Жанр: Любовные романы
Я, Елизавета 5. Глориана
..., вырвались из глубин моей души: Никто не смеет называть меня незаконнорожденной..."
Я отвела руку и с размаху дала ему пощечину.
- Ну, берегитесь!
Он молниеносно выхватил шпагу, убийственная ярость исказила его лицо. Говард с
грохотом отшвырнул стул и очутился между нами, лицом к моему лорду.
- Ради всего святого! - заорал он. - Придите в себя! Это королева. Ее Величество,
ваша государыня! Обнажать в ее присутствии шпагу - измена! Прочь! Прочь!
Он грубо вытолкал его за дверь, крича на ходу:
- Стража! Стража! Отведите милорда в его комнату, ему дурно. И пришлите Ее
Величеству фрейлин с нюхательной солью, сию минуту!
Ему дурно.
Мне дурно.
Все дурно.
Однако когда я, задыхаясь и теряя сознание, рухнула на руки юному Ноуллзу, одно я
знала наверняка - кто отправится в Ирландию.
Глава 8
Незаконнорожденная.
Я сидела в своей комнате, бесилась и смеялась.
Процарствовать сорок лет, чтобы снова услышать такое!
Это ли слово убило во мне любовь? Ибо она ушла, сердце окаменело. Однако оставалась
Англия...
Женщина подлого рождения. Ублюдок.
Может, надо было отправить его в Тауэр? Бросить в тюрьму, казнить? Видит Бог, я
желала его смерти. Но, как прежде с Марией, я не хотела стать его палачом... Раз так, может
быть, дать ему большую веревку и он, подобно Марии, сам сплетет себе удавку?
- Вы не спите, мадам? Мне показалось, вы ненадолго уснули.
- Нет, милая, нет. Скажи, кто там прискакал к черному крыльцу?
- Гонец из Теобалдса, миледи, - лорд-казначей прислал сообщить, что благополучно
добрался до места. Он благодарит Ваше Величество за дозволение не сопровождать вас этим
летом в путешествии и надеется вернуться к вам в полном здравии до того еще, как заалеют
ягоды на кустах.
Однако и он покинул меня, как покидали все, умер мирно в своей постели, молясь
Господу до последней сладкой капли смерти". И, как после смерти Робина, на меня нашло
помрачение, я лежала в постели и трое суток молча прощалась с ним.
Как мог он оставить меня в самую трудную минуту?
Впрочем, какая минута за пятьдесят лет не была самой трудной?
О, мой старый, самый лучший, самый любимый друг, встречай меня на небесах, я не
заставлю тебя ждать долго. Позаботься, чтобы меня приняли по-королевски - ты всегда
отстаивал мои интересы, всегда заботился обо мне, надеюсь, что и в вечном царствии мы будем
править вместе, как правили здесь, внизу.
А год уходил, оставляя после себя единственное слово.
Незаконнорожденная.
Он сказал мне это в лицо.
Я - женщина подлого рождения?
Возможно, я и цинична, возможно, и должна быть стоиком, но подлая?
Пусть поцелует меня в самое подлое место!
И так я сказала про себя, когда решила отправить его в Ирландию. Несколько месяцев он
протомился в поместье, я его не трогала. Но в Ирландию отправится он.
Пусть докажет свою верность.
Пусть хоть что-то выйдет из тлеющих развалин моей гордости и нашей любви, не для
меня, так хоть для нашей страны!
Эта дьяволова плотина, Ирландия, прорвалась, из нее потоком хлынули напасти.
Потерянный, дрожащий вернулся ко двору мой прежний поэт-лауреат Спенсер, ему пришлось
уносить ноги из Ирландии, его перспективы были тоскливы, как день за окном.
- Эти скоты-ирландцы разрушают все прекрасное и доброе, что мы построили и
насадили в их гнусном болоте! - доложил он, трясясь всем телом. - Пес-полукровка, их
вождь, идет во главе своего песьего войска, подлых мужиков кернов и галоуглассов, по
которым плачет виселица, он берет английские поселения, деревню за деревней, город за
городом, режет людей, как скотину, а скотину - как чумных крыс!
Разумеется, он потерял все, как и остальные.
Молодой лорд, которого я послала командовать войском, лишился сестры - ее увез и
обесчестил ирландский злодей, а затем и жизни в битве, которую назвали Бойней у Желтого
Брода - величайшем поражении из всех, что случались на английской земле. Спенсер вслед за
многими другими умер от страха и горя. А одна из потерь опечалила меня едва ли не так же,
как смерть Берли: моя любимая фрейлина Радклифф, потеряв в Ирландии двух братьев, после
того как двое других погибли в Нидерландах, зарылась бледным лицом в подушку и отошла в
слезах.
Я тоже каждый раз умирала вместе со своими любимыми людьми. Однако одно было
ясно, словно маяк, в этом черном море скорбей.
Кто-то должен отправиться в Ирландию.
Так пусть это будет он.
Покуда он готовился к отъезду, наступило Рождество. Я не хотела расставаться
по-плохому, напротив, постаралась всячески ему помочь.
Назначила графом-маршалом - этот геральдический титул присваивается высшему
полководцу Англии. И когда под музыку в присутствии он в сияющем прорезном камзоле цвета
слоновой кости на черной подкладке, весь - нежность и пылкое обожание, повел меня в танце,
последнем, - я знала это и решила последний раз его предупредить:
- Милорд, я многое стерпела...
Он сразу вспыхнул:
- А я, мадам? Разве подданные всегда не правы? А властитель не может ошибаться? Я не
спустил бы такого даже вашему батюшке, королю Гарри! Вы преступили все законы нашей
привязанности...
И это - человек, назвавший меня незаконнорожденной?
Я была само спокойствие.
- Довольно, я спрятала ваше оскорбление в карман, оно никогда не будет использовано
против вас. Однако поостерегитесь ставить под сомнение мою власть. Я могу простить то, что
затрагивает мою особу, но не скипетр и не государство. Задеть меня как женщину - одно;
замахнуться на монарха - значит заслужить смерть.
- Я замахнулся на вас? О, Ваше Величество!
Он откинул великолепную голову и громко расхохотался.
Шут часто оказывается пророком, сказал сочинитель Шекспир.
Его отец успешно торговал овцами в Стратфорде-на-Эвоне. Откуда уорвикширский
скототорговец знал больше, чем первый граф королевства?
Спросите Того, Кто сотворил нас всех, Он один знает.
Двадцать с лишним лет, с тех пор как впервые увидела его ребенком, наблюдала я за
расцветом моего лорда. Теперь, словно летящему вниз метеору, ему оставались уже не годы -
недели.
Однако он до последнего озарял небеса. Никто не покидал Англию с большими
надеждами и с большей шумихой - женщины и дети бежали за его конем, целовали стремя,
засовывали под поводья розы.
Приблизившись на прощанье к моей руке, он просил дозволения вернуться, когда
пожелает.
Замялся, с трудом выговорил:
- Потому что... я буду тосковать в разлуке... не смогу долго жить вдали от вас.
Я поборола слабость:
- Разбейте бунтовщиков и возвращайтесь немедленно!
Он, словно не слыша резкого ответа, задержал мою руку в своей.
- Берегите себя, - сказал он тихо. Коснулся кольца - своего подарка, повернул на
пальце. - О, моя сладчайшая королева, молю, заботьтесь о моих друзьях, охлаждайте моих
врагов и... не забывайте меня.
Господи Боже, если б только он всегда был таким...
Если только...
Я ходила по острию ножа. Легко погладила кольцо - мой дар ему.
- Не бойтесь, мой лорд, - пообещала я из темных глубин своей души, - я вас не
забуду!
Да, я плакала при расставании - а вы бы сдержались? Его последние слова внесли в мою
душу разлад. Охлаждать его врагов? Боже правый! За что он так взъелся на Сесилов, которые, и
живой и мертвый, всегда служили мне верой и правдой?
И даже ему! Ни у одного полководца не было армии лучше - шестнадцать тысяч пеших и
тысяча конных, вся английская молодежь в едином порыве продавала луга, чтобы купить коня
и следовать за Эссексом на войну. Ни один поход за все мое царствование не стоил мне столько
денег - более четверти миллиона фунтов, до сих пор больно вспоминать. А деньги собрал
именно Роберт - выпрашивал, занимал, вымогал угрозами, чтобы мой лорд в ранге
вице-короля засиял истинно королевским блеском.
За это я и назначила Роберта лордом-попечителем - пост, дающий власть и деньги. Знаю,
мой лорд сам метил на это место. Ну что ж!
Пусть это послужит ему предупреждением. Берегите свои денежки, милорд, - говорила
я, - и то, что уже от меня получили; выгодными должностями распоряжаюсь я, хочу - дам, не
захочу - нет; моя сила, моя должна быть и слава, недаром я - Глориана, Елизавета, королева
Елизавета".
Однако первые же депеши из его лагеря доказали, как мало внимал он моим советам и как
далек был от исправления. И хотя я этого ждала - да, можете сказать, присвоив себе роль
Божества, сама и подстроила, - он все равно каждый раз доводил меня до исступления.
Хоть вы и приказали немедленно выступить против Тирона О'Нила, - писал он, - Ваше
Величество должны доверять своему полководцу на месте определить время боя".
Слышался все тот же рефрен: Я буду делать, что мне заблагорассудится".
Он взял с собой любезного дружка, этого негодяя Саутгемптона - вот кого я ненавидела
и кому не доверяла с тех пор, как тот похитил у меня Бесс Верной. Я считала его извращенцем
и мужеложцем и ужасно досадовала, узнав, что ошибалась. Если он едет, пусть едет вашим
спутником, а не моим офицером", - предупредила я. И вот читаю дерзкий ответ: Графа
Саутгемптона я назначил в этот поход шталмейстером Вашего Величества".
- Клянусь Иисусом и Его страстями! - Я в гневе обернулась к Роберту. -
Шталмейстером?! Человека, который на ристалище не смел тягаться даже со слабейшими,
который и сидел-то разве что на кургузом мерине! Что он понимает в лошадях?
- В депешах содержится еще не все, - тихо сказал Роберт. - Один из офицеров, он
здесь, доложит...
Господи, я стала совсем слепая! Не заметила офицера, пока он с торопливым поклоном не
выскользнул из-за Робертова плеча - бывалый вояка с пустыми холодными глазами и старым
шрамом на подбородке.
- Мой человек, - пояснил Роберт. - Ирландский офицер под началом вашего
главнокомандующего.
И ваш осведомитель?
Офицер вытянулся в струнку и начал:
- Войско редеет с каждым днем, офицеры пьянствуют ночи напролет, интенданты
воруют и жиреют, у нас нет боеприпасов. Ваш граф-маршал говорит о наступлении, но
кавалерия, единственное, чего страшатся бунтовщики, не может двинуться с места.
- Черт! А что шталмейстер, граф Саутгемптон?
- Проводит время в палатке с молодым офицером, смазливым юношей по имени Пирс...
- Довольно! (Господи, как мало утешения в моей правоте.) А главарь заговорщиков?
- Боя не было. Но по слухам ночами тайно приезжают гонцы - ходят толки о
перемирии...
О перемирии...
Я запретила это наотрез, запретила даже переговоры - он должен сражаться. Вперед!
Вперед! Я велела ему не мешкать, не обсуждать, главное - не заключать перемирия.
Всякий, заключающий перемирие с бунтовщиком и предателем, - предатель.
Что ни день, то темнее - его планета неслась к затмению.
- Посвятил двадцать новых рыцарей? Уже сорок? Пятьдесят? Что же, напишите ему,
пусть уж посвятит сотню!
Зачем он посвящал в рыцари? Чтобы собрать людей, верных ему, не мне.
- Он говорит, солдаты мрут от болезней и дезертируют? (Конечно, Ирландия - одно
большое болото, его собственный отец умер там от дизентерии.) Но чтобы из армии в
шестнадцать тысяч осталось только четыре?
Если только он не отправил тысяч пять - восемь в другое место для собственных целей,
словно свое личное войско.
Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Он создает свою партию, свою армию. Трудно
ли было угадать ответ на мое последнее требование, которое перешло в вой, затем в визг, когда
я слала упрек за упреком: почему он не выступает?
Я отменила свое разрешение вернуться ему, когда он пожелает. Не думайте возвращаться,
пока повеление мое не исполнено! - в гневе писала я. - Немедленно выступайте против
О'Нила! Атакуйте, убейте, уничтожьте гнусных мятежников, пусть ни одна крыса не останется
в живых!"
Я и сейчас не понимаю, почему он не послушался. Это был raison d'etre, изначальный
смысл всей войны - удар, который вернул бы ему имя и доверие, звание любимца Англии, а
главное, это было то, чего я от него хотела.
Боялся ли он? После всех разговоров о войне он, едва дошло до дела, спрятал голову в
домик, словно улитка. Неделю за неделей он торчал в Дублине, теряя время, теряя людей. И
когда наконец ему пришлось схватиться с О'Нилом, мятежным Тироном, который из презрения
спустился со своими людьми на равнину, у него оставалась лишь четверть армии, и ни
кавалерии, ни желания сражаться - теперь он понимал, что просто не может победить.
Немудрено, что он согласился встретиться с косматым бунтовщиком и проговорил с ним сорок
минут наедине - они беседовали, сидя на конях посреди быстрой реки, а на милю вокруг не
было ни одного человека.
Когда я это услышала, то поняла, что он предал.
И я знала, что он знает, что я узнаю. Знает, что, едва начнутся переговоры, человек вроде
Робертова осведомителя выскользнет из рядов, вскочит на самую резвую лошадь и на
скорейшем корабле привезет мне весть об этом немыслимом отступничестве, этой
сокрушительной дерзости.
Так и случилось. Меня разыскали в Нонсаче.
В тот год мне снова пришлось мучительно трогаться в летний переезд, проводить дни в
дороге, на подводах и сундуках. И этот переезд из Гринвича еще на семь лиг отодвинул моего
лорда от меня. Я велела вынести из покоев его пожитки - даже если он вернется, ему рядом со
мной не жить. Эджертон, лорд-хранитель печати, которого я назначила на место старого
Пакеринга, и принес мне это.
- Нашли в жилище лорда Эссекса, мадам, и принесли мне.
Я взяла книгу из его рук, попыталась разобрать золотую вязь на корешке - тщетно.
Проклятье слабеющим глазам! С болью в сердце я открыла форзац. Достославному графу
Эссексу, лорду-маршалу Англии, виконту Херефорду и Буршьеру, барону Феррерзу и Чартли,
лордумаркизу Бурже и Лиона посвящается эта история Генриха, называемого Четвертым, с
описанием его вступления на престол и низвержения суетного тирана Ричарда II..."
Больно? О, как больно!
Предательский желудок схватывало при каждом прочитанном слове, я сдавливала руками
живот.
- Милорд хранитель печати, верните имущество моего лорда в его покои, пусть он не
знает, что мы видели. Что до автора...
Эджертон понял с полуслова:
- Он уже в наших руках, миледи. На допросе он клялся, что посвятил это книгу великому
графу и написал об узурпаторе без всякой задней мысли...
Я взвизгнула от гнева:
- Еще бы ему этого не говорить! На дыбу его!
На дыбе сочинитель держался своего, пришлось его отпустить. Однако было слишком
ясно, что ниточки сплетаются в узор. И вот теплой, бледной сентябрьской ночью, когда
смертная земля спала, а в чистых небесах по-прежнему вставала Дева, я у себя в покоях сидела
и складывала их воедино.
Не так давно был мой день рождения - не спрашивайте, который! Впрочем, вычтите
тридцать третий, год моего рождения, из нынешнего девяносто девятого, и получите две из
трех цифр, знаменующих присутствие дьявола - и он, похоже, был недалеко.
Задней дверью короля Испанского назвал Ирландию Рели. Тот, кто удерживает этот
остров, держит Англию на мушке.
Кусочки сложились, словно в детской головоломке.
Мой лорд решил сделать Ирландию своей вотчиной, плацдармом, чтобы угрожать мне.
Он создает свою армию, свою воинственную партию из своих новых рыцарей в качестве
офицеров и солдат, которых записал пропавшими".
Он не станет драться с О'Нилом, тем более - исполнять мой приказ и выкорчевывать
мятеж, бунтовщик станет его вассальным королем, чтобы править Ирландией от его - не моего
- имени.
Ради этого он добивался популярности, заигрывал с толпой, ставил под сомнение мою
власть и пытался подменить ее своей. Этому всему он научился у Генри Болингброка, именно
так тот сверг Ричарда II! Он хочет низложить меня! Самому стать королем!
Слава Богу, он в Ирландии! И не может вернуться без моего приказа - так пусть остается
там, покуда я не призову моих верных лордов выгнать его из берлоги на открытое место, где я
сумею с ним справиться.
Худые бледные пальбы новой безжизненной зари робко ощупывали небо. Я подняла
отяжелевшую голову. Из зеркала на меня глянула одетая в линялый шлафор не Глориана, не я, а
дряхлая старуха, с запавшими глазами, с ненакрашенным лицом, с седыми взлохмаченными
космами.
О, мой лорд, мой лорд...
Будь я молочницей с подойником в руках, ты - юным пастухом с холмов, были бы мы
счастливей?
Если я плачу сейчас - последние ли это слезы?
О, мой сладкий лорд...
Мой сладкий предатель...
Что-то происходило - суета внизу расколола росистую утреннюю тишину, словно
стекло: крики, звон стали о сталь. Топот бегущих ног - при дворе бегут только из страха. Или,
упаси Бог, желая убить? Мужские шаги, громкие, они приближаются, они здесь...
Шум в дверях, женский визг, Уорвик бросается ко мне, тщетно пытается заслонить своим
телом, и вот он врывается, в руке его обнаженный меч, направленный мне в сердце!
- Ни с места, если вам дорога жизнь!
Так ли оно было, когда лорд Сеймур ворвался к моему брату, - и пронзил ли тогда
Эдуарда тот же смертельный, оглушительный ужас?
Domine, in manus tuas... В руце Твои, Господи, предаю дух свой...
В ту секунду я видела свою смерть, и она была прекрасна. Даже под слоем дорожной
грязи лицо его было краше обычного, щеки раскраснелись от утренней скачки, локоны падали в
живописном беспорядке, тело возмужало, свежий шрам на руке сиял, как другой шрам на
другой руке, впервые разбудившей жар в моей крови, научившей пламень в чреслах то
согревать, то распаляться...
Если в разговоре о том, что люди думают перед смертью, вам начнут вещать о высоком и
священном, не верьте. Когда умирал Сократ, его мужской орган принял боевую готовность, это
видели все ученики. Чудо! - вскричал порочный старый мудрец. - Эрекция на смертном
одре! От моего имени принесите в жертву Богу любовь петушка!"
Так и я в эту минуту умирала от блаженства при виде моего лорда, его глаз, его тела и
думала о том, что могла бы им обладать.
Сгорая...
Я горела, горела - может, я умерла и попала в ад? Но нет, руки мои, сердце, голова были
холодны как лед.
И я заставила себя холодно встретить этот опасный взгляд.
- Что все это значит, милорд?
Он рассмеялся странным диким смехом:
- Это не измена, хоть и выглядит подобием измены! Я не замышляю никакого
предательства, хотя вернулся очистить себя от предательских наветов, разогнать подлых
наушников, что клевещут вам на вашего преданнейшего и вернейшего слугу...
Кто с ним? Я не сводила глаз с его искаженного лица, однако боковым зрением видела в
дверях частокол обнаженных мечей - это не мои люди.
- Где стража? Я не решалась позвать из страха быть заколотой.
- Милорд, пощадите королеву, коли надеетесь на милость Божью!
Это воскликнула моя верная Уорвик. Мой лорд взглянул на нее так, будто это она
повредилась в рассудке, а не он сам.
- Бог с тобою, женщина! - сказала он удивленно. - Угроза Ее Величеству исходит не
от меня!
- В этом никто не сомневается, милорд, - проворковала я. - Так зачем же было
бряцать оружием? - Я махнула в сторону двери. - Здесь одни женщины, они все любят и чтут
вашу светлость.
Я сделала отчаянный жест, и они, слава Богу, поняли, зашептали синими от страха
губами:
Да, да, сэр! Да!" - напоминая собой хор в греческой трагедии.
Он кивнул все так же странно, словно во сне:
- Да, мадам, коли вы так говорите.
Похоже, он немного успокоился; я поспешила этим воспользоваться;
- Так что умоляю, дорогой лорд, удалитесь к себе, переоденьтесь с дороги и предстаньте
передо мной во всем вашем блеске. Теперь, когда вы вернулись и у меня нет причины сидеть
горюющей вдовицей, мы устроим музыку и танцы, сегодня будем пировать, праздновать ваше
возвращение!
И, Господи, меня помилуй...
Он бросился передо мной на колени, облобызал руку:
- Ваше Величество, будет исполнено!
И, словно ураган, унесся так же, как и ворвался, увлекая за собой солдат.
Он видел меня в таком виде, в каком не видел никто другой, - голой в спальне. Господи,
в наказание ли Ты послал мне этот последний позор? Что стало с Глорианой? Отражение в
зеркале смотрело на меня с тем тупым, бессловесным выражением боли и стыда, которое я
видела на лицах городских шлюх, когда на потеху ярмарочной толпе их заголяют для
публичной порки.
О, я горела, горела, я горела и все же стыла...
Но я не заплакала. Повернулась к Елене, мраморной статуей застывшей позади моего
кресла.
- Дайте платок, пожалуйста, накрыть голову, и меховой шлафор. И попросите слугу
развести огонь, я замерзла.
Все ожили, засуетились. Я подняла руку:
- И немедленно пошлите за сэром Робертом Сесилом.
- Если Ваше Величество позволит... - Маленькая горничная еще не оправилась от
ужаса и говорила с трудом. - Он уже в прихожей, однако говорит, что не покажется пред ваши
светлейшие очи, пока вы не одеты, и будет ждать, пока Ваше Величество соизволит выйти.
Роберт сказал, что мой лорд не привел с собой войска. Ни воинственных сподвижников,
ни солдат для дворцового переворота, только кучку ближайших друзей, отчаянных голов,
которые вместе с ним сбежали из Ирландии в надежде, что я по доброте сердечной прощу и
забуду неуспех тамошнего похода. Великий полководец бросил ирландскую войну и поставил
все на эту последнюю карту - так, понятно. Однако столковался ли он с ирландским
бунтовщиком, или с королем Испании, Папой, или с католическим французским королем
сбросить меня и мое правительство - это по-прежнему оставалось загадкой.
- Вашему Величеству надо выпытать у него всю подноготную, - мрачно сказал
Роберт, - пока он не взят под стражу и не отдан под суд.
- О, Господи, обязательно ли его судить?
И кто это должен, я?..
Роберт поднял на меня отцовский взгляд, взгляд законоведа.
- Ваше Величество, подумайте. Ваш граф-маршал в Ирландии вопреки всем вашим
приказам вступает в переговоры с бунтовщиком и вашим врагом, возвращается наперекор ясно
высказанному запрету и врывается к вам с обнаженным мечом. За каждое из этих преступлений
он достоин смерти. Даже мой отец, соверши он такое, не избежал бы обвинений в измене и
оскорблении величества. У нас нет выхода.
Я взвыла от горя:
- Ваш отец, будь он жив, не посмел бы так со мной говорить.
Роберт дипломатично сменил тему и продолжал настаивать.
- Однако мы должны знать, скрывается ли за ним кто-либо из недругов вашей милости
- поставил ли он вашу жизнь в опасность по собственной горячности или в результате
заговора.
Тогда, зная, кто вам грозит, мы, ваши защитники, сразим их без всякой жалости.
Срази, или будь сражен. Срази, или будь сражен.
О, Господи, снова?
По собственной горячности или в результате заговора?
Сердцем, а точнее, нутром я знала ответ.
Мои страхи, а не его злокозненность, сплели ту паутину тайного сговора, которая
померещилась мне вчера при восходе Девы, в холодные пустые предрассветные часы. Однако,
чтобы убедиться, надо за ним послать. Придет ли?
Напрасные опасения! Он явился без всякого зова еще до обеда, когда теплое сентябрьское
солнышко заглядывало в окно, а в покоях стояло золотистое благоухание воска, бархатцев и
белых, как звездочки, маргариток. Я вновь стала Глорианой, разодетая пышно и дерзко, словно
для парадного обеда в честь дюжины заморских послов. На мне было платье тяжелого черного
бархата, скроенное по новой моде целиком, но по-прежнему утянутое в талии. От ворота к
подолу шла причудливая цветочная кайма - маргаритки, составленные из жемчужин, с
листочками-изумрудами, рубиновые розы на золотых стебельках, плоскогранные сапфиры
цвета синих чернил. Воротник был выше, шире, белее, жестче, ажурнее всех прежних, парик
венчала диадема - жемчужно-сапфировый нимб. На поясе и плечах победно пламенели алые
банты. Теперь я была Глориана, Венера, Юнона, Ирида с радугой в руках, языком молнией и
карающими громами наготове.
- Пригласите милорда - скажите, он может войти.
А к левому рукаву я прицепила рубиновое сердце на золотом, любовном, узелке". Заметит
ли он, отметит? Он вошел, свободный от всякого чувства вины, словно райская газель на заре
времен.
При нем не было меча, кинжал в золоченых. инкрустированных ониксом ножнах висел на
боку - я знала это - исключительно для красоты. В перламутровом шелке, расшитом
золотыми и топазовыми бусинами, с золотой цепью на шее, с кружевными отворотами, с
большой жемчужиной - моим символом! - в ухе, он, как и прежде, умел пустить пыль в мои
слабеющие глаза.
- Навеки ваш. Ваше Величество, - покуда вам угоден!
О, он был очарователен!
И снова жар, идущий от женской сердцевины, женского нутра, пышущий жар...
Он преклонил колено, смиренный, ласковый, приложился к руке:
- Окажите мне милость. Ваше Величество, одарите хоть словечком.
Я отвечала спокойно и очень тихо:
- Это будет слово упрека за вашу дерзость...
Он по старинке вскинул было голову, но одумался, покаянно опустился рядом со мной на
колени:
- Покарайте меня, миледи, накажите за содеянное.
Он, словно цветок, поник головой. Я с трудом овладела собой:
- Зачем вы вернулись?
Глаза у него были дикие, напуганные, как у ягненка, лицо - очень бледное.
- Чтобы вас видеть!
- Чего вы хотите?
- Ничего, только служить вам смиренным, благодарным сердцем.
Он рассеянно провел рукой по лбу, по волосам.
- Вы изменились, милорд.
- Да. - Он отвечал тихо и растерянно, словно заблудился в тумане.
Здоров ли он? Это не тот человек, который переступил через меня, через мои приказы.
Будь начеку! Будь начеку!" - звучало в голове.
Однако предательское сердце ликовало.
Неужто ом усвоил урок? Неужто гордый дух смирился, неужто мой дикий жеребец
укрощен, объезжен, послушен моей руке, узде, шпорам?
Мои приближенные неестественно замерли, словно актеры в живой картине. Теперь они
расслабились. Елена выступила вперед, за ней горничные.
- Ваша милость отобедает с милордом? Желаете вина, или цукатов, или десерта? С
кухни только что принесли бузинного желе...
- Нет, ничего не надо, оставьте нас.
По моему знаку все выскользнули из комнаты, мы остались вдвоем.
После стольких обид и горестей он здесь, сейчас...
Он стоял на коленях рядом с моим креслом, совсем-совсем близко, солнечный луч из окна
превратил его локоны в золотую кудель, нимб, как и у меня. Я впервые увид
...Закладка в соц.сетях
