Жанр: Любовные романы
Я, Елизавета 3. Королева
...то не купишь ни за какие деньги, - слабый
выкрик одного дряхлого старика:
- Я вспоминаю старого короля Гарри Восьмого! Теперь Англия снова заживет
весело!
И пантомимы, сценки на каждом углу - милое и наивное выражение
преданности и гордости! У Малого канала -
живая картина: старец с косой и в саване, рядом - хорошенькая девица.
- Эй! Остановите паланкин! - крикнула я. - Что это значит?
- Она, с разрешения Вашего Величества, изображает Истину, дочь старикаВремени,
- последовал ответ.
- Времени! - Я весело рассмеялась и помахала старику. - Воистину время
привело меня сюда!
Во дворце я сменила золотое и серебряное платье на королевское алое - как
сердцевина розы, как любовь, как кровь.
Вырезанное под самое горло, с маленьким плоеным воротником из снежно-белой
камки, оно было обещанием
целомудренной скромности, этакой неосыпавшейся розой, и в нем я по пунцовому
ковру двинулась к аббатству.
И тут, в решающий момент, силы мне изменили. Я дрожала как осиновый лист.
От приторно-сладкой волны ладана
у входа меня чуть не стошнило. Я тряслась, не в силах ступить и шагу, все мои
члены охватил девственный трепет.
- Мужайтесь, Ваше Величество! - раздался хриплый шепот у самого уха.
Графы Шрусбери и Пембрук поддерживали меня под руки, их супруги несли мой
шлейф.
И все же я вздрогнула, вступая в аббатство, когда холодная сводчатая
огромность взорвалась светом и шумом,
озаренная тысячей тысяч свечей, наполненная громогласными выкриками тысячи тысяч
глоток.
Однако в алтаре мы остались одни - я, старик епископ... и Бог...
Да, Он был здесь, в какое-то бессмертное мгновение я ощутила Его
близость!
Не верите? Не думаете, что Он освятил своим присутствием меня, мое
помазание, благословил мою страну и мое
правление?
Он был здесь: я знала, я чувствовала, Он вдохновил меня на мой путь. Ибо
с этой секунды мне предстояло стать
королевой - и я, словно невеста, жаждала обнять свое предназначение, слиться с
ним, отдаться душой и телом...
Шаг за шагом женщины готовили меня к этой секунде. С меня сняли бархатную
шапочку, воротник, манжеты,
рукава, робу, платье, корсаж. цепи и серьги, юбки, даже туфли. На мне осталась
одна сорочка - лишь тонкий льняной покров
между моей стыдливой наготой и пронизывающим холодом...
И даже ее пришлось распахнуть для поцелуя святой мирры - брр! Как оно
холодило мою неприкрытую грудь! И
еще оно было прогорклое - как терпко и странно оно пахло, стекая между грудей! Я
задыхалась от холода и от экстаза.
Грубым, как у работника, старческим большим пальцем епископ трижды начертал на
моем теле крест - на лбу и над каждой
грудью, вдавливая и вдавливая так сильно, что у меня поднялись соски, но он,
похоже, этого не заметил - он надевал
коронационное кольцо на мой левый безымянный палец.
Так я сочеталась браком: я отдалась и повенчалась, ибо в эту секунду чтото
овладело моим телом и душой. Пусть
мои ноги, руки, лицо были холодны как лед - внутри глубочайшая женская суть
затрепетала, теплота, жар пронизали меня,
и я поняла, что принадлежу Англии, повенчана с Англией, живу ее жизнью, что я -
душа Англии, ее ангел-хранитель, мать
и любовница, жена и королева.
Королева...
Я беззвучно рыдала, как все мы, женщины, рыдаем в минуты величайшего
счастья.
И вот самое роскошное из моих платьев, коронационное облачение, золотой,
затканный серебром шелк, манжеты
тончайшей венецианской парчи оторочены золотой каймой. На шее, на груди, на
плечах - ожерелья из плоскогранных
сапфиров с большими круглыми рубинами и жемчужными подвесками. А сверху -
королевская мантия: расшитый золотом
шелк в цвет платью с горностаевым воротником в двадцать дюймов шириной,
отороченный по подолу горностаем, - знак
королевского достоинства. Поверх мантии струились мои незаплетенные волосы,
распущенные по-девичьи, золотисторыжие,
как и лучистый шелк робы, - все олицетворяло полную гармонию и согласие.
Все, кроме моей девической слабости, - ибо сердце мое замирало, колени
дрожали, ноги подкашивались...
Затем на меня возложили корону святого Эдварда, самую древнюю и
священную. И наконец, корону, которую мне
предстояло носить до конца церемонии...
Как разгулялись в тот день призраки! Ведь корона была изготовлена для
Эдуарда, по его отроческой головке, и
пришлась мне как раз впору! До чего же она была хороша: четыре стоячих дуги из
золота и жемчугов, основание обвито
венком из жемчугов, алмазов и сапфиров, в середине, под крестом, - огромный
малиновый самоцвет, рубин, гордость
Черного Принца, носящий его имя.
Трепеща, я вышла из алтаря, и герольдмейстер Ордена Подвязки во
всеуслышание изрек:
- Провозглашаю тебя королевой Англии, Франции и Ирландии, защитницей
нашей веры, всечестнейшей
императрицей от Оркадских островов до Пиренейских гор.
Его слова потонули в серебристо-пронзительном визге сотен труб,
захлебнулись в громе литавров, в звуке органа,
из которого гимн рвался, словно душа из моего трепещущего тела. Признают ли меня
законной королевой, чтобы чтить как
свою владычицу, чтобы служить мне верой и правдой и пасть за меня в бою?
Да или нет?
"Да! Да!" и снова "Да!".
Меня пронзила ослепительная молния блаженства. Прошлое и будущее слились
в одно, настоящее растянулось в
бесконечность. Я видела отца и мать и в эту минуту, как никогда, жаждала, чтобы
она оказалась рядом.
"Да! Да!" и снова "Да!".
Лорды орали до хрипоты и махали своими маленькими коронками, будто
отпущенные с уроков школьники. И под
их крики меня отвели во дворец, и там восемьсот пэров и прелатов пировали восемь
часов кряду и съели, сдается, по восемь
тонн пищи на брата.
Сама я едва прикоснулась к золоченому жареному лебедю, к фаршированной
яблоками кабаньей голове, к павлину
в перьях и скворцам в тесте. Мне приятнее было смотреть, как мои люди - да, мои,
мои люди, мои пэры, мои рыцари, мой
народ! - пьют и жрут до отвала. Дворцовые повара превзошли сами себя - восемь
Вестминстерских кухонь превратились в
кромешный ад, однако оттуда несли и несли поистине райские кушанья.
И вновь и вновь звучало по кругу; "БОЖЕ, ХРАНИ КОРОЛЕВУ!"
Мой рыцарь-защитник въехал в зал в полном боевом облачении, со звоном
швырнул на мощеный пол стальную
перчатку и вызвал на поединок всякого, кто усомнится в моих правах.
А пока мы ели, юный герцог Норфолк, впервые вступивший в наследственную
должность главного
церемониймейстера и главы Геральдической палаты, а также лорд-распорядитель
коронации граф Шрусбери в золоте и
серебре разъезжали на богато убранных скакунах между рядами столов, дабы уберечь
нас от незваных гостей.
А я царила над всем, как Царица Небесная, на верху блаженства. И так я
удалилась в опочивальню, не в силах
двинуть рукой от усталости; дамы сняли с меня корону, мантию, тяжелое
коронационное облачение, девушки, под
водительством Кэт, уложили меня в постель, и я сразу забылась глубоким сном.
Ни до, ни после не случалось мне спать так сладко и так мирно.
Ибо то была моя последняя спокойная ночь: поутру Сесил разбудил меня
вестью, которой я в страхе ждала с самой
Марииной смерти.
Глава 3
Мария, моя родня, мое проклятие.
И моя горечь, как все Марии в моей жизни.
Обманчиво-спокойным голосом Сесил возвестил самое страшное:
- Мадам, королева Шотландии провозгласила себя английской королевой. Ваша
сестра умерла, и теперь другая
Мария заявляет притязания на ваш трон.
- Какие... притязания? Как она может оспорить мои права? - выговорила я
запинаясь, словно круглая дура.
- Она обещает, если потребуется, объявить войну.
- Войну? Господи, помилуй!
Меня прошиб холодный пот. Я увидела, как шотландцы с воплями вторгаются в
Англию, вражеские корабли
входят в Темзу, французские войска в эту самую минуту сбегают по сходням на
берег.
- Она не нападет на нас, мадам, по крайней мере сейчас! - мрачно вымолвил
Сесил. - Однако она грозится, пугает,
бряцает оружием, требуя признать ее законной королевой...
Тут я уже взвилась:
- А я, выходит, самозванка, незаконнорожденная плебейка?
Разумеется, он не сказал "да", но и отрицать не стал. Он ушел, а я
осталась в постели, больная и разбитая.
Кузина Мария - как же я ее ненавидела!
Уж не знаю, что привлекает мужчину в женщине, но у Марии это было от
колыбели и до гробовой доски. Я умела
завлечь. Мария не завлекала - это былому нее от природы.
Бог весть как ей это удавалось! Она была рослая, не ниже Робина! К тому
же черноглазая, разбитная бабенка,
говорят, с горбом, с огромной шишкой на носу, который загибался к подбородку
совсем по-ведьмински...
Что мужчины в ней находили? Я вовсе не ревную! С какой стати?
Нет, моим проклятьем были лишь ее притязания на трон. И в конечном счете
- черным проклятьем для всех ее
близких, для ее дела, для нее самой.
- Это все ее свекор, наш враг Франциск, а юная королева не причастна! -
возмущался граф Арундел в совете.
Дело происходило в то же утро. Я встревоженно смотрела на его обрюзгшее
лицо, на его гримасы, на выкаченные
от страха глаза. Я знала, что он тайно держится старого обряда - от пыльного
бархатного кафтана разило потом и ладаном.
Да, он - старик, но ведь и старик - мужчина. Неужто он влюблен в нее, как, по
слухам, влюблены все?
Полет брезгливо поднял бровь и выложил на стол парижские депеши.
- Франциск? Только в той степени, - поправил он сухим, педантичным тоном,
- что французский король велел
провозгласить ее английской королевой по всей Европе. - Он скептически постучал
ногтем по пергаменту. - Однако как
доносят нам в этом письме, молодая королева-дофина сама с восторгом носит траур
по нашей покойной королеве, своей
"сестре", и щеголяет при французском дворе в английском королевском венце.
Сесил кивнул.
- Разумеется, Франция рассчитывает таким образом нас припугнуть и
получить преимущества на грядущих
мирных переговорах, - невесело согласился он. - Однако королева Шотландская не
была бы женщиной и королевой, если бы
устояла перед искушением надеть английскую корону поверх шотландской и
французской.
- Так пошлем гонца к нашим представителям на мирных переговорах и велим
ужесточить условия, - громко
вмешался лорд Клинтон. - Никакого мира, пока королева Шотландская не откажется
от своих ложных притязаний!
Иначе Франции придется туго! Мы знаем, что Испания и Франция истощены
войной и со дня на день выбросят
белый флаг!
Кузен Ноллис подхватил, сверкая карими глазами:
- Ни в чем не уступать папистским воинствам, папистским притязаниям!
Вокруг застеленного зеленым сукном стола летали сердитые фразы, а я
сидела, слушала и думала свою невеселую
думу.
Будь Мария самозванкой без роду без племени, так ведь нет, при всей своей
молодости она - королева, даже
вдвойне королева. Первый раз ее короновали в младенчестве, когда ев отец -
король - умер со стыда после позорного бегства
его воинов, разбитых англичанами при Солвей-моссе; второй - когда пятилетней
девицей на выданье отправляли во
Францию. Теперь она старая замужняя тетка шестнадцати лет от роду - совсем
недавно она справила свое рождение в
праздник Непорочного Зачатия Приснодевы Марии.
Бог любит пошутить.
Вот уж кто не дева, и если зачнет - младенца ли, войну, - зачатие явно
будет порочным!
Однако ее притязания, пусть и ложные, но имеют под собой кое-какие
основания. Легко вообразить, что говорят у
меня за спиной Арундел, Дерби, Шрусбери и другие тайные паписты.
- Она происходит из старшей ветви Тюдоров, - бормочут они. - А значит,
имеет больше прав, чем та же Екатерина
Грей, внучка младшей сестры покойного короля.
Здесь, надо думать, не выдерживает кто-нибудь из стойких протестантов,
старый Бедфорд или Пембрук:
- Король лишил ее прав, как рожденную в католичестве и к тому же за
границей. Да она отродясь не ступала на
английскую землю!
- Однако многие, живущие в Англии, почитают ее единственно законной!
Да, и многие наши паписты, наши тайные изменники, приветствовали бы
католическую королеву, словно Второе
Пришествие!
И ни у кого из сердитых, встревоженных лордов язык не повернулся
спросить: "А если Мария пойдет на нее
войной... что с нами будет?"
Кому же мне доверять?
На той же неделе гонец из Рима доставил новые тревожные вести. Зря Робин
веселился на Рождество: мы не убили
змею, только растревожили, старая римская гадина по-прежнему копила яд, попрежнему
норовила ужалить.
- Коронационный подарок, мадам, от великого Вельзевула, от этой
ватиканской твари! - с солдатской прямотой
рубанул старый Пембрук. - Его Препаскудство Павел Четвертый разродился своим
очередным детищем - папской буллой!
У меня мурашки побежали по коже. Неужто он снова посмел объявить меня
ублюдком, незаконнорожденной,
меня, владетельную королеву?
Но старая крыса облюбовала новую помойку.
Сесил разъяснил подробности. Подстрекаемый кошкой - вернее сказать, сукой
- Марией Шотландской, - папа
объявил меня не ублюдком, но узурпаторшей. Теперь он призывал своих сторонников
сбросить меня с престола. Это,
постановил он, будет не грех, а заслуга перед Богом.
Открытый призыв к измене. Но то были еще цветочки. К очередному заседанию
совета падающий от усталости
гонец на взмыленной лошади привез последние новости из Испании. "Теперь у
испанской инквизиции, у этой шайки
кровавых палачей, новый глава, - объявил Ноллис. - с папским мандатом очистить
Европу от ереси!"
А значит, возродить власть Рима. Мы не смели поднять друг на друга глаза.
- Что о нем известно? - зло бросил мой двоюродный дед Говард.
- Это доминиканский монах, милорд, некий брат Михаил, человек крайне
ограниченный и еще более жестокий.
Половина книг в Европе попала под запрещение и изъята. Евреям велено носить
желтую звезду, еретиков жгут, как дрова,
только в Калабрии в одном аутодафе сожжено две тысячи человек.
Сожжено на костре.
Вьюжный январь сменился морозным февралем, огонь в каминах полыхал до
середины дымовых труб. И каждый
раз, протягивая к огню замерзшие руки, я вздрагивала. По моему распоряжению в
дворцовой часовне всю неделю молились
за упокой несчастных. И все же, как тихо напомнил мне Сесил, у нас под боком
остается собственная инквизиция,
прихвостни Марии, которые, дай им волю, запалят по всей Англии римские костры.
Мы должны утвердить свою веру, а
сделать это можно только через парламент.
- В парламенте ваша власть будет испытана на прочность, - говорил Сесил.
- Ваше Величество должны их покорить
- добиться их одобрения.
Я кивнула:
- Да, и более того - я должна добиться их любви!
Все знают, как собирала свой парламент Мария, - без всякого стеснения
наказала шерифам посылать "лишь тех, кто
крепок в доброй католической вере". Я на такое не пойду - пусть соберутся
честные, испытанные англичане, по своей воле и
по воле тех, кто их избрал.
И среди них, к слову сказать, лорд Роберт Дадли, который сумел добиться
избрания на место тестя от графства
Норфолк, - хотя, к моему огорчению, для, этого ему пришлось покинуть меня и
вернуться в упомянутое сырое низинное
графство, где находилась его жена.
Ибо толстая смуглянка Эми была владетельной госпожой, и через нее он
получил титул, дающий право на место в
парламенте. Но ведь Дадли, кажется, из Уорвикшира, его отец и брат
представительствовали в парламенте как Уорвики?
Незачем ему туда ездить.
Надо об этом позаботиться.
Так они, члены моего парламента, стекались в Лондон - верхом и пешком, по
несколько дней, а то и по несколько
недель пробираясь по засыпанным снегом, раскисшим дорогам. Палаты общин я не
страшилась, но поддержат ли меня
лорды в борьбе с Римом, в трудах по искоренению ядовитой поросли, насажденной в
этой стране папизмом?
Бог мне помог, частично устранив худших Марииных епископов; десять умерло
в ту зиму, в том числе -
вернейший знак Его благоволения - архиепископ Кентерберийский, папский легат,
главный сообщник Марии в расправах и
казнях. Может, он сам сейчас корчится в огне!
Однако часть преемников уцелела, а в их числе - мои католические лорды из
верхней палаты, такие, как Дерби и
Шрусбери, не говоря уже о Марииных последышах, вроде лордов Гастингса и
Монтегью.
Кому доверять?
Кому, кроме себя?
О, Боже, защити мои права!
Ночь перед битвой я, как старинные рыцари, провела в бдении: я молилась
перед открытием моего первого
парламента, просила даровать силы - без Божьей помощи мне было не обойтись.
Я встретила этот день, как и день коронации" во всеоружии блеска и
могущества.
- Покажитесь во всей красе, - убеждал Робин. - Пусть видят, что вы,
королева, едете открывать свой парламент,
чтобы утвердить там свою волю. Доверьтесь мне!
И снова его стараниями появились мелочно-белые мулы, золоченый портшез,
золотой и серебряный балдахин, все
великолепие государственной власти. На этот раз я красовалась в алом бархате,
отороченном по воротнику и запястьям
мягкой белой лисой, с высокими манжетами из перламутрового шелка, собранного в
безупречные складки, в золотом
оплечье с жемчугами. На груди висел рубин с голубиное яйцо, свободно распущенные
волосы венчала шапочка из алого
бархата, расшитая жемчугом и золотыми бусинами. На ступенях палаты лордов стояли
все мои пэры в коронационных
облачениях, и казалось, Вестминстер вновь готов чествовать свою королеву.
Как же я обманулась! Едва с тоскливым скрипом распахнулись старые тяжелые
двери, как до меня донеслись звуки
хорала. Грегорианского хорала! Изнутри выползала черная безликая масса: монахи в
клобуках выступали по двое,
размахивая целым лесом крестов, кадя ладаном, каждый с высоко поднятой по
римскому обряду восковой свечой. Неужто я
не могу открыть свой парламент без этой Римской отрыжки?
- Уберите свечи! - в ярости заорала я. - И без них видно!
- Довольно папистских штучек! - взревела толпа за моей спиной.
Однако в своем окружении я расслышала злобное шипение и поняла: чтобы
править церковью, как правил отец,
придется выдержать бой.
В палате общин они ждали меня, две стаи волков: горящие отмщением
протестанты, только что из Женевы, против
неукротимых папистов, которые умрут, но не сдадутся. Я сидела на троне и
оглядывала их ряды.
Многих я знала если не в лицо, то понаслышке. Вот белолицый, красногубый,
недоброй славы доктор Джон Стори,
да, тот самый, что бросил в огонь Латимера и Ридли. Стори говорил первую речь в
парламенте.
- Держитесь старой веры, истребляйте еретиков! - с горящими глазами
убеждал он. - Надо жечь, как жгли, нет.
Ваше Величество, надо жечь больше ради здравия вашей души и вашего народа! Да я
сам, - похвалялся он, - швырнул
вязанку хворосту в лицо Уксбриджскому гаденышу, когда тот на костре затянул
псалом, и бросил к его ногам вязанку
терновника - жалко, что не больше!
То же было и в верхней палате, когда один из недавних изгнанников
обрушился на "Кровавого Боннера", епископа
Лондонского при Марии - тот засек до смерти старика протестанта, которому шел
уже девятый десяток.
- А что, - издевался Боннер, - старый ли, молодой, он бы сам предпочел
подставить задницу под плеть, чем все тело
- огню.
Тошнотворный запах ладана щекотал ноздри, меня мутило. Этих людей не
исправить, не спасти, с ними не
сговориться. И пядь за пядью, речь за речью мы теснили их: Сесил, и Ноллис, и я,
и свояк Сесила, которого я нарочно
назначила лордом-хранителем печати, пока наконец весь парламент не сплотился
вокруг меня. И мы провели закон, чтобы
всякого, кто не поддержит мои усилия по установлению истинной и мирной религии
вместо старой веры с ее жестокостями,
отстранять от должности или даже заключать в Тауэр - пусть на досуге поразмыслят
об истинном учении.
- Славно потрудились, мадам, - поздравил меня Сесил, когда я распустила
собравшихся.
Я кивнула.
- Славная работа, миледи, - согласился Робин, потом коварно улыбнулся:
- А теперь что вы скажете насчет того, чтобы развлечься? Мне доставили из
Ирландии конька, который ждет не
дождется, когда его уздечки коснется женская рука, мечтает испробовать ваши
шпоры, касание вашего хлыста...
Я рассмеялась в его притворно-невинные глаза. Да, я показала, что умею
парить, теперь можно царственно
показать себя женщиной.
И тут мой парламент все испортил, потребовав от меня платы.
Плевое дело.
Скажите лучше, дело о плеве, ибо они просили никак не меньше.
За удачную сессию мне, похоже, предстояло заплатить девственностью. Мой
парламент, признав за мной
главенство в вопросах веры, решил укоротить мои девические деньки - попросил,
нет, потребовал как можно скорее избрать
себе мужа. Лорд-хранитель печати, сэр Николае Бэкон, явился прямиком с
последнего заседания в Вестминстере и сейчас,
отдуваясь, стоял передо мною с прошением в руках.
Он был краток: я должна выйти замуж, чем скорее, тем лучше - в этом
согласны все.
А также подумать о преемнике - назвать наследника, которому перейдет мой
трон.
Я смотрела на Бэкона - не человек, а гора плоти, этакий стог сена, однако
в этом сене таился острый, как игла, мозг.
Он - свояк Сесила, ему можно доверять. Но стоит ли рисковать, что меня завтра
убьют, ради того, чтобы сегодня успокоить
парламент?
- Назвать преемника? - обрушилась я на тихо стоящего рядом Сесила. - А
они помнят или забыли, сколько я
натерпелась при Марии?
Когда все знали, что я - наследница, и все заговоры, все козни были
направлены на меня и я едва не лишилась
жизни?
- Не вы одна, мадам. - пытался успокоить Сесил. - Первое лицо в
королевстве всегда чувствует, что его жизнь - в
руках второго.
Возьмите хоть Древний Рим - Тиберий уничтожил всех, в ком текла хоть
капля императорской крови, и не только
своих родственников...
Так же поступил английский Тиберий, мой деспот-отец, уничтоживший мою
первую любовь, моего лорда Серрея,
за каплю крови Плантагенетов в его жилах; казнивший также двух королев,
кардинала, лорда-канцлера, герцога, маркизу,
графиню, виконта и виконтессу, четырех баронов и с десяток мелкопоместных
дворян...
Мне ли расставлять себе силки и ловушки, плодить преемников и
претендентов, когда отец так тщательно
расчистил мне путь?
Однако парламент хотел в первую очередь, чтобы я продолжила род Тюдоров -
запугать меня, а потом не мытьем,
так катаньем отправить к алтарю, стреножить и окрутить.
- Ваше Величество, это нужно для страны, - увещевал Бэкон, принимая от
слуги чашу с горячим вином и
заглатывая ломоть хлеба, - для ее мира - этому нас учат самозванцы вроде
королевы Шотландской.
- Еще вина, сэр?
Он, не переставая говорить, кивнул слуге.
- Это надо для спокойствия королевства, для его прочности!
Взгляд Сесила подкреплял каждое его слово.
Довольно войн Алой и Белой розы, нет, нет, никогда больше!
- Это нужно и для престолонаследования... - Лорд-хранитель печати
проглотил остаток булки и тщательно вытер
пальцы большой салфеткой, глядя при этом в потолок, чтобы не встречаться со мной
взглядом. - Нам как можно скорее
нужен принц, наследник вашего королевского рода...
Вот он опять, извечный вопль Тюдоров: Боже, даруй нам принца! Принца!
Призрачного мальчика, такого
желанного, кого-то вроде еврейского Бога в Скинии, обожаемого, но незримого!
И я знала, кем он будет запугивать меня дальше: ибо если не королева
Шотландская, то за мной идет Екатерина
Грей, а за ней - ее неведомая. младшая сестра, уродец с колыбели, горбунья,
карлица!
Я сидела в парадном кресле, вонзив ногти в ладони, а Бэкон вещал и вещал.
И я знала, что говорят у меня за
спиной: что это нужно мне - мне, Елизавете, - ибо женщина не сможет править без
мужчины, который снял бы с нее тяготы
правления, - это известно всякому!
И что это надо для моего здоровья - ибо женщина, не знавшая мужа, не
прошедшая через соитие, не имеет
достаточного выхода для дурных кровяных соков, подвержена бледной немочи,
непроизвольным сокращениям тайных
органов и постоянной, щекочущей похоти - это тоже известно всякому!
Но прежде всего это нужно им - ибо, будучи мужчинами, они не верят, что
можно обойтись без самца!
Новые ухажеры наседали со всех сторон. Рабыню на торгах так не
осматривают и не оценивают, как оценивали
меня: обсуждались мой рост, здоровье, объем моих бедер, регулярность месячных -
все, чтоб убедиться в моей способности
рожать!
Как мерзко было на это смотреть! Но Робин стал моими глазами и смотрел за
меня. Для него это было игрой, и он
ни разу не упустил случая подметить что-нибудь смешное.
- Посол Габсбургов пытался разузнать длину вашей стопы, - не моргнув,
докладывал он, преклонив колено в моей
опочивальне после ухода советников; - и, кроме того, осведомлялись, какого цвета
ваши августейшие глаза: карие, серые,
голубые или черные.
Я захлопнула ресницы, словно крышку табакерки.
- И что же ваша милость ответили?
Я ощутила прикосновение его пальцев к своим и поднесла их к его губам.
Его мимолетное лобзание было теплым,
словно мартовское утро.
- Ответил, что глаза у вас и серые, и голубые, и черные временами и даже
одновременно, ибо вы королева и можете
все, и что вы - целая Вселенная!
И вот они потянулись, мои ухажеры, в надежде заполучить целую Вселенную.
Поначалу я веселилась.
- Подай мне хлеба, Кэт, и кусок ветчины, чтобы переварить все эти
предложения!
Так почти каждое утро за свежими депешами я дразнила смеющуюся,
хмурящуюся Кэт, которая грезила о моей
большой любви, и Парри, которая размышляла теперь в терминах придворного
бракосочетания и мечтала для меня о
лучшей партии в приходе - что теперь означало весь мир.
- Столько мужчин и такой маленький выбор - кого вы мне присоветуете? - Я
перебирала потенциальных женихов,
как девушка на ярмарке - разложенный товар. - Номер первый - король Испанский.
Бывший зять, побывавший в употреблении как муж и теперь изрядно
поистасканный, однако за ним числится одна
заслуга: он первый сделал мне предложение, еще при живой жене. Можно сказать,
почти двоеженец, зато он писал
чудесные любовные письма - или кто-то писал за него...
Номер второй - король Шведский.
Эрик Только Позови, он сватался ко мне еще при Эдуарде. Теперь он слал
духи и гранаты, ковры и горностаев, а
под конец и свата - своего доброго братца, герцога Финляндс
...Закладка в соц.сетях
