, где он находился в данный момент. Ходжез
подробно описывала жизнь знаменитостей, а для Джеффри было просто необходимо
знать все о передвижениях богатых и пользовавшихся широкой известностью лиц.
Джеффри был профессиональным вором, специализировавшимся на
драгоценностях, — безусловно, одним из наиболее удачливых, если не
самым удачливым. Теперь ему уже перевалило за сорок, почти всю свою взрослую
жизнь он занимался тем, что грабил других, и за все это время не провел ни
дня в тюрьме и даже ни разу не был арестован, что говорило о том немалом
искусстве, которого достиг Джеффри в избранном им ремесле.
Он придерживался четырех незыблемых правил: никогда не давать волю алчности;
никогда не браться за новое дело до тех пор, пока деньги от предыдущего не
оказываются на исходе; никогда не использовать один и тот же номер денежного
перевода дважды и, наконец, никогда не красть у тех, кто не может с
легкостью возместить потерю, — именно по этой причине он и ограничил
свою деятельность исключительно людьми состоятельными. Джеффри хотелось
думать, что именно этим правилам он обязан своим успехом, а также тем
обстоятельством, что ни разу не был задержан полицией.
Разумеется, Джеффри Лоуренс — не подлинное его имя. Он менял имя после
каждого дела, имея в запасе целый набор поддельных удостоверений личности. В
настоящий момент у него было туго с деньгами. Последняя из задуманных им
операций, кража драгоценностей у одной светской львицы из Беверли-Хиллз, в
последний момент сорвалась — видно, его обычное чутье на сей раз не
сработало, — и ему пришлось отказаться от своего замысла. Джеффри редко
подводила его интуиция, и тем не менее ошибки случались. Он всегда так
рассчитывал свои действия, чтобы иметь резерв денег для следующего
предприятия, но так как последняя затея провалилась, у него осталось всего
несколько долларов. Нужно было найти кого-то, кто согласился бы ссудить его
деньгами, а для Джеффри это было крайне нежелательно. Если он начнет брать
взаймы, то окажется в долгу еще до того, как возьмется за следующее дело.
Однако на этот раз ему не приходилось выбирать.
Он снова просмотрел заметку в
Инсайдере
. О драгоценностях Лейси там не
упоминалось, но в этом не было необходимости — он умел читать между строк.
Любому, кто следил за карьерой Лейси Хьюстон, было известно, что она никуда
не выезжает без своей коллекции. Джеффри припомнил комические куплеты,
которые он слышал в одном из шоу Лас-Вегаса, там были такие слова:
Лейси
даже в сортир не пойдет без своих побрякушек
. Ему попадались на глаза
различные оценки общей стоимости этих драгоценностей — от двух до пяти
миллионов долларов. По спине его пробежал приятный холодок, адреналин в
крови подскочил.
Он попросил счет и, покинув отель, направился к стоянке такси. Джеффри знал,
что тарифы на такси в Лос-Анджелесе были баснословно велики и поездка до
Голливуда почти окончательно его разорит. Но будь он проклят, если
воспользуется обычным автобусом. Джеффри Лоуренс привык путешествовать с
шиком.
Двадцать минут спустя он высадился из такси у остановки
Голливуд энд Вайн
.
Прошел несколько кварталов на восток и внезапно остановился у одной из звезд
на тротуаре: Лейси Хьюстон. Он весело рассмеялся, провел по буквам носком
ботинка и продолжил свой путь. Можно ли считать это добрым
предзнаменованием? Джеффри отнюдь не был суеверен и тем не менее понимал,
что в жизни человека удача играет немаловажную роль. Не раз благодаря
счастливому повороту судьбы ему удавалось спасти свою шкуру.
Пройдя еще несколько кварталов, он свернул налево, в убогий переулок, и
остановился перед витриной небольшого магазинчика. Стекло было таким
грязным, что за ним едва можно было разглядеть выставленные на обозрение
товары — часы, кольца и другую дешевую бижутерию. Маленькая вывеска перед
входом в магазин гласила:
Берни: скупка и продажа драгоценностей
.
Когда Джеффри толчком открыл дверь, над ней звякнул колокольчик. Помещение
до отказа заполняли застекленные прилавки, которые выглядели так, словно их
не протирали уже в течение многих лет. Джеффри знал, что выставленные здесь
предметы были дешевыми побрякушками, отданными в залог. Ни одна из них не
стоила больше ста долларов, хотя Берни мог потребовать за свой товар любую
цену, в зависимости от того, насколько легковерным оказывался покупатель.
Все сколько-нибудь ценные вещи Берни хранил под замком в задней комнате, и
они предназначались для продажи только серьезным клиентам, включенным в его
особый список.
Джеффри услышал из-за выцветших занавесок, скрывавших дверной проем, похожий
на хрипение звук, и вскоре оттуда появился сам Берни Касл. Берни всегда
напоминал Джеффри Сидни Гринстрита в его самом зловещем облике. Он казался
чрезмерно полным, лицо его, круглое и желтое, как тыква, вовсе не отличалось
добродушием, а хрипловатый смех очень напоминал тот, который так часто
пускал в ход Гринстрит, играя очередного экранного негодяя.
Берни был ростовщиком и, что еще важнее, скупщиком и укрывателем краденого,
одним из трех, с которыми имел дело Джеффри.
Тут Берни разглядел посетителя, и на лице его появилась широкая улыбка.
— Мой мальчик! — Взгляд заплывших жиром глазок Берни был острым,
как у хорька. — Ты зашел по делу или просто так, мой мальчик?
— По делу, Берни.
Из груди ростовщика вырвался хриплый вздох.
— Опять дела! Никто и никогда не приходит к Берни, чтобы поболтать по-
дружески о добрых старых временах, — произнес он печально.
— Ты же знаешь, Берни, что по-другому быть не может, — отозвался с
усмешкой Джеффри.
Ничего не ответив, Берни вразвалку направился к входной двери, запер ее и
перевернул картонную табличку с надписью
Закрыто на ленч
.
— Тебе не кажется, что сейчас слишком рано для ленча? — заметил
Джеффри.
— Мои постоянные посетители поймут, что это означает. Я занят делом и
не хочу, чтобы мне мешали. Что же до остальных, к черту их всех. Кроме
того, — добавил он, потрепав себя по огромному животу, — последнее
время я питаюсь из бумажного кулька. Домашний сыр и йогурт. Я на диете.
— Сколько я тебя знаю, ты постоянно сидишь на диете, Берни.
— Я очень упорный человек, мой мальчик.
Широким жестом приглашая его войти, Берни потащился обратно за занавески.
Джеффри последовал за ним, и они вошли в неприбранную комнату. Единственным
предметом, у которого был хоть сколько-нибудь ухоженный вид, оказался
огромный сейф, встроенный в стену; стальная поверхность его поблескивала в
слабых отблесках света.
Берни убрал ящики со стула и пристроился бочком за старинную конторку с
откидывающейся крышкой, отделения которой были забиты всевозможными
бумагами. Когда Джеффри уселся на предложенное место, Берни обернулся к
нему, потирая пухлые руки; его крошечные карие глазки горели алчностью.
— Итак, мой мальчик, что ты можешь предложить мне на этот раз?
— Боюсь, что ничего. Моя последняя затея пошла прахом прежде, чем я
успел что-либо предпринять. Мне не понравился запашок.
— Ты всегда так осторожен, а, парень?
— Именно поэтому мне еще ни разу не приходилось отсиживать срок в
тюремной камере, Берни.
— Ну что ж, мне очень жаль, что тебя постигла неудача, — вздохнул
толстяк. — Тогда зачем же ты пришел? Ты ведь говорил о каком-то деле.
— У меня туго с наличными. Откровенно говоря, у меня их совсем не
осталось. Мне нужна некоторая сумма, чтобы продержаться, пока не проверну
одно новое дельце, которое я задумал.
Блеклые брови Берни поползли вверх.
— Вот это номер! Раньше ты никогда не приходил ко мне за ссудой.
— Просто до сих пор у меня не было в том необходимости.
— Я бы мог выручить тебя наличными, но сначала надо уточнить кое-какие
детали. Прежде всего о какой сумме идет речь?
— Полагаю, сорок тысяч долларов меня вполне устроят.
— Сорок кусков? — прохрипел Берни. — По-видимому, дельце
очень крупное.
— Если только мне удастся довести его до конца.
— И кто у тебя на примете?
Джеффри заколебался. Берни Касл был честен, правда, на свой лад. И он умел
держать язык за зубами. Однажды его арестовали в Нью-Йорке за укрывательство
краденого, и он провел какое-то время в тюрьме, однако так и не пошел на
сделку с полицией. Кроме того, насколько знал Джеффри, Берни всегда платил
сполна за краденые вещи. И все же...
— Я вполне доверяю тебе, мой мальчик, — словно угадав его мысли,
сказал Берни. — Ты лучший в своем деле. Но ведь ты вряд ли мог
предположить, будто я стану субсидировать твое предприятие с закрытыми
глазами. Я должен по крайней мере знать, на кого ты нацелился на этот раз.
Джеффри глубоко вздохнул:
— Лейси Хьюстон.
— Киноактриса! — Берни присвистнул. — Конечно, товар у нее
есть, тут не может быть сомнений. Но нельзя забывать и то обстоятельство,
что она слишком заметная фигура. Насколько я знаю, она никогда не выпускает
свои драгоценности из виду. Украсть их у нее — все равно что стянуть корону
с головы английской королевы во время коронации!
— Я уверен, что смогу с этим справиться, — произнес Джеффри
невозмутимо.
Маленькие глазки Берни, казалось, сверлили его насквозь.
— Да, для этого нужно быть чертовски удачливым, — хрипловато
рассмеявшись, сказал ростовщик. — Не исключено, что ты попадешь в Книгу
рекордов Гиннесса, мой мальчик. А о каком сроке мы тут ведем разговор?
Джеффри на мгновение задумался.
— Три недели, от силы месяц.
— Учитывая, что все шансы явно не на твоей стороне, я готов ссудить
тебя деньгами лишь на весьма жестких условиях.
— Каких именно?
— Десять процентов. В неделю, мой мальчик.
Джеффри был вне себя от ярости:
— Проклятие, Берни, ведь это прямой грабеж!
Из груди толстяка вырвалось приглушенное хихиканье:
— Для нас с тобой это бизнес, не правда ли?
— Если у меня уйдет на это дело целый месяц, то я буду должен тебе
почти шестьдесят кусков!
— А ты умеешь считать, парень! И тебе придется вернуть мне деньги
вперед, до того, как мы начнем торговаться из-за отдельных предметов.
Постарайся поставить себя на мое место. Ты затеял очень рискованное
предприятие.
— Это правда. Если мне не повезет, ты можешь никогда их не получить.
— Именно поэтому я и выставил такие жесткие условия, и я получу свое,
мой мальчик, рано или поздно. Ты обязательно сорвешь крупный куш — если не в
этот раз, то в следующий.
— Если меня поймают, другого раза может и не быть.
И зачем только я сказал эти слова
, — подумал Джеффри, и по спине его
пробежал холодок.
— О нет, тебя не поймают. Ты ведь человек осторожный. — Взгляд
Берни внезапно стал холодным и жестким. — Тебе лучше не попадаться,
парень. Возможно, мне и не удастся получить у тебя долг лично, но у меня
почти в каждом притоне по всей стране есть друзья, которые будут рады
оказать мне небольшую услугу. Заруби это себе на носу и не забывай ни на
минуту, пока будешь тратить свои сорок тысяч.
Вернувшись в свой номер в отеле
Хилтон
с сорока тысячами долларов в
кармане, Джеффри вызвал по телефону Клинику и попросил позвать доктора Ноа
Брекинриджа.
Джеффри терпеливо ждал, пока тот подойдет к телефону, а сам тем временем
поразительно менялся. Когда-то он в течение целого года брал уроки
актерского мастерства, и это позволяло ему при необходимости принимать самые
различные облики — способность, крайне ценная при его профессии.
С вашей внешностью, — говорил ему преподаватель на курсах, —
манерой говорить, держать себя, при вашем голосе и актерском таланте, данном
вам самой природой, вы непременно должны избрать для себя карьеру артиста.
Это нелегкая участь, и срывы почти неизбежны, но я уверен, что вы
справитесь
.
Одно время Джеффри носился с этой мыслью, но в конце концов отбросил ее. Ему
нравилось его нынешнее занятие, и у него хватало честности признаться самому
себе, что он не мог бы существовать без риска и связанного с ним приятного
возбуждения. Пока Джеффри ждал у телефона, его рука затряслась с такой
силой, что ему едва удалось удержать трубку. Свободной рукой он принялся
нервно почесываться. Он уже чувствовал себя законченным алкоголиком,
изнывающим от желания выпить, на грани белой горячки...
— Алло! Доктор Брекинридж слушает.
— Доктор, я — алкоголик, — произнес Джеффри тонким, скрипучим
голосом. — Знаю, что мне надо было обратиться к вам раньше, но я в
полном отчаянии. Я должен немедленно начать лечиться...
Тодд Ремингтон, или попросту Рем, читал колонку Синди Ходжез без особого
интереса. Мозг его был все еще замутненным после выпитого с утра. Ему
приходилось встречаться с Лейси Хьюстон пару раз за последние несколько лет.
Однажды ему даже предлагали роль в картине с ее участием, однако, по сути,
он не был с ней знаком. Впрочем, Рем сомневался, что в целом свете
существует хоть один человек, который хорошо знает Лейси. После двадцати
пяти лет, проведенных в Голливуде, он уже успел убедиться, вращаясь в
кинематографических кругах, что у по-настоящему красивой женщины обычно
бывает очень мало близких друзей. Поклонников — да, много, но не друзей. По-
видимому, в такой редкой красоте есть нечто, что исключает саму возможность
дружбы.
Однако он не испытывал жалости к Лейси, даже узнав, что она помещена в
Клинику. Кинозвезда вполне могла позволить себе подобную роскошь. Рем тоже
собирался на лечение, но как раз он-то не мог себе этого позволить. Он был
по уши в долгах, и ему пришлось взять ссуду в восемь тысяч долларов, чтобы
оплатить месяц пребывания в Клинике. Разумеется, он мог бы обратиться в
другие, более дешевые лечебные центры для алкоголиков. Но ему казалось, что
именно Клиника должна стать поворотным пунктом в его карьере, в течение
долгого времени медленно, но неуклонно стремившейся к закату. Само собой,
поворот этот не мог произойти мгновенно, но попытаться стоило — так казалось
Рему, который сейчас, с похмелья, пребывал в самом мрачном расположении
духа.
В крайнем случае это принесет ему некоторую долю известности. Вероятно, даже
целый абзац в
Новостях от Синди
, подумал он не без горечи. Удивительное
дело, в прежние времена любое упоминание твоего имени в скандальной
бульварной газетке вроде
Инсайдера
было равнозначно анафеме; малейшее
пятно на личной или профессиональной репутации звезды означало немедленный
конец карьеры или же временное изгнание, как это было с Робертом Митчемом и
марихуаной, Ингрид Бергман и супружеской неверностью. А теперь он мечтает,
чтобы Синди Ходжез раструбила на весь свет о том, что Тодд Ремингтон лечится
от алкоголизма.
На сегодняшний день Рем не мог похвастаться и самой ничтожной долей
известности, что бы он ни предпринимал. Возможно, даже его кончина
удостоится не более чем пары строк в разделе некрологов газеты
Лос-Анджелес
таймс
.
В течение пятнадцати лет Тодд Ремингтон находился на вершине славы, снимаясь
в одном вестерне за другим. У Рема было худое, обветренное лицо настоящего
ковбоя, и такого рода роли существовали словно специально для него.
Внезапное падение популярности вестернов положило всему конец. Некоторые из
его коллег сменили амплуа; однако Рему это оказалось не по силам. Другие
бывшие звезды вестернов удалились на свои ранчо и жили на доходы от
капиталовложений, предусмотрительно сделанных ими в лучшие времена. Кое-кто
даже подался в политику. Но Рем тратил деньги так же быстро, как и
зарабатывал, и он не мог позволить себе уйти на покой. Последние десять лет
он старался наскрести себе средства на существование везде, где только было
возможно, и даже брался за работу статиста, чтобы перехватить несколько
долларов, но и эти дни, увы, минули безвозвратно. Затраты на производство
фильмов резко подскочили, и продюсеры брали теперь как можно меньше
статистов; массовки по большей части отошли в прошлое. Поэтому Рем
перебивался случайными заработками — и пил, пил, чтобы забыться. Путешествие
до дна бутылки казалось ему бесконечным.
После очередного крупного запоя Рем пришел в себя в больнице, и доктора
предупредили е
...Закладка в соц.сетях
