Жанр: Любовные романы
Спящая красавица
...о сына,
видя, как тот мгновенно смирился с неизбежностью. Он увидел его прежним,
быстро и собранно принимающим решения, без видимого сожаления. Это наша
общая черта, подумал Итан; иногда так ясно проявляется, что он мой сын.
— Ты мог бы пожелать мне удачи, — сказал Винс, стоя в дверном
проеме.
Гордость Итана сникла и слезы снова навернулись на глаза. Он подумал, каким
ребенком был Винс: самый красивый из всех его детей, раньше всех начал
ходить и говорить, у него была ослепительнейшая улыбка. Самый умный, самый
очаровательный, самый жадный.
— Держись подальше от молоденьких девочек, — сказал он.
Винс вышел.
Ярость бушевала в нем. Он пересек гостиную, прошел в столовую и рассерженно
обошел все комнаты в доме. И хотя не жил здесь с восемнадцати лет, но еще
думал об этом месте, как о доме, а теперь должен был оставить его навсегда.
И не испытал никакого сожаления ни о чем, кроме Тамарака.
Он был в ярости из-за Тамарака. Тамарак принадлежал ему, отец отдал ему его.
Итан забавлялся с Тамараком лет двадцать, разрабатывая его на свой лад.
Теперь наступила очередь Винса. У него были свои планы, бюджет, расчеты.
Итан не имел представления о размахе идей Винса: под его руководством
Тамарак должен был превратиться из маленького, приятного горного курорта в
город со скоростными шоссе, импозантными отелями и роскошными магазинами: в
сверкающую приманку для членов королевских семей и для самых состоятельных
прожигателей жизни со всего света; город, который дал бы все, что угодно,
тем, кто мог себе это позволить. Разумеется, город дал бы еще больше: он
стал бы рогом изобилия богатств для
Четем Девелопмент Корпорейшн
и, в
частности, для Винса Четема.
Таким был план Винса. Семья строила и другие планы будущей реорганизации
компании, в соответствии с которыми Чарльз становился президентом
Четем
Девелопмент
в Чикаго, когда Итан удалится от дел, а Винс — вице-президентом
Четем Девелопмент
и президентом
Тамарак Компани
. Все было решено; никто
не возражал, и деятельность Винса в последние два года была подготовкой для
его переезда в Тамарак. Он собирался сделать Тамарак самым захватывающим
проектом десятилетия, и вследствие этого, а также потому, что проект был бы
таким эффектным, он явился бы также трамплином ? хотя никто еще не знал об
этом — для превращения Винса в политика.
Но отцу потребовалось лишь полминуты и несколько слезливых фраз, чтобы
вырвать это у него из рук.
Он оставил дом Итана и автоматически повел машину на полмили дальше к дому,
где жила Анна, куда ездил дважды в неделю в течение почти двух лет.
Припарковав машину за квартал, как всегда, вошел в дом через боковой вход
сильной и уверенной от злобы походкой. Злость настолько захватила все его
чувства, что он не мог сосредоточиться.
Сука, — думал Винс, шагая
через две ступеньки по лестнице на второй этаж. — Чертова сука
. Но как
только он сделал Анну объектом своей ярости, его мысли перескочили на отца.
Негодяй. Выбросить, как какого-нибудь слугу. В холле наверху он наткнулся на
столик, лампа упала на пол и разбилась. Он бросил все как есть. Выгнал!
Своего собственного сына! Но его гнев уже переместился на Чарльза —
мягкотелый сукин сын; ничего не случилось бы, если бы тот стоял на моей
стороне и сказал всем, что она врала — и потом на Мэриан:
— Еще одна сука. Вступилась за нее. Две суки: моя чертова сестра и эта
другая.
Он добрался до комнаты Анны. Распахнул дверь настежь и ринулся вовнутрь. В
комнате было неестественно тихо. Кровать была застелена, книги аккуратно
расставлены на полках, окно закрыто. Ваза на столе, в которой всегда стояли
свежие розы, была пуста. Винс остановился посередине комнаты, между камином,
перед которым они лежали когда-то на мягком ковре, и кроватью, где девочка
раздвигала для него ноги по его желанию, и впервые был поражен мыслью, что
она, действительно, ушла. У него украли Тамарак и отобрали Анну. И то, и
другое принадлежало ему, и он лишился и того, и другого.
Снова ярость поднялась в его душе, неизмеримая и бессвязная, всеохватывающая
волна слепой злобы. Он набросился на подушку скамьи, ее любимое место, где
она сворачивалась клубком, швыряя подушки на пол, разрывая ее мягкие
игрушки, разбрасывая их по комнате. Он сорвал гардины, споткнулся и
разразился проклятиями, пытаясь вытянуть ноги из мягких складок, доходивших
ему почти до колен. Я бы душу из нее вытряс. Надо было убить ее. Он не раз
угрожал Анне, и та вела себя тихо почти два года. А потом все разрушила.
Чертова сука, я был слишком добр к ней. Слишком хорошо относился
.
Теперь он обрушился на кровать, сдирая цветастый полог, бледно-розовое
покрывало, шелковые подушки, простыни, он топтал их снова и снова, эта сука,
эта сука довела его до этого, поссорила с отцом, а потом исчезла,
ускользнула от него, от его члена...
— Винс! — закричала Мэриан. — Боже мой, Винс, прекрати!
Он застыл на месте, спиной к ней. В руках у него были смятые простыни.
Розовое покрывало выскользнуло из пальцев. В зубах был зажат угол подушки.
Он медленно бросил простыни и покрывало на кровать. Разжал зубы, и подушка
упала сверху. Потом заставил сердце биться ровнее, выпрямился и повернулся к
Мэриан.
— Не кричи на меня, Мэриан, — любезно сказал он, застенчиво
улыбаясь ей. — Я потерял контроль над собой; меня занесло. Извини. Не
знаю, что нашло на меня, эта ужасная неделя, я думаю, и потом я только что
поссорился с отцом и все бросил. Не представляю себе, как бы я работал на
него дальше, он просто невозможен, такой чертовски ограниченный в свои
преклонные годы. Так что я ушел и теперь оказался без работы, и наверное,
обвинил во всем Анну — бедную, грустную маленькую Анну, разве это не ее
вина, что она портит все, к чему прикасается? Я пришлю кого-нибудь, чтобы
навели здесь порядок, не беспокойся об этом, — он недоверчиво покачал
головой. — Просто не могу себе представить, что это на меня нашло.
Мэриан выглядела смущенно.
— Ты можешь быть таким милым, Винс, зачем же ты все это сделал?
— Что, моя дорогая? — вежливо спросил Винс.
? Все. Занимался... сексом... с Анной... О, Боже, Винс, как ты мог?
? Но, моя дорогая, я же сказал вам, что не делал этого. Я к ней не
прикасался. Она смущенная, несчастная девочка, которая рассказывает
ужасающую ложь, чтобы привлечь к себе внимание. Я удивлен, что ты до сих пор
этого не знаешь, Мэриан, ведь ты провела рядом с ней столько лет, — он
подошел к ней, отметив мимолетную тревогу, блеснувшую в ее глазах при его
приближении, и легко прикоснувшись к ее плечу, поцеловал в щеку.
— Самая ужасная вещь в мире — это когда человек не может рассчитывать
на свою семью.
— Мы были счастливы, — мрачно сказала Мэриан. — Мы были так
счастливы. А теперь Анна ушла, отец безутешен, Нина плачет, а Уильям ни с
кем не разговаривает, от Фреда никакого толку и я не знаю, что делать! Все
так запутано и я обвиняю в этом тебя.
Винс открыл дверь на боковую лестницу.
— Я знаю, что ты меня обвиняешь, — холодно ответил он, не
оборачиваясь. — Может быть, когда-нибудь я и прощу тебя.
И небрежной походкой выйдя из дома, направился к машине. Это должно было
потрясти ее; Мэриан не переносила, когда с нею говорили холодно и оставляли
ее без улыбки и поцелуя на прощанье.
Проезжая короткое расстояние до своего дома, он насвистывал марш. Дел
впереди было много, надо было составить планы, выбрать варианты, позвонить
кое-кому. О некоторых планах ему нужно было поговорить с Ритой. Он предпочел
бы держать ее подальше от всего этого, но со времени того проклятого обеда
жена была в ужасном настроении — она, фактически, не разговаривала с ним
вчера вечером, когда они приехали домой, — и ему никогда не удастся
вернуть ее в нормальное состояние, если оставить в неведении относительно
своих планов.
— Привет, киска, — сказал он Доре, подбрасывая ее кверху. —
Как ты провела день? Я получу свой поцелуй?
Дора хихикнула.
— Я не могу поцеловать тебя отсюда.
— Ну, ладно, — Винс опустил дочь пониже, ее личико оказалось
совсем рядом с его лицом. На какой-то миг ему показалось, что в этих глазах
и форме рта есть сходство с Анной, но, разумеется, знал, что ничего
подобного не было. Доре только пять лет, а Анна женщина. Он позволил Доре
оставить на его щеке влажный поцелуй, потом опустил ее вниз. — Где
мама?
— Наверху. Она делает уборку в шкафах. И занимается этим весь день.
— Весенняя уборка, — сказал развеселившийся Винс.
Хорошая
жена
, — подумал он. По той или иной причине она не разговаривает с
мужем, но старается, чтобы дом был в порядке.
— Останься здесь внизу, Дора, я хочу поговорить с нею. Посмотри
телевизор или еще что-нибудь.
— Ничего не показывают.
— Тогда займись чем-нибудь. Я не хочу, чтобы ты мешала нам.
Рита была в своей гардеробной. Все зеркальные дверцы шкафов на одной стене и
зеркальные выдвижные ящики на другой были распахнуты. Одежда лежала кучами
на полу и на двух бархатных стульях перед чередой зеркал в глубине комнаты.
Пышная белокурая красавица Рита десятки раз отражалась в зеркалах —
бесконечная череда Рит — в то время как она сортировала, придирчиво
осматривала, складывала и аккуратно раскладывала их одежду. Нет, не их
одежду, заметил Винс. Только свою.
Он сделал вид, что не обратил на это внимание.
— Я хочу поговорить с тобой. В кабинете.
— Я занята, — она рассматривала пуговицу.
— Ты можешь сделать это потом. Черт побери, не можешь же ты вечно
отказываться говорить со мной. Кое-что произошло, нам нужно принять решение.
— Я уже это сделала, — она сняла с вешалки блузку и завернула ее в
шелковую бумагу. — Сегодня вечером я уезжаю отсюда. Я и Дора.
Винс отступил назад.
— Отсюда? Что это значит?
— Это значит, что я ухожу от тебя, — она коротко взглянула на
него, и зеленые глаза скользнули по его лицу, полные, глянцевитые губы были
надуты, чувственно, как он все еще считал. Густая волна платиново-белых
волос, доходила почти до талии, а фигура была округлой и пышной, с изгибами,
в которые мужчина мог спрятать свое лицо и чувствовать себя одновременно
возбужденным и утешенным. Винс, который всегда насмехался над ее
куриными
мозгами
, как он выражался, и в течение двух лет был увлечен Анной, все еще
не мог оторваться от мягких округлых форм своей жены.
? Я ухожу, — сказала она. — Что еще это может значить?
? Ты никуда не пойдешь. Ты что, с ума сошла? У тебя есть дом и ребенок, есть
муж, и ты останешься там, где тебе следует быть, — он улыбнулся и взял
ее за руку. ? Вчера вечером ты расстроилась, дорогая, все мы расстроились.
Но ты была великолепна, поддержала меня и все сказала правильно. Я кое-что
купил тебе сегодня и собирался отдать тебе за ужином. Я думал, мы пойдем в
Ле Перроке
.
Она оттолкнула его руку.
— Мне не нужны никакие подарки и мы не пойдем ни в какие модные
рестораны. Тебе следует поэкономить деньги, Винс. Мы с Дорой будем стоить
тебе дорого. Это квартира и еще нам нужно купить...
— Какая квартира?
— Которую я сняла в Чикаго. Она на Лейк Шор Драйв, очень симпатичная.
Но нам придется заплатить за новую мебель; у них там невероятная рухлядь. И
потом летний лагерь для Доры и ее обучение в Латинской Школе.
— Дерьмо собачье. Ты сошла с ума. Ты никуда не поедешь и ясно, как
день, что никуда не возьмешь Дору. Она моя и никто ее у меня не отберет.
Рита снова повернулась к кучам одежды.
— Мой адвокат говорит, что ты можешь поговорить с ним об этом.
Винс уставился на нее.
— Когда это ты была у адвоката?
— Сегодня утром.
— Зачем?
— Для развода. Боже мой, Винс, какой ты сегодня несообразительный. Ты
всегда обвинял меня в тупости, но сам просто образец непонятливости. Не мог
бы ты подать мне этот чемодан? Тот, что на верхней полке?
Винс издал смешок.
— Может быть и упаковать его для тебя?
— Нет. Я сама... О, ты находчив, — она пожала плечами и
пододвинула к шкафу один из бархатных стульев, сбросив одежду на пол. —
Я достану его сама.
Винс посмотрел на изгиб ее ног, когда она стояла на стуле. Он провел по ним
рукой, ощутив прилив желания.
— Пойдем в другую комнату, там мы можем все уладить.
— Нет! Черт побери, Винс, не смей прикасаться ко мне.
Он просунул руку между ее ногами и попытался дотянуться до промежности.
— Слезай с этого стула.
— Я закричу! А Дора вызовет полицию. Я сказала ей сделать это, если она
услышит мой крик. Позвонит и скажет им, что меня насилуют.
Винс отдернул руку.
— Почему ты ей так сказала?
— Потому что ты изнасиловал Анну, — она опустила на пол чемодан и
поставила рядом еще два поменьше. И смотрела на него сверху вниз, сжав губы,
которые больше не были пухлыми. — И это продолжалось, не так ли? Снова
и снова. Думаю, она говорила не о каком-то минутном сумасбродстве и потом
прости-прощай. Анна сказала, ты заставлял ее делать всякие нехорошие вещи.
Делать! Вещи! Мы-то знаем, что она имела в виду, ведь так, Винс? Все твои
излюбленные штучки, те самые, которым ты учил меня. Не мимолетное
умопомрачение, когда ты слишком много выпил однажды вечером, о, нет, нет,
гораздо больше. Девочка говорила о многих вечерах и обо всей твоей
разлюбезной чепухе, да? Ты подонок, Винс, какой же ты бессовестный подонок.
Ты думаешь, после всего этого я останусь здесь? И думаешь, я допущу, чтобы
моя девочка находилась в одном доме с тобой после этого? Мы отсюда уезжаем,
с тобой нельзя жить. Я говорила твоим родным всю эту ложь о бедном ребенке,
чтобы ты позаботился обо мне; ты заплатишь мне за ложь. Будешь платить до
конца своих дней. Ты всегда считал меня дурой, ну, кто теперь в дураках? Кто
будет платить до конца жизни, потому что не смог держать свой хер подальше
от ребенка, запуганного им до смерти, и кому потом потребовалось
заступничество жены перед его семьей? Ты дурак, Винс. Когда-то я думала, что
ты умен. Но ты оказался самым глупым негодяем, которого я встречала в жизни.
Убирайся с глаз моих.
Он отступил назад, когда она спрыгнула со стула.
— Так что сегодня вечером я отсюда уезжаю. А мой адвокат позвонит тебе,
и, я думаю, мы найдем способ дать тебе возможность видеться с Дорой, потому
что ни в коем случае я не позволю тебе остаться с нею наедине. Так я сказала
моему адвокату. Он считает, что, вероятно, с этим не будет проблем, ведь
тебе не нужна реклама? Так он выразился. Как ты думаешь, он прав? —
склонив голову набок, она изучающе вгляделась в лицо Винса. — Я думаю,
он прав. — Рита открыла большой чемодан и начала складывать в него
аккуратные стопки одежды. — Убирайся, я не хочу разговаривать с тобой.
Ты мне больше не нравишься, Винс. Ты настоящее дерьмо. ? замолчав, она
продолжала заниматься своим делом. — Убирайся! — снова крикнула
Рита и хлопнула ладонью по полу. — Я не хочу тебя видеть!
Он ушел.
Весь день он откуда-то уходит
, — подумал Винс. Потом
спустился по лестнице и вышел во дворик перед главным входом. Машина была
оставлена на дороге, мужчина открыл дверцу и сел на переднее сиденье,
невидящими глазами уставившись в лобовое стекло. Надо было подумать,
составить план действий, принять решение. Но из ума у него не выходили
женщины.
Он был окружен гарпиями, решившими его уничтожить. Анна. Мэриан. Рита. И
Дора, которая вызвала бы полицию, если бы ее мать закричала.
— Папа! — позвала Дора с заднего крыльца. — Ты куда? Можно
мне с тобой?
Сзади на нее налетела Рита и увела в дом.
Винс завел машину. Рита получит только то, что его заставят заплатить, ни
пенни больше. И он будет видеть Дору когда захочет и где захочет, и найдет
способ забрать ее у сумасшедшей матери. И заберет Тамарак у своего отца. Он
мог бы и сам сделать это, но можно и найти кого-нибудь, чтобы проделать это;
и неважно, сколько времени это займет, он своего добьется. И всем им
припомнит, что они ему устроили.
Винс попытался свистеть марш, который насвистывал раньше, но ничего не
получилось. Горло пересохло, губы были сухими. Он сердито включил приемник,
покрутив ручку настройки, пока не нашел военную музыку: повернул регулятор
громкости на полную мощность, чтобы музыка заполнила машину. Потом освободил
проезд.
Мельком он подумал об Анне, проезжая мимо ее дома; вспомнил ее неловкое тело
и огромные глаза в тот первый раз в лесу. Потом изгнал ее из своих мыслей.
Ему не следовало думать о ней снова, она уже была забыта. Утратила всякое
значение. Он миновал множество подъездных путей и выбрался на дорогу. Через
пару лет ее не будет в живых. Даже если она и не умрет, то никогда не
вернется в семью, не посмеет, ведь никто не поверил ей. Они никогда не
увидят ее снова.
Он оставил свой дом позади, продолжая вести машину. Она утратила всякое
значение. Она уже была забыта.
ГЛАВА 5
Одиннадцать человек обосновались в доме на Пейдж Стрит в Хейт Эшбери. Здесь
они спали на детских кроватках, продавленных кушетках и на матрасах,
брошенных на пол. Дом, как и десятки других по соседству, когда-то был
элегантным, три его этажа были украшены зубцами на кровле, резными и
расписными деревянными панелями на каждом дюйме башен, мансард, карнизов и
оконных рам. В начале века здесь жила семья состоятельного банкира, звучали
детский смех, стук подков тонконогих рысаков и слышался шум балов,
продолжавшихся до рассвета. Но ко времени, когда здесь появилась Анна, (в
течение тридцати лет здесь были меблированные комнаты, сдававшиеся внаем с
пансионом) штукатурка осыпалась, широкие перила исцарапаны и расщеплены, а
канделябры изрезаны.
— Печальный упадок, — сказал Дон Сантелли, окидывая взглядом
дом. — Но туалеты в порядке, как и освещение, а местное привидение не
слишком враждебно настроено.
— Привидение? — спросила Анна.
— Адольф Свейн, банкир. Он построил этот, дом. Мы думаем, он недоволен
тем, что видит хиппи в своем особняке, поэтому заставляет отваливаться то
тут, то там куски потолка, а раковины засоряться; и половицы могут
провалиться под ногами, когда ты о чем-то задумался. Ступать осторожно и
легко — правило номер один. Правило номер два — не выглядеть испуганно.
Кажется, с этим у тебя проблемы.
Она метнула на него взгляд.
— Почему?
— Ты знаешь, почему. Чего ты боишься? Что кто-нибудь тебя найдет? Или что тебя никто не найдет?
— Это мое дело.
— Ну, я ведь спросил по-дружески. — Он обнял ее за плечи. —
Все проходят через это, попадая сюда. — Анна отшатнулась от
него. — Извини, — сказал он. И сделал нарочито большой шаг назад.
? Думаю, нам следует представиться друг другу по всей форме; потом, может
быть, мы и подружимся. Дон Сантелли. Кажется, при встрече я не говорил
этого. Обычно, мы не придаем значения фамилиям. Я твоей тоже не спросил.
— Анна Гарнетт.
— Гарнетт. Мне нравится. Это вроде бы драгоценный камень, да?
?Да. Вроде. — Это была фамилия ее матери до замужества; теперь Анна
взяла ее себе. Анна Четем исчезла где-то между Чикаго и Сан-Франциско.
Теперь она была Анной Гарнетт и останется ею до конца жизни.
— Ну вот, теперь мы знакомы, — сказал Дон. — Хочешь есть?
Она кивнула.
— Посмотрим, что здесь найдется.
Он был высоким и тонким, с черными волосами, стянутыми в конский хвост на
затылке, с глазами навыкате, с быстрой улыбкой и россыпью прыщей на лбу. И
уже два года жил в Хейт Эшбери, то в одном доме, то в другом с разными
людьми.
— Ищу место, где я мог бы хорошо себя чувствовать, — рассказывал
он, вынимая из холодильника пластмассовые коробки и накладывая овощи на
тарелку. — Кажется, теперь нашел; здесь много хороших людей.
Хлеб, — пробормотал он и отрезал толстый ломоть от диетической
бутылки. — Сок, — наполнил стакан и поставил все перед
Анной. — Ешь и отдыхай. У тебя нет других дел, как только быть
счастливой.
— Мне нужна работа. Я не могу ничего сделать, пока не найду работу.
— Прикуси язык, Анна. Здесь это поганое слово не произносят. Мы пришли
сюда, чтобы избавиться от всего этого. Работа — это для батраков.
— Но...
— А теперь послушай. Единственное, что нужно делать — это собирать
каждый месяц продовольственные талоны. Если они есть, ты плюешь на всякую
там работу, на твои нужды тебе хватит. Плата — двадцать пять баксов в месяц
с человека, с питанием дороже, где-то пятьдесят, одежда у тебя есть, так
ведь? Так что же тебе еще нужно?
Анна пристально посмотрела на него.
— Но все работают.
— Но не здесь. Ты говоришь об этом ужасном месте, из которого
вырвалась. Здесь ты занимаешься тем, что тебе нравится. Познаешь себя и
узнаешь, что же на самом деле важно в жизни. Тебе не нравится еда?
— Ну, не найдется ли какого-нибудь мяса или чего-нибудь...
— Я такое дерьмо не ем, — любезно ответил он. — Я убежденный
вегетарианец. Но здесь у нас проблем нет, никому нет никакого дела до того,
что ты делаешь, пока ты не пытаешься обратить других в свою веру, и
заботишься о самом себе. Сегодня сделаем ради тебя исключение. У Барби есть
баночка тунца, она не будет иметь ничего против, если я тебе дам немного,
чтобы помочь почувствовать себя здесь, как дома. Когда-нибудь вернешь ей,
ладно? — он открыл банку консервов и вытряхнул рыбу на тарелку
Анны. — Нормально?
Она кивнула.
— Спасибо. Если ты не работаешь, то ходишь в школу?
— Нет, это неинтересно. Я отвратительный студент; ненавижу, когда мне
говорят, что есть только один правильный путь, и я цепенею на экзаменах и
тестах. Отец предлагал мне сотню баксов за каждое
отлично
в моей учетной
карточке. Я сказал ему, что это жалкие гроши.
— Почему?
— Потому что каждое
отлично
должно было стоить восемь — девять тысяч.
Потому что я ведь работал, верно? А сотня баксов за
отлично
— это же
гораздо ниже минимальной заработной платы, если представить себе время,
проведенное в школе и домашнюю работу. Я был совершенно разочарован этим
типично капиталистическим поступком отца, который попытался лишить меня
достойного уровня жизни; и потом им с матерью не нравилась моя прическа или
одежда, или друзья или что я курю марихуану, или что не рассказываю о своих
делах. А мне не нравилось, как осторожно они относятся к своей жизни, все
планируют прежде чем пошевелиться, чтобы знать конец действия до его начала.
Мне же хотелось романтики, тайны и неожиданной страсти. Поэтому у нас
происходили всякие кризисы, много криков и слез, вот я и ушел и оказался
здесь. Я играю на гитаре на углах улиц, разговариваю с прохожими и учу их
лучше относиться к самим себе. Жизнь — это обуза для большинства людей, но
не для меня. Я лежу на солнышке и принимаю каждый день таким, как он есть, я
никогда не знаю, что случится завтра. Такой и должна быть жизнь. Давай
найдем место, где ты будешь спать. Наверное, лучше всего на третьем этаже,
меньше народа. Здесь наверху нет ванных комнат, но есть две на втором и одна
на первом, а договориться с ребятами всегда можно.
Он взял ее чемодан, и Анна пошла за ним на второй этаж, а потом по узкой
лестнице, похожей на чердачную, на третий.
— Давай-ка мы тебя устроим, — сказал он, — ставя чемодан на
голый матрас. Он принес пустую картонную коробку. — Похоже твои шмотки
сюда поместятся, если это все, что у тебя есть. — он начал открывать
чемодан.
— Оставь его в покое! — выпалила Анна. Он отодвинулся.
— Извини, я только хотел помочь.
— Я не люблю, когда трогают мои вещи.
— У-у, — мягко протянул он. — Мы здесь многим делимся. Тебе
следует об этом подумать. — он повернулся, чтобы уйти. — Не
торопись, устраивайся потихоньку, мы здесь время не набл
...Закладка в соц.сетях
