Жанр: Любовные романы
Я, Елизавета 3. Королева
Розалин МАЙЛЗ
Я, ЕЛИЗАВЕТА
ТРЕТЬЯ КНИГА МОЕЙ ИСТОРИИ
"КОРОЛЕВА"
Королева...
Regina Anglorum...
Королева Англии, наследница английских монархов.
И каждый в Англии, не щадя жизни, пойдет за меня в бой.
Я слышала музыку звезд. Блистающие потоки блаженства пронзали меня,
наполняли сердце и питали готовую
разорваться душу. Я - королева!
На один ослепительный миг я увидела вечность во всем ее сиянии, а в ней -
о, Боже! - отца, и его отца, и наш
королевский род, ветвь, длящуюся от первого дня Творения "Фраза, навеянная
видением Макбета "До Судного ли дня
продлится эта ветвь?" В. Шекспир, IV акт.".
И в тот же самый блаженный миг я расхохоталась над представшим мне
зрелищем. Ведь все это - ложь,
фиглярство и самообольщение, не больше.
Наш королевский род насчитывал лишь двух королей, в тонких жилах
основателя нашей династии, юного Генриха
Тюдора, текло меньше доброй английской крови, чем у любого другого английского
короля со времен нормандского
ублюдка, Вилъгельма Завоевателя. Генрих был чистой воды полукровка, валлийскофранцузская
помесь.
Gaudeamus igitur! Возрадуемся же и восхвалим дедушку Генриха за ловкость
рук, поднесем ему свое восхищение
на королевском блюде!
Незаконнорожденные и полукровки, полукровки и незаконнорожденные, сила
нашего королевства...
Теперь, когда все они мертвы, я, Елизавета, королева Англии, могу сказать
- в предках Генриха Тюдора по мужской
линии царственность и не ночевала, разве что, если быть совсем точной, лежала
рядом. Ко времени смерти Генриха V, Оуэн
Тюдор, дед будущего Генриха VII, был всего лишь доверенным слугой королевы,
хранителем ее гардероба. И этот-то
гардеробщик пролез под одеяло безутешной вдовы и, женившись, одним махом стал
лордом-постельничъим и Главным
спальником Ее Величества Королевы, Главным управляющим Королевского Тела и
Валлийским Отведывателем
Королевиных деликатесов - словом, королевское величие снизошло на него, подобно
греху, через близость.
Этот келът-верхолаз поплатился за свою самонадеянность головой. Но его
странствие в чужие края (королева была
француженкой) и возделывание вдовьей нивы принесли плоды. Ибо отпрыск этого
союза таким же точно прыжком достиг
другой царственной невесты, последней из Ланкастеров, и Тюдоровская династия
будущих королей вышла в поход.
Кстати, его сын, мой дед Генрих, "Всеанглийская роза Тюдоров", за все
отрочество ни разу не ступил на
английскую землю своей валлийской ногой ("Валлийской и лягушачьей в придачу", -
злословили враги). В постоянной
опасности из-за близости к трону, он половину юности провел в навозных замках
Южного Уэльса, другую половину - в
бегах, вместе со стариком-дядюшкой крадучись по задворкам Бретани - "Собачья
дыра, мальчик мой, - рассуждал Джаспер,
- однако лучше вам расти в этой конуре, чем в Англии".
И отсюда, наконец, пришел юный Генрих заявить свои права на Англию с
какими-то двумя тысячами бойцов -
французов, валлийцев, шотландцев - только не англичан, как вы можете заметить!
Более века валлийские барды пели о грядущем возвращении Тюдора. Народ
ждал прихода Мессии-Тюдора. Однако
валлийцу что пророчество изречь, что плюнуть - цена одна; он всегда охотнее
бранился и бахвалился, чем бился и боролся.
И в то время как Генрих вел свой многоязыкий, вооруженный копьями и кольями
отряд в тот пыльный август, только один
вельможа, лорд Тальбот, пришел к нему на помощь (осудите ли вы меня за то, что я
по сей день удерживаю Тальботов при
себе!).
И в битве при Босворте горбун Ричард (отдадим дьяволу должное) бился, как
сам дьявол, кромсая вражеские
печенки, - так вепрь в последнем исступлении клыками рвет в клочья воздух. И не
переметнись граф Стенли на сторону
Генриха, Ричард бы победил.
Тогда и началось возвышение дома Тюдоров, из праха Ланкастеров и Йорков.
Так полукровка, сын французской
королевы, воспылавшей к своему хранителю гардероба, вспрыгнул на трон и сел
вровень с Фридрихом III, императором
Германским, его сыном Максимилианом I, только что коронованным королем Римским,
Карлом VIII Французским и
Яковом III Шотландским, назвавшись другом и братом этой монаршей компании. И все
это - едва достигнув двадцати
четырех лет!
Нападаю ли я на дедушку Генриха?
Нет, рукоплещу ему, так же, как рукоплещу его выбору будущей королевы,
единственной женщины, способной
исцелить раны, нанесенные Войною Алой и Белой розы, - моей бабушки-тезки, юной
принцессы Елизаветы.
От нее пошло червонное золото Тюдоровских волос, бледная кожа и точеные
черты, которыми, что греха таить, мы
так тщеславимся.
И это было больше, чем брак по расчету. "Я люблю тебя, милая, - писал он
весенней порою их любви, - и томлюсь
по тебе больше, чем сердце умеет выразить".
И это была хорошая пара, а он - хороший король. Он возродил измученную
землю, опустошенную войною и
сильными мира сего. Он подавил мятеж, низвел его до состояния вши, ползущей по
телу политики. Он боролся с
интригами. Он не заводил фаворитов.
И он берег свои чресла не для любовников того или иного пола. У него не
было ни Марии Болейн, ни Бесси Блант,
ни Пирса Гавестона, возлюбленного Эдуарда П. Ни один из его детей не корчился от
боли под бичующим "ублюдок!" - о,
если б мой отец был так же осмотрителен, когда расплескивал свое семя!
Он не расточал понапрасну свое естество; и точно так же не расточал
понапрасну деньги. Он крепко держал свою
казну - "крепче, чем сжатый кулак, как выразился граф Сент-Джон, его лордказначей,
и ни капли не утекло сквозь
пальцы"! Таким образом, он оставил государство в прибыли.
И Генрих был миротворцем - он всегда больше миловал, чем казнил. За
двадцать четыре года Генрих ни разу не
вторгся в чужие пределы и ни разу не покинул своих. Он оставил по себе чистую
совесть и безупречные балансовые
ведомости - неплохое наследство.
И неплохой урок для свежеиспеченной королевы Я дала обет усвоить его
целиком. Клянусь, в тот день в Хэтфилде
он явился рассказать мне это все. А я обещала помнить - помнить и следовать...
"Золотые слова - взять, удержать, сберечь", - говорят в народе.
Взять, удержать, сберечь...
Это - обо мне.
Я задыхалась от радости. Но хотя голова у меня кружилась, а душа
трепетала в эти первые минуты опьянения,
внутренний голос оставался трезвым и нашептывал: "Взять - самое простое; сумей
теперь удержать и сберечь".
В прозрачном ноябрьском воздухе я слышала свой собственный сбивчивый
голос - он доносился как бы со
стороны:
- Благодарение Богу! Это Его дела! Обнародуйте новость! Сообщите
императору Священной Римской Империи,
испанскому королю, английским послам, лорду Роберту Дадли, королям французскому,
датскому и шведскому...
Лорду Роберту Дадли? Как затесался он среди великих мира сего?
Не спрашивайте. Не знаю.
Жидкая грязь, на которой я стояла, пропитала чулки и холодила колени.
Вслед за гонцами в парк набился народ. Их
сиятельства встревожились: "Ваше Величество, ради всего святого, пройдите в
дом!"
Величество...
Есть ли слово слаще?
С большой галереи я смотрела на волнующуюся толпу, что запрудила двор, и
от полноты сердца не могла даже
плакать. Воздух гудел от колокольного трезвона, далеко на горизонте горел
сигнальный маяк, передавая от одной
сторожевой башни к другой весть о моем восшествии на престол. Служители
выкатывали из погребов бочки и бочонки,
обрадованные гуляки под гром здравиц распивали светлый искристый эль.
И вдруг посреди толпы чистый, высокий голос запел:
Молились мы в годину бед:
Господь, храни Элизабет!
Когда детей терзают плоть,
Даруй нам нашу Бесс, Господь!
В раю их дух, в могиле плоть;
Молитвам нашим внял Господь!
И тут я разрыдалась.
Дрожащая, бессловесная Кэт цеплялась за мою руку, Парри, окрыленная
видением будущего могущества,
вдохновенно тарахтела о платьях и драгоценностях, уборах и белилах, корсажах,
гофрированных манжетах и шлейфах в
сорок футов длиной. Каждый из моих приближенных ликовал по-своему. Эскам стучал
кулаком по ладони и цитировал
древних греков, казначей Парри орал по-валлийски, Чертей без стеснения рыдал то
на одном, то на другом плече
онемевшего, сияющего Вернона.
Вайн с горсткой слуг сдерживал в дверях напор охрипшей от криков толпы.
Впрочем, одного тихого человека
пропустили сразу.
- Моя милостивейшая владычица!
Преклоненные колени, строгий наряд, мягкая черная судейская шапочка,
сумка со свитками и актами - мой Сесил!
Смеясь и плача, я подняла его с колен.
- Мой дорогой, добрый друг!
Он тряхнул головой, улыбаясь пронзительными серыми глазами.
- К вашим услугам, мадам.
Его слова, его тяжелая сумка с документами, его рвение - все говорило об
одном.
- Ладно, сэр, - отвечала я, - раз так, служите мне изо всех сил!
Мы приступили в тот же вечер у меня в комнате, сдвинув колени у очага,
похожие больше на школьницу и
учителя, чем на королеву и ее советника.
- Перво-наперво следует замириться с Францией, мадам, покончить с войной,
- настаивал Сесил, - укрепить
границы - а для этого восстановить флот, - но ограничиться обороной. Ведь война
стоит денег, денег у нас нет, казна
истощена. Чтобы все это осуществить, ваша милость должны установить свое
правление через Тайный совет и далее через
судей, должностных лиц, судебных исполнителей и приставов, клерков и околоточных
надзирателей по всей стране.
Мне стало страшно. Справлюсь ли я со всем этим? Сама, одна?
Сесил, похоже, угадал мои мысли, потому что улыбнулся и добавил:
- Но первым делом ваша коронация!
Моя коронация!..
- С которой вам помогут члены вашего Тайного совета.
Члены моего Тайного совета...
Мои тайные советники...
Мои, мои советники...
Они ждали меня в большом сводчатом зале Хэтфилда, мои тайные советники,
усталые и сумрачные, с лицами
пустыми, белыми, словно пергамент, ожидающий моей подписи и печати.
Я вошла в алом с головы до ног, все на мне пламенело рубинами - от обруча
на волосах до пряжек на туфлях,
однако сама была бледна, как зимний рассвет.
Сердце мое замирало, к горлу подступала тошнота, когда я оглядывала ряды
коленопреклоненных мужчин: вот мой
двоюродный дед, лорд Говард, с ним юный герцог Норфолк, вот лорд-казначей Полет,
вот Сассекс, Дерби и Бедфорд, рядом
с ними Арундел, Гастингс и Шрусбери - эта троица неизменно сопровождала
Гардинера, когда сей добрейший епископ
являлся меня запугивать, вот Клинтон и Норфолк, Пембрук и Паджет, да, да,
Паджет, а рядом с ним эта гадина Рич - палач
Анны Эскью и орудие Ризли - хотя сам Ризли, слава Богу, счел за лучшее оставить
двор, - и все их присные, разряженные в
пух и прах, чтобы засвидетельствовать почтение королеве.
Кому из них можно доверять?
Тишина стояла гробовая, казалось, дрожал сам воздух. И немудрено!
Немудрено, что у смело глядящих лордов в
душе тряслись их благородные поджилки! Последний раз я видела их всем скопом,
когда они отправляли меня в Тауэр.
Могли ли и я, и они это забыть?
И все же забыть надо.
Я должна забыть, я, королева, - сейчас или никогда...
Я сжала руками резные львиные головы на подлокотниках - они были
холодные.
- Милорды, - начала я, - Господь свидетель, я скорблю о смерти сестры...
но Он возложил на меня это бремя, и я не
вольна отказаться. Мы все - рабы Божьи и должны быть покорны Его воле. И коли я
должна править, я буду править!
Если они ожидали услышать робкую зеленую девчонку, то они просчитались.
Кто-то шумно выдохнул, кто-то
испуганно сморгнул - да, это была сладкая месть. Я ликовала.
Однако мой долг - не мстить за прошлые обиды, а глядеть в будущее.
"Прежде всего подберите себе совет", - сказал
Сесил. При отце в совет входило двадцать лордов; Мария по слабости, а также из
желания угодить мужу, возвышая его
людей, раздула их число почти до пятидесяти. Слишком много - подсказывало мне
чутье. Мой совет будет меньше.
Кому можно доверять?
Все пятьдесят советников Марии стояли передо мной на коленях, с
непокрытыми головами, готовые по моему
слову вывернуться наизнанку. Еще бы, ведь место в совете или при дворе -
безусловно власть. А власть - это уважение,
уважение - это деньги, деньги - это власть, для тех, кого я пожелаю к себе
приблизить.
Кому можно доверять? Как поведут себя Дерби, Шрусбери, Арундел,
Нортемберленд, Уэстерморленд, великие
лорды Севера, католики до мозга костей, враждебные ко всему, что связано с
именем "Болейн", - станут ли они служить
женщине и еретичке? Я не могу разом прогнать всех Марииных людей. Но, быть
может, выход - разбавить их своими
родичами и единоверцами, ввести в совет моего двоюродного деда Говарда, кузенов
Фрэнсиса Ноллиса и Генри Кэри, столь
же крепких в новой вере, как эти лорды - в старой? Кого-то я могу возвысить сама
- Сэсил упомянул своего свояка, умного
законоведа и члена парламента, сэра Николаса Бэкона, - надо бы с ним
поговорить...
Кому-то из старых знакомцев придется уйти - тому же Паджету, этой
ядовитой жабе, Ричу!
А как с остальными?
Это не к спеху!
- Милорды, - промолвила я со сладчайшей улыбкой, - вы видите меня перед
собой - простую девушку, Божью
девственницу, руководимую нынче Им одним. Многолюдство порождает сумятицу - мне
нужен совет, с которым я сумею
сладить, маленький совет по моим скромным нуждам. И вскоре я его назначу.
К вашим услугам, милорды, я прибегну по мере надобности. Однако вам, сэр
Вильям, - я шагнула к Сесилу и взяла
его за руку, - я поручаю возглавить совет и, не щадя живота, трудиться на благо
мое и моего королевства.
Я знаю - вы неподкупны и всегда будете руководствоваться соображениями
полезности.
Знаю и то, что могу положиться на вашу деликатность, и обещаю вам свою.
Разрешаю вам вести переговоры по
своему усмотрению, здесь и за границей, с врагом и с другом, представлять меня
во всех делах. Облекаю вас
соответствующей властью.
Позже мой Сесил написал: "Тайны, сохраняемые меж принцессой и ее
секретарем, можно уподобить нежному
чувству влюбленных, скрываемому даже от друзей". Так оно и было: в важнейших
делах государства, как в делах любви, в
брачном союзе умов. Я знала, что его рассудительность, кропотливость,
изобретательность, преданность мне не изменят.
Теперь предстояло испытать его патриотизм - и мой...
Дом - начало всего: прежде наведи порядок в собственном доме.
Попивая сладкое золотое вино и жуя засахаренные вишни, я сражалась с
новой непомерной задачей: кто будут мои
приближенные дамы.
Первый шаг сомнений не вызывал: Кэт и Парри станут моими гофмейстеринами,
обер-фрейлинами,
хранительницами гардероба, августейших книг и безделушек, августейшего
спокойствия!
Что до остальных...
- Вам надо окружить себя дамами, миледи, и обязательно самыми лучшими! -
поучала Кэт, вполне освоившаяся со
своей новой ролью. - Вот, например, леди Екатерина Грэй, кузина вашей милости, и
леди Джейн Сеймур, дочь покойного
лорда-протектора, леди Анна Рассел, дочь герцога Бедфорда, - все добрые
протестантки, мадам, вполне достойные быть
рядом с королевой.
Екатерина, кузина Екатерина - тощая бледная лисичка, точь-в-точь
покойница Джейн, только без ее ума. Зато, надо
полагать, с гонором, еще бы, ведь теперь она старшая в роду! Мало радости
постоянно видеть ее рядом с собой, принимать
ее услуги днем и ночью!
И все же теперь она - моя очевидная наследница; она при мне выполняла ту
же роль, что я - при Марии. Лучше
пусть будет рядом, под присмотром, чем невесть где и невесть с какими мыслями.
Ладно, я согласна.
- Кэт...
- И другие ваши родственницы, мэм, хоть и дальние: свояченицы вашего
кузена Генри, сына Марии Кэри.
Урожденной Марии Болейн.
Да, я не забыла Генри. Я покажу миру, что родная кровь - это родная
кровь, добрая кровь Болейнов...
Кэт не унималась:
- У вашего двоюродного зятя, Фрэнсиса Ноллиса, есть две дочери, Леттис и
Сесилия, от вашей кузины, дочери
вашей тетушки Марии, и еще одна Мария - леди Мария Говард, дочь лорда Говарда,
вашего двоюродного деда...
Как она их всех помнит?
- Довольно, Кэт! Теперь ты обер-фрейлина, вот и выбирай кого хочешь, лишь
бы были молодые, здоровые,
пригожие и стойкие в вере... Только папистских гадюк я рядом с собой не
потерплю!
И это только начало. Предстояло еще разбираться с придворными и челядью,
постельничьими и дворецкими,
камеристками, лейб-гвардейцами и телохранителями...
А от Марии мне досталась чета придворных дураков - Вил и Джейн Сомерс,
отцовские карлики, итальянский
жонглер, две итальянские карлицы, Ипполита и Томасина, да еще арапчонок,
наряженный, как мартышка, в широкие штаны
и черную курточку с золотой мишурой...
Куда их всех деть?
Близилось обеденное время, и я чувствовала, что верный Сесил опять
расхаживает в галерее со своими бумагами.
Голова раскалывалась, в ушах звенело, все тело было натянуто, как струна.
Коронация, казна, воинство и флот, Испания и
Франция - волнами проносилось в мозгу. Но одна мысль господствовала над всеми.
Доскакал ли гонец до Норфолка? Из всех моих посланий европейским,
монархам это - самое для меня дорогое, его
везет гонец, посланный по моему личному приказу на самом резвом коне...
Сколько миль от Хэтфилда до Фрамлингхэма!
Когда его ждать?
Вечерний воздух лучился золотом и багрянцем, закат догорал, на небосводе
проступила бледная облатка луны.
Окрестный народ по-прежнему валил валом: кто предлагал товар, кто - услуги, кто
пришел просто порадоваться вместе с
нами. Но даже сквозь гул толпы я различила четкий, нарастающий звук, мерный
четырехтактный топот мчащегося галопом
коня.
А вот и он сам: огромный, безупречно-белый скакун с грохотом пронесся по
дороге и одним прыжком, словно
крылатый Пегас, перемахнул через ограду в парк. Лишь один человек в Англии может
совладать с таким скакуном,
отважиться на подобный прыжок...
А вот и он, в самую нужную минуту, о, Господи! Господи Боже, ведь это он,
у моих ног, целует мне руки...
- Ваше Величество!
Он плакал: по его тонкому, красивому лицу текли слезы... из глаз, которых
я уже не чаяла в этой жизни увидеть,
разве что во сне...
Он стал старше - смуглее, серьезнее...
...это был...
...это был...
...это был...
- Робин!
Мой Робин.
В залог своей любви он привез мне дубовые листья (знаете ли вы, что его
имя происходит от латинского robur -
дуб?). Дуб - символ Англии, символ крепости, символ верности и несгибаемости!
А я давно придумала и мысленно пообещала ему придворную должность,
идеальную должность для идеального
наездника.
И на следующий день, когда я выехала в Лондон, рядом со мной гарцевал на
белом жеребце новый смотритель
королевских конюшен. За нами ехал Сесил, слегка огорченный тем, что его лошадка
оказалась на двадцать дюймов ниже
Робинова скакуна и моей длинноногой кобылы.
Нас провожала тысячная толпа, и чем ближе к Лондону, тем она становилась
больше. А я сидела на золотистогнедой
кобыле в лиловом бархатном платье, пышном, словно распустившаяся пармская
фиалка, в венце из аметистов, с
развевающимся на ветру золотистым шарфом, и рядом с двумя такими мужчинами
чувствовала себя воистину королевой.
Однако на подъезде к Тауэру меня затрясло, как в лихорадке, из глаз
брызнули слезы. Здесь мучилась Джейн, здесь
умерла моя мать, здесь на глазах у Робина казнили его брата и отца, здесь я
готовилась прожить свою последнюю ночь. "О,
Господи! - рыдала я. - Многих наследных принцев низринули до здешних узников, но
мало кто из здешних узников,
подобно мне, возвысился до принцессы! Боже Всемогущий, Ты избавил меня, как
Даниила изо рва львиного; во всю мою
жизнь не устану возносить Тебе хвалу!"
А знаете, что отец Робина перед смертью был вынужден принять
католичество? Отречься от своей веры, стерпеть
унижение на глазах тех, кто пришел поглумиться над ним у ступеней эшафота, -
чтобы спасти от лютой смерти сыновей. И
все же старший, лорд Джон, сложил голову в темнице. Ему не было и двадцати двух.
Удивительно ли, что Робин ненавидит
папистов и льнет ко мне?
И в это Рождество в Уайт-холле Робин не упустил случая показать всем, что
папизм мертв.
"Ибо старая римская шлюха, - дерзко заявил он, - в последний раз задирала
юбки на этой земле!"
Поэтому мы устроили пантомиму в ярких нарядах и под развеселую музыку,
где попы и монахи выступили
жадными черными шутами, епископы - жирными свиньями и тупыми ослами, кардиналы -
волками, стригущими
простодушных овечек - народ. Славное получилось угощенье для испанцев, которые
еще оставались при моем дворе. У
Ферии глаза вылезли из орбит, словно его сейчас хватит удар, но пришлось ему
терпеть. Мы с Робином, спрятавшись за
моим веером, потешались над его смятением не меньше, чем над выходками ряженых.
А потом плясали, плясали, плясали
самую быструю, самую стремительную гальярду, какую когда-либо отплясывали при
дворе.
А что же Эми, грудастая смуглянка Эми, его жена!
Он не говорил, я не спрашивала, voila.
А потом была моя коронация.
Ш-ги-ш, я и сейчас их слышу: колокольный звон, пальбу, возгласы толпы:
вся Англия до хрипоты выкликает
пятисложное Е-ЛИ-ЗА-ВЕ-ТА!..
Я знала: мне следует венчаться на царство с такой пышностью, чтобы никто
не усомнился в законности моих прав.
Уже и так католики, и попы, и миряне, беспокоились и злились - тревожились за
свою власть и пугались возвращения
наших изгнанников, таких, как Эшли, муж Кэт, или мои кузены Ноллис и Кэри, тех,
кто при Марии бежали от гонений в
мирную Швейцарию.
- Вот, волки сбегаются назад из Женевы, этой выгребной ямы
протестантизма! - ярились они со своих кафедр.
В Рождество Господа нашего Иисуса Христа громогласный епископ посмел по
римскому обряду поднять Святые
Дары передо мною, своей королевой!
- Прекратите комедию! - рявкнула я на него.
Однако он не унялся. И я знала, что многие - кто шепотом, кто в открытую
- говорят, мол, я не та королева, потому
что прижита вне брака, а значит, престол должен перейти по линии старшей сестры
отца к шотландской королеве, моей
католической кузине Марии.
Поэтому я решила закатить такую коронацию, чтобы поразить своим
могуществом даже врагов. "Предоставьте это
мне, мадам, - уговаривал Робин, - и я, ваш церемониймейстер, явлю вас народу,
как ни ему, ни вам даже не снилось. Только
доверьтесь мне!"
И я согласилась.
Он хотел, чтобы все было самым лучшим образом, я же - чтобы все прошло
как можно скорее, и наши люди
сбивались с ног в попытке угодить нам обоим.
- Ваша милость, парча из Антверпена, пурпур из Браганцы, шелк цвета
слоновой кости из Китая...
- Мадам, честью ручаюсь, это паутинка, бабочкины крыльца, трепетание
мотылька, дыхание ангела!
Бог весть как им это удалось, но к середине января у Парри и Кэт были
готовы четыре церемониальных платья.
Дату назвал ученый астролог (его нашел Робин): он составил мой гороскоп и
пообещал мне долгую жизнь под знаком
восходящей - всегда восходящей Девы.
В назначенное утро Дева встала после бессонной ночи, но в том состоянии,
когда усталость пропадает и чувствуешь
себя бесплотной.
- Нет, не надо ничего взбадривающего, Кэт, ни вина, ни пива, мне ничего
не надо!
Взглянув в мои сияющие глаза, Кэт оставила меня питаться воздухом и
восторгами.
И впрямь, я словно плыла из Тауэра в Вестминстер, сперва во дворец, потом
в старое аббатство, где венчались на
царство и похоронены мои отец и дед. Через Истчип, мимо собора Святого Павла,
вниз по Ладгейт-хилл, вверх по Флитстрит,
по набережной вдоль Темзы меня несло по сплошной паутине, сотканной из
криков толпы, пения хоров,
колокольного трезвона, пушечной пальбы, грохочущей, как при конце света.
- Вы должны показаться народу, миледи! - объявил Робин.
И я показалась - парящая над толпой в платье из золота и серебра, в
паланкине, обитом белым атласом, на восьми
подушках белого атласа, расшитых золотом.
Золотом? Мы купались в золоте, мы ехали в золоте и по золоту. Я восседала
на раззолоченных носилках, под
златотканым балдахином, который поддерживали четыре лорда; даже мулы, которые
несли паланкин, были обвешаны
золотом - золотые уздечки, золотые попоны, золотая сбруя. За мной ехал Робин,
тоже в золоте, на черном скакуне, чтоб
оттенить безупречную масть моей молочно-белой кобылы, которую он вел за золотые
поводья на случай, если в ней
возникнет надобность.
Впереди ехала верхом многочисленная свита: придворные, судьи, духовенство
и чиновники.
Рядом со мной восседал на коне лорд-мэр с золотым скипетром, по другую
руку от него - герольдмейстер Ордена
Подвязки с золотой державой. Сзади шел лорд Пембрук с поднятым мечом
государства: на тяжелых, позолоченных зимним
солнцем ножнах сверкали бесчисленные жемчужины. Возле носилок маршировали
парламентские приставы, рядом -
королевские пенсионеры, рядом - лейб-гвардия в новых алых бархатных камзолах с
золотыми и серебрянными блестками,
позади - сорок моих дам, разодетых в парчу и багрянец, ибо мы перевернули всю
Англию, да что Англию, весь мир в
поисках всего самого лучшего!
И наконец, народ... О, мой народ, никогда я его так не любила! Тысячами,
десятками тысяч, с осунувшимися от
холода синими лицами, люди выстаивали под утренним снегом, в дорожном месиве,
чтобы приветствовать мой кортеж.
- Взгляните на ее милость! - рыдала женщина. - Взгляните на ее
благословенный лик!
- Долгой жизни и радости! Всех благ королеве Елизавете!
- Спасибо! - кричала я в ответ. - Вот увидите, я буду вам хорошей
королевой и госпожой!
На колени мне летели букеты и бутоньерки из сухих бессмертников, вереска
и тимьяна. Престарелая дама бросила
пучок розмарина. Розмарин - это для памятливости: как навязчиво этот запах
воскрешает прошлое! Бери, дружок, и помни!
Я оглянулась на Робина и по его глазам поняла: он тоже вспомнил.
- Господь да благословит Ваше Величество!
- Храни вас всех Господь, - отвечала я, - и спасибо от всего сердца!
- Благодарение Богу, что вы есть, госпожа!
Молитвы и благословения, приветствия и пожелания счастья сыпались золотым
дождем.
И золото, кстати, тоже - у Чипсайд-кросс лорд-мэр Лондона вручил мне алый
атласный кошель с тысячей марок
золотом. Однако лучший подарок - тот, ч
...Закладка в соц.сетях
