Жанр: Любовные романы
Юная грешница
... Он вскрыл ногтем конверт, нахмурившись, прочитал письмо, затем перечитал еще
раз, посмотрел на меня и улыбнулся. Это была его особенная улыбка, похожая
на тайну, на солнце, под которым могла греться только я.
— Спасибо, милая моя, — сказал Джо. — Но мне это не нужно.
— На случай, если нас поймают, — коротко пояснила я. — Но это
нежелательно.
— Мне это не нужно, — повторил Джо. — Не поможет.
— Ты прекрасно знаешь, что поможет. Он сделал движение, чтобы порвать
письмо, но я выхватила листок из его рук.
— Нет, — резко сказала я. — Если ты так считаешь, письмо
останется у меня.
— Поступай, как хочешь, дорогая. Я просто ничего не хочу с ним делать,
Джо внимательно посмотрел на меня. — У тебя вся жизнь впереди, —
грустно произнес он. — Если нас поймают, я не хочу, чтобы тебе ее
испортили. Я знаю, что делаю, не месяц, не день и не час. Ты не должна
считать меня ребенком.
Я любила его. Я любила его так, как никого никогда уже не полюблю, несмотря
на то, что говорит доктор Сара. Но тогда я только спрятала письмо на место,
поцеловала Джо в нос и вышла из номера.
Когда он назвал мне номер нашего абонентского ящика, я вдруг поняла, что ему
пришлось приезжать сюда раньше одному, без меня.
Джо ездил в город позавчера.
Именно тогда он выбрал отель, зарезервировал по телефону номер, снял
абонентский ящик. Причем последнее Джо сделал очень просто, наняв
пятнадцатилетнего цветного паренька, выглядевшего
честным
. Он позаботился
еще кое о чем. Мальчишка оказался не очень сообразительным. Звали его Элмер.
Я никогда его не видела, но он ждал каждое утро почту, встречался с Джо и
передавал ему все. Я рассчитывала, что Эллиот не обратится в полицию. Но Джо
был прав — ничто не могло остановить его, и он вполне мог обратиться к
частному сыщику. Если отчим поступил именно так, если кто-то станет
наблюдать за нашим ящиком в день, когда придут деньги (если они придут),
Элмер окажется ложной ниточкой. Хотя и не надолго.
Паренек был настолько глуп, что никто не воспринял бы его иначе, кроме как
подставку.
Все было глупо, совсем по-детски, в плане было полно дырок, как в
швейцарском сыре, но в этом-то и заключалась сила моего плана. Я знала
Эллиота и маму. Я была почти уверена, что они не станут нарываться на
неприятности. Думаю, тут мы с Джо мало чем рисковали. Я все рассчитала.
Если бы я попыталась разыграть все хитро, так сказать, профессионально, у
нас не было бы ни одного шанса. С математической точки зрения, наибольшая
вероятность успеха у глупых преступлений. Если не верите, спросите у любого
частного детектива, например, о наиболее верных способах убийства. И он
скажет вам: подкараульте свою жертву на Таймс-Сквер, ударьте ее по голове
тупым предметом и убегайте. У вас будет больше шансов скрыться, чем если бы
вы готовили преступление в течение нескольких месяцев.
Мы подошли к ближайшему почтовому ящику и остановились перед ним, Джо держал
письмо. Я взяла его, приоткрыла щель ящика и бросила туда запечатанный
конверт.
Все. Теперь мы приступили к делу. Неважно, что происходило раньше, но с
этого момента мы должны были выдержать гонки до конца. Вернуть письмо уже
невозможно.
Признаюсь, в какой-то момент меня тогда охватила настоящая паника,
отвратительное ощущение в животе. Я смотрела на небольшой сине-красный ящик,
в котором находилось наше будущее. Потом Джо взял меня за руку и повел к
отелю.
— Я устал, — сказал он. — Уже второй час. Но Джо не выглядел
усталым. Я улыбнулась ему.
— Это романтично, — произнесла я. — Я даже не проголодалась.
— Номера обслуживают до двух часов. Потом буфет закрывается.
Мы вернулись в отель и заказали два сэндвича. Джо нужно было возвращаться к
Марии.
Глава 6
Я проснулась в два часа дня с одолевающим меня тяжелым чувством, вызванным
слишком продолжительным сном и голодом. При свете маленькая спальня
выглядела еще хуже. На столике лежала записка от Джо, прожженная сигаретой.
Внутри, слава Богу, лежала свернутая пятидолларовая купюра. Текст был очень
простым:
Дорогая, помни, это все, что ты можешь истратить. Обожаю тебя.
Джо.
Я приняла душ (поверьте, в крошечной грязной ванной это было совсем не
забавно), намерзлась под водой неопределенной температуры оделась, накрасила
губы и посмотрела на часы. Три. Я положила пять долларов в сумочку вместе с
десятью долларами, которые достались мне как шальные деньги за последние два
года, и приготовилась таким образом к первому субботнему дню и вечеру в Нью-
Йорке.
Я быстро вышла из номера, услышала щелчок замка на двери и спустилась по
лестнице.
Фойе (мрачное, покрытое линолеумом пространство с облупившимися
хромированными стульями и софами, обитыми грубой, засаленной материей,
которая как бы кричала:
Не садитесь на меня!
) было пустым. Я подошла к
конторке (она больше напоминала клетку банковского клерка или в моем
представлении вход в тюрьму) и сдала ключи маленькому лысоватому человечку.
Тот даже не взглянул на меня.
Мне требовались кофе, зубная щетка и еще кое-какие мелочи. Я переступила
через порог отеля и шагнула в настоящую печь.
В Нью-Йорке царило позднее лето. Тротуар вонял смесью выхлопных газов,
запахов людей, раскаленного асфальта, и все это ударило мне в ноздри, как
раскат грома. Воздух был влажным, и я мгновенно вспотела. (Мама сказала бы:
Начала пылать
.) Люди казались усталыми, заторможенными от жары, вялыми,
обиженными и старались скрыться от тяжелого солнца в тени и прохладе. Я
толкнула дверь находящейся по соседству с отелем аптеки и вошла.
Внутри никого не оказалось. Я купила зубную щетку, взяла вареное яйцо,
чашечку кофе и села за столик.
Меня охватило огромное возбуждение. Вот о чем я мечтала, чего ждала, что
запланировала. Ощущение было раздражающим.
Я выпила кофе (точнее, помои) и с трудом проглотила яйцо.
Тост оказался сырым.
Затем я откинулась на спинку стула и закурила. Впервые я курила так рано, но
вкус сигареты был приятным. Любой вкус показался бы приятным, если бы он
забил вкус только что проглоченного мной завтрака.
Затем я почувствовала себя одинокой.
Позвольте мне объяснить ситуацию, потому что маленькое, отдельное
предложение не выражает того, что я имею в виду. Меня звали Джоан Смит. Джо
сказал, чтобы я всегда по возможности пользовалась своим именем. Тогда не
выдашь себя. Опасно, когда тебя назовут фальшивым именем, и ты не
отзовешься. На Джоан я реагировала нормально, вполне естественно. Но факт
оставался фактом: я потеряла свое имя, а с ним все, что оно значило.
Я никого не знала, но что еще хуже, не могла ни с кем познакомиться. Мне
нужно было оставаться в тени, в абсолютной тени. Я понимала, как это важно.
Я не могла никому улыбнуться, не могла ни с кем поболтать, даже не могла
быть человеком. Мне требовалось постоянно следить, не делаю ли я что-нибудь
необычное, что-то выделяющее меня среди миллионов мечущихся существ в
горниле огромного города.
Куда бы ни пошла маленькая Джоанни, туда шел огромный... ноль. Я не могла
издать ни звука, повернуть голову на улице... если не хотела попасть в
тюрьму. Я была в бегах (кажется, это так называется) и, должна признаться,
являлась забавной преступницей.
У меня была уйма свободного времени, но от мысли о возвращении в крысиную
нору бросало в дрожь. По крайней мере, не сейчас, пока что-то не
определится, не примет некие формы в моем сне перед тем, как он не
разрушится окончательно.
Не раньше приезда Джо.
Моя сигарета почти догорела, и тут вдруг случилась странная вещь, Я
попыталась вспомнить лицо Джо и не смогла. Я знала, что он существовал, но
не могла вспомнить, как выглядел. Мне вспоминались аккуратные мускулы его
спины, рук, прикосновение нижней губы во время поцелуя, но я не могла
вспомнить, например, цвет глаз, форму губ, форму ладоней (хотя я знала,
насколько особенными они казались мне с самого начала). Я не могла
вспомнить, как выглядел Джо, отчаянно старалась, сидя на потертом кожаном
сидении в аптеке, но не могла. Когда ярость стала закипать во мне, я начала
плакать слезами бессильной злобы, пытаясь вспомнить внешность своего
любимого. А он все удалялся от меня в туман, уменьшался, пока от него не
осталось почти ничего ничего, за что я могла бы зацепиться, ничего, что
могла бы считать своим. В конце концов передо мной оказался лишь
бессмысленный, переполненный, горячий и шумный внешний мир.
Я несколько минут беззвучно плакала над грязной чашечкой из-под кофе, затем
заплатила сорок центов, оставила десять центов сверху (нехватка денег была
для меня новым явлением, и оно мне совсем не понравилось) и ушла. На улице я
остановилась, не зная, чем заняться.
Я решила купить пластинку. Слушать ее мне было не на чем, но одной из моих
первых покупок — после выкупа обязательно станет приличный проигрыватель.
Разлука с моим ящиком разбила мое сердце. Я слышала о магазине Сэма Гуди и
направилась в сторону Сорок девятой улицы и Бродвея, предварительно заглянув
в телефонную книгу.
Я устала, но все равно шла. Бродвей в пекле оказался не очень
привлекательным. Я вдруг почему-то почувствовала себя мучительно голодной и
купила себе два хот-дога, но съесть их не смогла. Я заплатила и вышла,
сопровождаемая удивленным взглядом кассира.
Кстати, со мной еще кое-что происходило. На меня смотрели мужчины. Так, как
никогда не смотрели. Словно все случившееся со мной за последнюю неделю было
написано на моем лице. Я чувствовала взгляды и за всю прогулку услышала
(сама подсчитала) пять свистков. И это не имело отношения к моему внешнему
виду — не такая уж я сексуальная.
Может, мне не стоит это говорить... но я понимала. Думаю, каждая девочка
понимает, если хотите знать. Я не выглядела счастливой, я была грустной. Что-
то навсегда покинуло меня; и я... изменилась... и теперь уже никогда не
стану прежней. То, что я потеряла, ушло, может, это и к лучшему.
В магазине Гуди было полно народу и жарко. Мальчик, помогавший мне, вел себя
как-то странно... Я так и не поняла, в чем именно заключалась эта
странность.
Я ничего не покупала и просто стояла рядом с молодым человеком лет
восемнадцати в очках (тяжелые, в роговой оправе) на маленьком носу,
просматривавшим альбомы с выражением огромного и безнадежного желания на
лице. Я никогда не слышала так много музыки и, конечно, впервые
познакомилась с Высоким Качеством. Это была сенсация, и мое желание
приобрести хороший проигрыватель еще больше возросло. Стерео — это для меня!
Хотя и не нужно включать его так громко. Потом я ощутила жажду и, выходя из
магазина, осторожно оглянулась в поисках молодого человека в очках. Видимо,
он уже ушел. Мне почему-то стало грустно.
На улице я вцепилась в свою сумочку, зашагала вперед, пересекла Бродвей,
нашла Седьмую авеню и двинулась по жаре, надеясь добраться до Центрального
Парка. Там я могла расслабиться на одной из скамеек, посмотреть на закат
солнца и решить, где потратить на обед свои четыре доллара.
Джо не приедет до восьми часов.
Я даже не думала о письме с требованием выкупа — забавная вещь. Все уже было
сделано — конверт опущен в почтовый ящик, и это в общем-то являлось сейчас
самым важным. Остальное могло подождать.
Позже, поверьте мне, я встревожилась. Но не в этот первый субботний вечер.
Я вошла в парк и села. Краснолицый мужчина медленно развернул газету,
издавая ворчливые, протестующие звуки уголком губ и все время поглядывая на
меня глазами-бусинами, спрятанными в складках его лица, очевидно, ожидая
моего кивка или одобрительного жеста.
Справа от меня худая, эмоциональная итальянка ела чесночную колбасу и тяжело
дышала. Сказанного достаточно.
Через некоторое время солнце начало опускаться, и пять лебедей на
замусоренной поверхности прудика напротив меня (там, вероятно, глубина была
не больше фута, и огромные блестящие каменные глыбы на берегах траурно
смотрели в ослепительное небо, словно протестуя против этого неожиданного,
нежелательного взгляда внешнего мира) медленно прокладывали себе путь, даже
не поворачивая ни к кому головы. Они держали клювы с каким-то отчаянным
видом, словно им было очень жарко, но они не позволяли жалеть себя.
У меня не было их гордости. Когда тени сгустились, и некоторая свежесть
спустилась на город и парк, я опять ожила. Девушка справа закончила есть,
рыгнула разок, озарила меня улыбкой и, слава Богу, ушла. Толстяк слева
поэтически храпел в надвигающихся сумерках.
Через некоторое время стало достаточно прохладно, чтобы двигаться. Я встала
и потянулась. Настало время обеда.
Я не ощущала голода, но нужно было чем-то заняться. Я вышла из парка и через
минуту снова оказалась на улице (теперь кое-где уже горели неоновые вывески
ресторанов). Здесь жара еще не улетучилась. Город накопил ее за день и
теперь извергал через асфальтовую пасть прямо мне в лицо... Я совсем
измучилась.
Передо мной оказался Карнеги-Холл.
Руджеро Риччи
— гласила афиша.
Барток,
Концерт для скрипки
. Казалось, смотревшему на меня с цветной афиши мистеру
Риччи было как-то не по себе. Даже в такой жаре я почувствовала волнение.
Мне никогда не приходилось бывать на концертах. Сейчас музыкант смотрел на
меня. За два доллара я могла послушать живую музыку.
Может, Джо поведет меня на концерт? Мне так хотелось пойти туда. Я
решительно отвернулась, и тут кто-то сказал:
— Привет.
Я обернулась, словно меня ударили. Парень, смотревший на меня, смутно
показался мне знакомым, и через несколько секунд я его узнала... Магазин
Сэма Гуди.
— У прилавка с пластинками, — напомнил он. — Мы стояли там
рядом.
Думаю, я могла повернуться и уйти или бросить на него взгляд, который в
книгах из моровиллской библиотеки называется
холодно-презрительным
, но
ничего этого не сделала. Я чувствовала себя очень одинокой, и было приятно
поговорить хоть с кем-нибудь, даже с тем, кто пытался подцепить меня. Кроме
того, парень не знал, кто я такая, и никогда не узнал бы. Где же здесь
опасность?
— Да, — отозвалась я. — Я помню тебя. А где твои очки?
— Я в них только читаю, — он постучал себя по карману. —
Любишь музыку?
— Да.
— Идешь на концерт?
— Нет, — ответила я.
— Я тоже. Но очень хочу. Можно, я назову тебе свое имя?
— Хорошо.
Он довольно умный, подумала я. И симпатичный.
— Тед Лереби. Я в городе только второй день. Наверное, это нехорошо
заговаривать на улице с незнакомыми девушками.
Парень сильно растягивал слова. Как выяснилось позже, он приехал со среднего
Запада.
— Джоан, — представилась я. — Джоан Смит.
— Ну и жара.
Мы оба почти расплавились. Я согласно кивнула.
— Как насчет пива?
Ладно, пусть так. Уличное знакомство. Конечно, я должна была мило улыбнуться
и сослаться на неотложные дела, но я опять ничего этого не сделала. Мой
голос прозвучал как будто со стороны:
— Я люблю... голландское.
Парень улыбнулся, и через две минуты мы сидели за столиком нео-германской
пивной прямо напротив Карнеги-Холла. Я никогда особенно не любила пиво, но
сейчас проглотила большую кружку почти залпом, закурила, закашлялась,
отложила сигарету и взглянула на парня напротив.
Он был худым, очевидно, не очень состоятельным, но его одежда отличалась
чистотой, даже в такую жару, и, когда была новая, стоила немало.
Кожаный пиджак вряд ли подходил для нью-йоркского лета — хотя тут вряд ли
какая одежда являлась подходящей. Всем нам нужно было бы отправиться на
нудистский пляж.
Парень не дал мне особых шансов раскрыть рот. Кажется, я пыталась объяснить
ему, что я девушка не того типа, но он начал говорить сразу. У него были
большие, серьезные карие глаза и длинные, костлявые запястья, которые
вылезали из-под рукавов. Очевидно, ему требовалась новая одежда, но на нее
не было денег. И еще ему нужно было постричься.
— Слушай, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала, как я ценю
это. Знаешь, ты первый человек, с кем я заговорил за последние три дня. Я
имею в виду, по-настоящему заговорил. Я ехал в летнюю школу в Нью-Йорке, но
до сих пор еще ни одной не нашел. Увидев тебя у Гуди, я захотел поговорить,
но решил, что ты примешь меня за деревенщину. Я из Висконсина. Сюда меня
послали мои родители, Я надеюсь стать дантистом. Мой отец дантист. Мне
восемнадцать лет, а тебе? Хочешь еще пива? Я хочу. Страшная жара. Официант,
еще два пива, пожалуйста. Они называют эти большие стаканы кружками.
Надеюсь, ты не сочтешь меня грубияном, но ты очень симпатичная. Ходишь в
колледж? Нет, ты моложе. Школа, наверное. Твои родители разрешают тебе
ходить по вечерам на свидания? Любишь музыку?
Он наконец замолчал. Я не смогла вспомнить вопросы — так их было много.
Знаю, на бумаге слова Теда выглядят смешными, но на самом деле это не так. С
ним было так хорошо, так прекрасно, что это казалось невозможным. И я знала,
он никогда не причинит мне вреда, никогда.
Конечно, я не могла ответить на вопросы Теда, поэтому просто улыбнулась и
сказала:
— Расскажи мне о себе.
И он рассказал. Тед говорил постоянно, и через полчаса я знала о нем больше,
чем его мать действительно, больше, поскольку я уверена, некоторые вещи он
ей точно не рассказывал.
Я почти ничего не помню. Да это было и неважно: я имею в виду, Тед не
рассказал ничего необычного. Он и сам не был необычным. Я помню только его
лицо: худые, серьезные щеки, карие глаза, глядящие на меня и на стол,
большие, костлявые руки с розовыми мальчишескими суставами (я так и не
поняла, как они могли быть такими в страшной жаре) и голос, рассказывающий,
старающийся понравиться мне, радостный от того, что кто-то его слушает. Как
я могла остановить Теда? Как я могла сказать
нет
ему, когда он на улице
предложил мне выпить пива?
Через некоторое время он замолчал. У меня сложилось приблизительное
представление о благополучной семье, живущей в большом, немного запущенном
доме, полном любви и смеха, в маленьком городке в Висконсине, где отец Теда
практикует как дантист, и все соседи знают его, ходят к нему, болтают
холодными вечерами с матерью и сестрой Теда. Каждое его слово ножом
врезалось в мое сердце: потому что я хотела иметь такой дом, такую семью,
всегда хотела.
Но, думаю, Тед не подозревал, как он счастлив, или считал это само собой
разумеющимся. Когда ею рассказ подошел к концу, Тед взглянул на меня. Я
знала, что он уже немного влюблен. Подобное уже случалось со мной; в любую
пятнадцатилетнюю девушку, в которой есть хоть какая-то искорка, влюбляются
мальчишки. Но не так, не с такой беззащитностью и тоскливой невинностью. Мне
стало очень жаль Теда, но объяснить ему я ничего не могла. Только лгать.
Наконец он оплатил счет (хотя я протестовала), и мы вышли в кипящий вечер. У
меня оставалось всего десять минут, чтобы вернуться в отель, к Джо. Тед
остановился на углу улицы среди проходивших мимо пешеходов (все было отлично
— они обходили нас, словно мы были статуями) и положил руки мне на плечи.
— Джоан... когда я увижу тебя снова?
— Не знаю, — ответила я. — У меня много дел.
— Каких?
Я улыбнулась ему и ничего не сказала.
— У тебя есть молодой человек?
— Нет, — отозвалась я, чувствуя, что единственный шанс избавиться
от него, это выброситься в окно. Я могла сказать
да
. Даже если бы он не
поверил мне, это было бы намеком. Но я сказала
нет
.
— Тогда почему нет? Я тебе не нравлюсь?
— Очень нравишься, — ответила я, и если мой голос прозвучал резко,
то только из-за того, что я боялась опоздать и хотела узнать, как
развивались события после моего исчезновения. — Очень. Но я занята.
— Пожалуйста. Я буду ждать тебя на этом углу. В понедельник. В шесть.
Мы пойдем на концерт или куда-нибудь еще.
— Хорошо, — согласилась я, зная, что не приду на это свидание.
— В шесть, — я посмотрела на часы. — Мне надо бежать.
Я улыбнулась Теду, хотя тот не хотел уходить, повернулась и пошла, затем
обернулась, но он уже исчез, проглоченный городом. В Морнвилле я видела бы
его на протяжении квартала или двух. Но не здесь, среди миллионов жителей.
Когда я села на Бродвее в автобус, мне вдруг пришло в голову, будто Джо и
наш план не принадлежат реальному миру. И за целую неделю реальным являлось
только мое сегодняшнее свидание с этим парнем.
Когда я открыла дверь номера, Джо уже был там. Он стоял без плаща, спиной ко
мне, глядя в маленькое окно гостиной, и не повернулся, хотя замок щелкнул
довольно громко. Я остановилась в душной комнате, озадаченная, но Джо не
поворачивался.
— Привет.
— Где ты была?
— Гуляла.
— Ты опоздала на десять минут. Куда ты ходила?
— В центр, — я села на маленькую, туго обтянутую материей кушетку.
— Этого недостаточно, крошка. Джо наконец повернулся ко мне с
озабоченным, бледным лицом. Я никогда не видела его таким расстроенным. Он
никогда не называл меня раньше
крошкой
. Да и тон, которым это было
сказано, казался отнюдь не ласковым.
— Куда в центр? — мягко спросил Джо. — Я хочу знать точно,
что ты делала. Каждую минуту, каждую секунду. Говори, Джоан. Сейчас же.
Я заговорила. Я не знала, что случилось, но испугалась. Я рассказала ему обо
всем, включая пивную, но о знакомстве, естественно, умолчала. Это заняло
довольно много времени, поскольку Джо все время перебивал меня, спрашивая,
сколько времени я шла пешком, сколько пробыла в магазине Гуди, какие
пластинки смотрела, где находился прилавок. Мне стало ясно, что он сверял
мой рассказ со своими сведениями (конечно, я была права — ведь Джо много раз
заходил к Гуди).
Я сердилась все больше, но осознавала и свою вину, поэтому не огрызалась.
Наконец я все рассказала и достала из сумочки сигарету.
Джо смотрел мне в глаза несколько секунд, затем подошел и поднял меня на
ноги. Его руки вцепились в мое плечо, как клещи.
— Ты мне что-то не договариваешь, — сказал он. — Ты что-то
утаиваешь. Ты знала, что нужно прийти вовремя. Дай-ка, я посмотрю, сколько у
тебя денег.
Я взглянула на него и испугалась и разозлилась одновременно.
Я не успела ничего сказать, а Джо уже рылся в моем кошельке. Купюры и мелочь
рассыпались по тахте. Он быстро все пересчитал.
— Сколько, ты говоришь, выпила пива?
— Два. Я уже сказала тебе.
— Ты не могла заплатить меньше шестидесяти центов за кружку. Говоришь,
ты ушла с пятью долларами?
— Да, — ответила я. Было слишком поздно. Мне хотелось провалиться
под землю. Зачем я позволила ему заплатить? Зачем?
— Невозможно. Здесь слишком много денег.
— У меня всегда есть лишние деньги, — заявила я. — За
последние два года накопилось десять долларов.
Джо схватил сумочку, расстегнул молнию внутреннего отделения и достал оттуда
аккуратно свернутую десятку.
— Эти? Ты не притрагивалась к ним. Он запихнул деньги обратно в сумочку
слегка дрожащими пальцами и повернулся ко мне.
— Кто это был?
— Не знаю...
— Кто заплатил за твое пиво? Или ты все же не пила его?
— Да, — услышала я свой голос, словно со стороны. — У
витрины.
— Где?
Я начала объяснять, но Джо скорчил гримасу, будто его пронзила острая зубная
боль.
— Шлюха, — сказал он. — Не хочу слышать никаких извинений.
Джо начал плакать.
Я хотела подойти к нему, обнять, но сейчас он казался каким-то чужим, и мне
теперь было не только страшно... Я почувствовала себя одинокой. Мои мосты
сожжены — между мной и невероятным ужасом неизвестности стоял этот бесшумно
плачущий человек с перекошенными губами. Спустя мгновение он закрыл лицо
руками.
Я докурила сигарету и ничего не сказала. Мне нечего было сказать. Я решила,
что мне лучше скрыть свою историю. Что бы ни случилось, лучше скрыть. Джо
руководствовался лишь смутными подозрениями, хотя я не понимала, откуда они
у него взялись.
Через несколько минут он перестал плакать, подошел к графину с несвежей
водой, стоящему на заляпанном столике, выпил целый стакан, сел в кресло и
посмотрел на меня.
— Ты действительно сказала мне правду?
— Да.
— Хочется в это верить, — произнес Джо. — Я очень хочу верит
...Закладка в соц.сетях
